Все записи
20:46  /  5.06.19

822просмотра

Теснота

+T -
Поделиться:

Я знаю, все вы от меня ждёте душераздирающих историй, и, богом клянусь, кое-что у меня для вас припасено — и когда-нибудь... о, когда-нибудь непременно, — но пока что вот, развлечение перед спектаклем.

Этюды учебной студии.

Наброски.

Только вам придётся тоже поучаствовать. Это такой аттракцион. Как он устроен? Объясню. Пусть это будет такой нарративный автомат — как музыкальный — вроде тех, что стоят в американских барах в кино — кинул монетку, выбрал песню, и вот, взвизгнув, начинает петь вдруг Дженис Джоплин, надрываясь и хрипя, выплакивает в накуренной темноте всю свою многотомную, за двадцать семь лет скопленную скорбь.

А мне уже тридцать один год. На четыре больше. Больше скорби, намного больше.

Вот вы выбрали тесноту. Вы сказали: тема — теснота. Почему теснота? Зачем теснота? Я не знаю. Вы не объяснили. Вы просто выбрали этот трек.

Или это всё-таки игровой автомат? И вы сами не знали, что выпадет? Дёрнули ручку — покрутились на экране длинные ленты с метками — бананы, макаки, джокеры, — пролетели сотни, и сотни, и сотни сюжетов — и выстроились в тройку образов — в тесноту.

Что я знаю про тесноту?

Не так уж и много, но и не мало. Вполне, знаете, достаточно для одной истории. Я даже готов её вам рассказать. Поехали? Включите, пожалуйста, музыку.

Была у меня профессорша на биологическом факультете — я учился на биоинженерии и биоинформатике, но многие предметы мы ходили учить (то есть любить и ненавидеть) в соседнее здание, на биофак, — имени профессорши не помню.

Простите.

Ещё это слово дурацкое — профессорша, — как сказать правильно, как? Преподавательница. Лучше? Не лучше. Самое главное, не помню имени, кошмар. Я помню вашу улыбку, и ваш голос, и ваше жизнелюбие, но имя забыл, имя унёс ветер, вы навсегда в моей памяти, но, увы, без имени, и простите, снова, снова простите, но вам всё-таки придётся выйти со мной сейчас на сцену.

Сейчас нам с вами нужно будет разыграть маленький этюд под названием «Теснота».

Вы готовы? Не бойтесь. Ничего страшного не произойдёт. Мы однажды это уже жили, а теперь просто повторим, попробуем восстановить тот самый путь, от биофака до метро. Минут пятьдесят времени. Пойдёмте со мной. Возьмитесь за руку — хотите? — или это, может быть, вас смущает? Простите. Я сейчас всё вам объясню. Наденьте, пожалуйста, парик. Да. Зачем так ярко светят фонари? Хорошо. Я вам сейчас расскажу в двух словах про наш с вами эпизод.

Я студент, первокурсник, факультет биоинженерии и биоинформатики, вы преподаватель практикума по зоологии беспозвоночных. Или я неправильно объясняю? Ау. Режиссёр. Есть тут режиссёр? Объясните, что мы такое, дайте нам какую-нибудь команду? Ау?

Да-да. Я здесь. Здесь. Вы всё правильно объяснили. Женщина. Да, вы. Вы учите. Вы его учите зоологии беспозвоночных животных. А он делает вид, что ему это нравится.

Точно.

Именно так оно всё и было.

Я притворялся как мог. Вы мне очень нравились, и теплота к вам переносилась и на всех этих сироток инфузорий-туфелек, беспризорных ланцетников, брошенных лягушек, одиноких крольчат — ах, вру, вру, в позвоночные залезли — сдаём назад, аккуратно, ещё, — остановимся на каких-нибудь сложных моллюсках, да, вот так, — от примитивной бактерии со жгутиком до этого сложного моллюска простиралась моя любовь к вам.

Вы были чудесной.

Упаси бог, ничего такого я не имею в виду, когда говорю вам о любви, — я надеюсь, что все это понимают, да? — ничего такого, просто любовь, просто восхищение — такой вы были жизнерадостной, и помню, как рассказали нам анекдот, что внутри анекдота, не помню совсем, помню лишь выход из него — самое смешное место, фразу — «поздняк метаться»... «поздняк метаться», — крикнул кто-то кому-то в кульминации анекдота, — вы его рассказали посреди практикума, просто, вот так, ни с того ни с сего, и мы так хохотали, и фраза эта навсегда прилепилась к вам, легла обложкой на вашу медицинскую карточку.

Как со здоровьем? Вы здесь? Вы меня слышите?

