Все записи
19:46  /  6.06.18

440просмотров

«Чехов» в доме Чехова

+T -
Поделиться:

В половине шестого подъём и короткая перекличка: «Встал!», «Встала!», «Доброе утро!», «Я проснулась!», «И я!», «И я!». Все двадцать четыре участника чата — от Аркадиной и Раневской до Федотика и Родэ — открыли по звонку глаза. Счастливый, долгожданный день! Быть может, ради этого дня и затевался два года назад наш сумасшедший эксперимент. «Чайка», «Вишнёвый сад» и «Три сестры», три чеховские пьесы, сложенные вместе в один спектакль, едут в мелиховскую усадьбу. Да. Где же играть «Чехова» как не в доме Чехова?

В полседьмого все в театре, ровно в семь уже автобус. Тянутся и тянутся по Садовому кольцу от театра к остановке люди с белыми кофрами. Наталья Ивановна и Ирина Сергеевна, одна в джинсах, вторая в куртке, обе сонные, в бигудях, идут навстречу своей уже написанной судьбе. Одна выйдет за Прозорова, но раскатывать на тройке будет с Протопоповым, а вторая так никогда и не выйдет за Тузенбаха, потому что Тузенбаха убьют выстрелом на дуэли, но это всё потом, потом, а пока автобус, и дорога, и в дороге важный вопрос: «А можно будет там поесть?» — «Можно... Там должно быть кафе “Чайка”». — «И ресторан “Вишнёвый сад”!» — «И столовая “Три сестры”!» После заглавий в дело идут и просто реплики из пьес: пельменная «Бог даст, всё устроится», ресторан «Дрянной» с музыкой, бистро «Скряга, скряга», пивнушка «Волга, Волга» и рюмочная «Кто я, зачем я?» Когда в порыве творчества рождается внезапно тематический клуб (красная неоновая вывеска: «Ряженые»), актёры принимают волевое решение прекратить немедленно это кощунство: «Мы в святые места едем, алё!»

В девять часов пыльный автобус подъезжает к чеховскому дому. Разгрузить звук, повесить костюмы и выйти на сцену отстраивать свет. Сцена чудная, в белых лёгоньких занавесках, привезённых из театра накануне вечером, а на стене, чуть справа от центра, во весь рост стоит он сам, Чехов, фотографический портрет высотой в пару-тройку метров, заложил руку в левый карман, смотрит строго, но при этом и весело как будто и гостеприимно: «Ну чего? Приехали? Ну располагайтесь, коли приехали!»

Свет, как всегда на новой площадке, отстраивают долго и тяжело. Художник по свету в ужасе, актёры не дышат, режиссёр злится: «Пишем первую программу! Давай синие! Сколько процентов? Это много, давай сорок! Выносá сейчас горят? Давай, значит, выносá! Ой, кошмар! Нет, это не пойдёт, убирай! Дай прострелы боковые! А куда правый прострел бьёт? Нет, не туда! Я же вижу, актёр вон в тени стоит!» Актёр и впрямь стоит в тени, но, похоже, так напуган надвигающимся днём — отстройкой света, выступлением в новом непривычном зале, замечаниями режиссёра и реакцией критиков, что не против постоять в этой спасительной тени столько, сколько это возможно. Фонари, однако, выправляют, и бледное лицо вспыхивает в свете. «Ну вот! Это уже более-менее похоже на свет! Запиши и сохрани!» — «Я не могу... Пульт не даёт сохранить программу...» — «Надо вызвать техника! Вызовите техника!» — «Я сбегаю...» — «А зачем бегать? У тебя рация!» Через минуту входит техник, большой, бодрый, крепкий мужик в синей физкультурной форме: «Чем я могу вам помочь? Что? Как это не сохраняет? Не может быть! Выводите фонари! Так! Набирайте следующий! Так! Ну а теперь сохраняем! Как это не сохраняет? Почему? А ну-ка дайте, я попробую! — Он наклоняется над пультом и начинает быстро двигать руками. — И р-раз! И д-два! И т-три! И — оп-па... готово!» — «Как вы это сделали? Покажите ещё раз!» Техник светится, цветёт и с огромным наслаждением демонстрирует ещё раз: «Я сорок лет занимаюсь светом... Работал с Товстоноговым... Вы знаете Товстоногова?..» После первой программы пишут вторую: «Дай прострел! Не этот! Тот! Убери выносá! Подними синий! Включи гобу! Дай заливку! Притуши синий! Убери бок! Выключи верх!» Спустя всего пять минут привычного московского ритма техник, задыхаясь и отдуваясь, снимает с себя спортивную куртку: «Уф-ф-ф... Я взмок...» Рядом раздаётся шёпот: «Это тебе не Товстоногов...»

