Все записи
11:29  /  24.04.17

3688просмотров

У мальчика было детство

+T -
Поделиться:

У мальчика было детство, и начиналось оно здесь. Вот длинный металлический стол, скамьи по обе стороны, живая тень, которая ложится от могучих тутовых деревьев, колонка с бетонною оградой, дом, тогда большой, а теперь маленький и хворый, и дальше, вокруг дома — слева, справа, позади — голоса, запахи и солнце.

Баку.

Сидеть вечером взаперти было кощунством. Жара спадала, и жизнь потихоньку спускалась во двор. Взрослые садились за стол, ставили самовар, раскрывали нарды:

— Шеш-гоша, сосед.

— Аллах милостивый, он с меня последнюю рубашку снимет!

Мужчины бросали кости, женщины смотрели, а дети ползали по скамейкам, забирались под стол, карабкались на деревья и думали, что будут жить вечно: всегда, сколько отпущено миру, будут перекатываться с деревянной дробью игральные кубики — и, и, и, ну, милые, ну, — одаривая внезапным дублем, с победным треском будут шагать по доске белые шашки и всегда, всегда будет таять в воздухе и снова сгущаться дымный аромат чая с мятной поволокой.

 

Отец мальчика был и не был одновременно: существовал, но далеко, за пределами видимого. Он обитал на севере, в чужой, другой, занесённой снегом стране, где мужчинам, которые оставляли своих жён с детьми жить своей отдельной жизнью, платили большие деньги. Он приезжал раз, в лучшем случае два раза в год, а в остальное время давал о себе знать лишь короткими телефонными звонками да пачками сухих, шершавых банкнот, которые пересылал через других таких же исчезнувших и раз в год домой возвращающихся мужчин.

Мальчик знал имя отца, помнил его лицо и боялся его голоса.

Началом и концом мира, его алифом и йа, была для мальчика мама. Это она показывала, что день бел, а ночь черна; пекла праздничную пахлаву в день весеннего равноденствия и варила траурный хедик в день смерти имама; хвалила за послушание и наказывала за провинность. Это она садилась по вечерам играть с соседями в нарды.

— Давай, сестра, только смотри не жульничай.

— Побойся бога, Али, никогда в жизни я не жульничала. Всё будет честь по чести. Но если проиграешь, — говорила она, подмигивая сыну, — будешь завтра нам всем жарить шашлыки. Мясо я куплю и замариную сама. С тебя — стоять у мангала.

— Шашлыки! Шашлыки грядут! Тётя Фарида обещала шашлыки!

Поднимался всеобщий гвалт. Сосед, оглядевшись, улыбался:

— Если шашлыки, то знай, что я заранее проиграл, сестра.

— Нет, — обижалась мама. — Сражайся как подобает.

Она вдыхала полной грудью, дула в горсть, бросала кости — и ставили на следующий вечер мангал, жарили баранину, натягивали меж деревьев клеёнку и всем миром трясли тутовники, навлекая южноягодный дождь. Плоды — чёрные, белые, мягкие — падали на скатерть и бились в сладкую кровь. Дети хватали их и ели прямо так, жадно, причмокивая. Раздолье, правда, длилось недолго, потому что откуда ни возьмись появлялась вдруг Бойукханым, самая старая и строгая женщина во дворе:

— Ну-ну, кыш, насекомые, кыш, — кричала она, разгоняя пир. — Остальное — на варенье и пирог. Глянь, как набросились-то, а. Будете дристать всю ночь!

— Дристать, дристать, она сказала: дристать, — мелкие в восторге бросались кто куда, повторяя смешное слово.

— Бойукханым, сколько раз вас просили, не выражайтесь, пожалуйста, при детях.

— Да что я такого сказала, — изумлялась старуха, зачерпывая ягоды ладонью. — Я и сама буду дристать! Созрела хоть шелковица? Вкусно?

 

Три подъезда, четыре этажа, тридцать шесть квартир — и ни одного мальчика: только он, и всё, конец, катастрофа; все остальные — девочки. Нет, был ещё, конечно, великан из второго подъезда, но он не в счёт: во-первых, ему давно стукнуло семнадцать, так что он получался уже как бы и не мальчик, а во-вторых, он был дурачок, все это знали: сидел себе целый день на подоконнике и жевал мятую газету — толку от такого!

Итак, мальчик наш был один-одинёшенек и — и, чтоб не помереть с тоски, вынужден был якшаться с девчонками. Здесь надо признать ради справедливости, что эта своего рода единственность, хотя и обрекала на унизительную дружбу с людьми в юбках, но давала вместе с тем и важные преимущества: например, он мог сам выбирать, с кем из них общаться, а с кем — нет. 

Среди всех девочек, живущих в доме, больше всего ему нравились сестрички-косички из первого подъезда. Айнур и Гюнэш. Луна и Солнце. Они заплетали волосы, знали смешные считалки и были ужасно хорошенькие, особенно старшая. Каждый день они придумывали новые игры: сегодня — догонялки, завтра — прятки, послезавтра — вышибала, послепослезавтра — 

Жизнь рядом с ними сверкала весельем, а без них меркла и превращалась в чепуху. В дни, когда девочек не отпускали гулять, даже пятнашки с мячом — благословенные пятнашки с мячом — навевали вдруг безнадёжную тоску. Все любили сестричек и все их боялись потерять.

— Айнур, Гюнэш, — кричала им, бывало, мама из окна. — Идите кушать!

— Мы не хотим... Мы не голодные...

— Марш домой!

— Мама, ну пожалуйста...

— Тётя Роза, — вступались остальные. — А можно они хотя бы по очереди пойдут есть?

— Это ещё зачем? Мне что, два раза стол накрывать?

— Ну пожалуйста, тётя Роза! Когда заходит Солнце, восходит Луна. А когда заходит Луна, обязательно должно взойти Солнце. Нельзя, чтоб на небе было совсем пусто. Ведь так устроил великий Аллах! Вы же не хотите противиться Его воле?

— Ах вы маленькие засранцы, — начинала выходить из себя тётя Роза. — Если они сейчас же не сойдут с небосклона и не придут домой жрать, клянусь Пророком, вы не увидите их ещё целую неделю!

— Хорошо-хорошо. Не сердитесь, пожалуйста, тётя Роза. Пусть поедят. Только не очень долго, ладно?

— Домой, я сказала!