Я говорю, однажды вечером — нас уже ведут к декорациям, — однажды вечером мы с вами вышли вместе с практикума и пошли в сторону метро. Просто заболтались. Допустим, ноябрь, темнело рано, была зима, практикум заканчивался где-нибудь в семь — это законно? с девяти утра до семи вечера? боже! как мы жили? как я выжил? — мы очень поздно заканчивали, это правда, пока доедешь домой (в смысле до общежития), умоешься, посмотришь серию «Скорой помощи» (доктор Картер, доктор Грин), время уже девять, ещё часа два прийти в себя и лечь спать, чтобы утром на пары — только если не пойдёшь пить, кутить до утра, тогда, конечно, проспишь весь день — или, если вдруг назавтра практикум, который нельзя пропустить, потому что потом отработка, то тогда уж просто без сна, как в тумане, проживёшь и второй — полнопорционный — день. Трудно было со временем. Вот что я хочу сказать. Всего лишь это. Жизнь была не то чтоб очень простой. Вы всего не знаете, но я расскажу, постепенно, по чуть-чуть.

Вы будете знать всё.

Я расскажу вам все сказки, которые я знаю, и каждая следующая будет и красивей, и страшней.

Такую я придумал для вас книгу.

Читатели.

Я ведь могу писать это слово? Вы же мои читатели? Вас здесь, если верить счётчику, восемь тысяч человек. Это поразительно. В это правда трудно поверить. Если представить, что я на сцене — и произношу вам сейчас весь этот текст — и вы все, живые, настоящие, подписавшиеся на меня — из любви или отвращения — и следящие за всем, что я тут вытворяю день и ночь, — с восхищением и интересом или сладостной гадливостью, — все вы собрались в одном зале, то вас будет восемь тысяч человек.

Для сравнения — в этом нет ничего постыдного, я всего лишь называю цифры — зал нашего театра вмещает в себя всего сто человек, даже чуть меньше, не помню точную цифру — к нам в театр за этим и ходят, потому что всё близко, руку протяни — и сцена, актёр, чужая жизнь. Так вот, в театре вмещается всего сто человек, а здесь, в этом зале в моей голове, вас собралось восемь тысяч — и вы добровольно слушаете весь этот поток сознания.

Вот здесь, отсюда, с этой точки, я и начинаю для вас свою книгу.

Глава первая. Теснота.

Галина Фёдоровна, вы ещё здесь, вы ещё не ушли?

Господи, ну конечно, нет, ну конечно же, её звали совершенно не так, я просто выкрикнул наудачу, промахнулся, мимо, мимо. Обиделась. Не откликается.

Простите.

Ну простите меня, ради бога, не сочтите за оскорбление, извините за эту дурацкую фамильярность, никогда я себе её не позволял при личном с вами общении, я всегда был настолько почтителен, насколько позволяло мне воспитание.

И вообще, я уже слишком долго вас держу, сейчас ускорюсь, сейчас быстро-быстро всё расскажу.

После практикума — зима, ноябрь, — мы с вами пошли вдвоём на троллейбус. Перешли дорогу — не помните, как называлась остановка, которая перед Индирой Ганди? самая последняя? когда надо выходить от метро, чтобы пройти на биофак? Лебедева? кажется, улица Лебедева, да? — на эту остановку мы с вами пошли. Сели. Нет, не сели, вру. Сесть было негде. Толпа. Мы стояли и ждали троллейбус. Куча народу на остановке. Все сиденья заняты. Мы с вами так намаялись, так устали, ноги наши так болели — так и гудют, так и гудют, как у старушки из «Дяди Вани», — натерпелись ноги наши за этот длинный-длинный день, за эту длинную-длинную жизнь, устали уже нести на себе тяжесть наших биографий, они не могли идти до метро, они хотели войти в троллейбус.

Поэтому мы с вами дождались.

Подъехал скрипя, усатый, синий — совершенно под завязку, просто битком, — и мы с вами вошли, потому что ну как уже было не войти, когда ждали пятнадцать минут на холоде. Поехали. А спустя всего несколько минут — через остановку — началась, кажется, жуткая пробка или просто выключилось электричество — точно, ну конечно, отключилось напряжение в сети, и все троллейбусы как один встали, — а мы с вами были стиснуты на передней площадке, рядом с водителем, и никак не могли даже преодолеть границу валидатора. Так это называется? АСКП? Так её объявляли в динамиках. Автоматическая система контроля проезда пассажиров. Две «п». АСКПП. Господи... Что за слова? Что за набор металлолома? Где они раздобыли весь этот хлам? Принесли и бросили — вот, говорят, этим самым металлоломом мы будем называть отныне вертушку, которая проверяет билеты у пассажиров и впускает их внутрь троллейбуса, или автобуса, или трамвая, через вторую и третью дверь мы вас, говорят, уж больше не пустим, только через первую, а выходить — через вторую и третью. (Всё это, разумеется, вы прекрасно знаете и без меня, но я на всякий случай — я же не знаю, на какую планету попадёт этот текст, поэтому стараюсь сделать своё послание как можно более подробным и точным).