В тринадцать ноль-ноль свет готов. Звукорежиссёр настраивает звук. Звук лопнувшей струны. Срывается бадья. Рубят сад. Гремит выстрел. Режиссёр с речью обращается к актёрам — тут мы берём ножницы и из любви к искусству, режиссёру и актёрам вырезаем весь фрагмент: монолог этот чисто семейный... скажем прямо: эмоциональный... а потому, естественно, не предназначен ни для зрителей, ни для печати, — актёры в сложных, смятенных чувствах идут одеваться и гримироваться: «Всё равно Чехов всех переиграет... Вы вообще видели этот портрет?.. Кто бы рядом ни стоял, он забирает всё внимание...» — «Ой да ладно, пусть стоит... Я другого вон боюсь, что гляну на него во время второй сцены, а Антонпалыч отвернулся: не смог это вынести...»

Спектакль начинается ровно в два и, хотя длится (по программе) два часа десять минут вместе с антрактом, пролетает в один вдох, бодро, живо, полнокровно, и, несмотря на духоту, несмотря на новую сцену и переписанную партитуру, несмотря на то что в первом акте в зале врубается (и тут же вырубается) убийственный для сцены дежурный свет — это техник, входя в зал, случайно задел выключатель: «оп-па... а вот и я, толстожопый, пришёл...» — несмотря на всё на это, Антонпалыч не отвернулся и ни разу не вскричал: «Что ж вы делаете, ироды? Да разве можно так играть? Зачем вы три пьесы свалили в одну? Я такого не писал!» — он стоял молча и смотрел, доброжелательно, с любопытством, чуть заметно улыбаясь и как будто помогая в самых сложных и важных для спектакля местах. Зал хлопал, хлопал, хлопал, хлопал... На обсуждении постановки с устроителями фестиваля слёзы в глазах человека, выступавшего самым первым, были много красноречивее всех сказанных до и после слов, так что возьмём ножницы и — в этот раз из скромности — вырежем и этот фрагмент тоже.

После обсуждения была экскурсия. Аллея, пруд, веранда, дом, огород, флигель, травы, птицы, комары, сирень и бесконечное облегчение, когда сделал всё что мог (и даже больше этого) и можешь теперь выдохнуть и взглянуть на мир вокруг. Время от времени экскурсовод цитировал весёлые чеховские письма, и я сам вспомнил кое-что — все эти «кукуруза души моей», «я с удовольствием ошпарил бы вас кипятком», «мне хотелось бы, чтобы у вас украли новую шубу (8 р. 30 к.), калоши, валенки, чтобы вам убавили жалованье и чтобы Трофим (Trophim), женившись на вас, заболел желтухой, нескончаемой икотой и судорогой в правой щеке», а потом вспомнил и совсем уж непристойные письма про тридцать три разных способа блуда, про употребление стыдливых японок и т. д. и т. п. — вспомнил и успокоился совсем. Наши утренние шутки, вполне невинные — детские — рядом с его шутками, не обидели б его, он бы понял и, возможно, посмеялся вместе с нами или, во всяком случае, улыбнулся чуть заметно. В конце концов, разве не он дал скворечнику название «Питейный дом “Братья Скворцовы”»?

Поесть мы, кстати, там смогли. Столовая, в которой нас кормили, могла бы называться «Три сестры», как мы и загадывали утром. Тепло, светло и очень уютно. А как вкусно, как вкусно! Сладкая булочка с творожком была настолько хороша, что вторую я съел там же, а уж третью — Ирина Сергеевна и Наталья Ивановна, разумеется, отказались: чеховские женщины тоже худеют — третью завернул с собой в тонкую салфеточку. В семь вечера подъехал синий автобус, и мы, уставшие, и не то чтоб грустные, а просто прожившие целую жизнь за один короткий день, расселись по своим местам, повесили рядышком белые кофры и прилипли к пыльным окнам — прощай, милый дом... прощай... сколько видели эти стены... — и со скрипом покатили, и на повороте на шоссе один из нас вдруг тихо сказал: «В Москву...»

Другие тексты автора на странице в фейсбуке