Так вот, мы вошли через первую дверь и не могли даже пересечь линию АСКПП, и сзади напирали, и спереди все откатились назад, на нас, вжались спинами покрепче нам в лбы, то есть вам в лоб, я-то жираф, и жарко в шубах, шапках, шарфах, и мокро как будто, и пар изо рта, и такая, боже, теснота, такая унизительная теснота, бестолковая, глупая, зимняя московская троллейбусная теснота. Зачем нам быть так близко друг к другу? Всмятку? Где наше достоинство? Где? Женщина, вам сейчас в глаз упрётся край его безразмерной сумки. Боже, как вы жалки все, толпящиеся, оказывающиеся в давке. Обо всём этом подумал мальчик — то есть я, — но не тогда, а позже, спустя уже время и пространство, после того уже, что случилось.

А что случилось?

Вот. Вы ждёте. Не дремлете. В этой истории обязательно что-нибудь должно случиться. Иначе зачем вам её было читать?

Чего вы ждёте? Выстрела? Взрыва? Катарсиса?

Константин Гаврилович застрелился.

Ха-ха!

Ничего этого не было, случилась простая — самая простая, самая обыкновенная на свете вещь — паническая атака.

У вас — да, моя дорогая, у вас, у вас, — у вас начался приступ клаустрофобии. Вам стало плохо. Участился пульс, помутилось в глазах. Вы почувствовали себя очень и очень дурно, очень тревожно, вы стали задыхаться, будто плотное кольцо стало сжиматься вокруг шеи, темнота небытия покатила чёрной густой дымкой с уголков сознания, — так вам стало плохо, — и я уж не помню, я ли заметил, или другие, но как будто стало понятно, что вас надо срочно оттуда выводить, чудом открыли передние двери, и мы все высыпали вниз, освобождённые, на запруженную народом ноябрьскую улицу, вдоль которой, до метро, выстроились в длинную цепь обесточенные троллейбусы, — а может быть, я только что всё приукрасил, двери открыли не из-за вас, может, вы держались молодцом, а двери открыли просто так — ну попросили пассажиры, всё равно не едем, выпусти-ка нас, командир, — не помню, не помню, помню лишь то, что когда мы с вами вышли оттуда, на воздух, на оглушительный ноябрьский холод, насыщенный кислородом, вы так вздрогнули, так вздохнули — с таким облегчением, с такой детской жадностью, — что стало понятно. Так вдыхают в себя воздух, лишь возвратившись с полпути. Лишь очень близко подступив к краю той тёмной страшной пропасти, можно потом вот так дышать.

У меня клаустрофобия, сказали вы, не обращайте внимания, уже всё в порядке, не переживайте, сейчас пройдёмся, будет полегче, сейчас отпустит, это после того случая, когда в метро был взрыв — и вы назвали год. Видите, а я и года не помню. Ничего не помню. Пустота. Я потом дома посмотрел в гугле, а сейчас уже, видите, снова забыл. Конец восьмидесятых. Так я запомнил. Может быть? Взрыв, несколько вагонов, были погибшие, но вы выжили, вырвались из дыма и огня, навсегда сохранив в себе этот жуткий страх тесноты и темноты, толпы и запертого пространства.

Мы потом с вами так медленно, так осторожно шли к метро — вот как и сейчас, — и всюду движение, толпа, ровное победное дыхание жизни, и было так хорошо, что хотелось плакать и хохотать. Как я испугалась. Ужас, ужас. Теперь уже хорошо, всё в порядке, уже отпустило. — Тогда давайте я провожу вас до метро? — Нет-нет, что вы. — Да мне несложно, а потом дальше вы на метро, а я уж на трамвай, да, я живу в общежитии ДАС, на трамвае двадцать шесть до остановки «Улица Шверника». Берегите себя. Спасибо, спасибо. Спокойной ночи.

И всё.

Вы уехали, и я уехал. И потом ещё несколько месяцев длился практикум по зоологии беспозвоночных. Но помню ли я ещё хоть что-нибудь? Нет. Разве только запах какого-нибудь формалина. Или что там было, пахучее, душное? Больше ничего. Всё ушло. Остался лишь вечер, и теснота, и ваша лучезарная улыбка.

Конец.

Включайте свет, открывайте окна, давайте проветрим перед следующим сеансом.

Другие тексты автора — на странице в фейсбуке.