Все записи
15:30  /  9.06.19

559просмотров

I Saw You Dancing

+T -
Поделиться:

Мы виделись лишь однажды в жизни и, быть может, никогда уже больше не увидимся. Москва слишком, слишком большая, чтобы сталкивать живущих в ней два раза подряд. А если бы даже и встретились, узнал бы я тебя? Боюсь, что нет, боюсь, что я даже не запомнил твоего лица, только лишь ужас, ужас и обиду.

Это был вечер воскресенья. 

Выходной. 

Я устал от дома, от четырёх стен, я надел наушники, взял велосипед и поехал кататься. Было так легко, так хорошо, уже не жарко, свежо, мягко, солнце уже близилось к горизонту, к этой прозрачной линии, ровно отчерчивающей прожитый день, чтобы завтра утром выписать новый. 

Всё вокруг ехало и каталось. Велосипеды, ролики, самокаты с моторами и без, роликовые коньки. Один мужчина, тот вообще ехал развалясь, такое под ним было устройство — вроде бы как тоже велосипед, вот только ехать на нём надо почему-то лёжа, задрав ноги, и уже там, наверху, задранными ногами крутить педали — странная штука, я бы на такую, пожалуй, не сел, но мужчине нравилось — он был даже счастлив. 

Все в этот вечер выглядели очень счастливыми. 

«Я люблю парк!» — так было написано крупными буквами — выше меня — на Воробьёвской набережной. Над свободной пустой рекой тянулась тонкая ниточка, по которой, как маленькие бусинки, медленно-медленно ползли вверх (или же вниз, в обе стороны одновременно) блестящие кабинки фуникулёра. Форма их (округлая) и ещё цвет (металлический) отсылали нас к космическим фильмам — вот, как будто говорили они, так будет выглядеть завтрашний мир, если вы его не угробите. Целовались влюблённые парочки — молодые и, скажем так, уже не молодые, — и всюду вокруг, если не считать одного старика, который подъехал ко мне слева и крикнул прямо в ухо — «я не пойму, мы ехать будем или видосики снимать?» (да, я снимал видео для инстаграма, но ехал аккуратно, медленно, не создавая аварийных ситуаций), — если не считать этого одного старика, всюду были благодать и мир, и я даже подумал — отчётливо помню эту свою паршивую мысль — надо же, как мы, оказывается, умеем радостно жить, какая идиллия, как бы реальность не вторглась сейчас и не напомнила, что к чему.

Сказано — сделано.

Спустя всего каких-нибудь пять минут — или, может быть, семь — после этой идиотской моей мысли, мы с тобой и встретились. Я въезжал в Нескучный сад. Горка, вниз, влево, вправо, и вот впереди, я вижу, толпа, движение встало, ты на велосипеде, а вокруг тебя, сомкнув кольцо, целая банда на велосипедах. 

Слов я не слышу, но, как человек, живущий на этой планете уже не первый год — тридцать первый, — я тут же всё понимаю без слов — вот она, жизнь, вот она, реальность, пришла и говорит нам здравствуйте. 

Слов я не слышу, но отчётливо вижу — ты ему пытаешься объяснить, ты отвечаешь спокойно и ясно, тому, который навис над тобой и уже алчет твоей крови, он уже решил, — ты ему пытаешься объяснить, может быть, даже извиниться — ты ему наехал на колесо? я не знаю… да и разве это имеет какое-нибудь значение? много ли ему нужно поводов? достаточно было и одного! — ты его пытаешься вразумить, но даже не успеваешь договорить, потому что пощёчиной — одной, второй, третьей, четвёртой — подряд, как очередь из автомата, — он выбивает у тебя из правого уха маленький беспроводной наушник.

Ты держишься в сиденье. Ты не падаешь вслед за своим наушником. Ты ему продолжаешь отвечать: «Что вы все толпой на одного?» (Я уже подъехал достаточно близко, чтобы слышать всё, что ты говоришь. Я уже выключил музыку.) Вокруг сгрудились толпы зевак, и я вместе с ними, прости меня, — я ехал сюда не для того, чтобы помочь — тебе, незнакомому, — я бы не смог тебе помочь. Однажды я так заступился за одного парня, и меня били ногами вчетвером прямо на Пушкинской площади, я потом месяц лежал дома, месяц ещё ползал с костылём, без репетиций, без спектаклей, потому что их отменили из-за меня, — я не могу, не могу, не могу, — от меня пользы в драке, как от веера или фетровой шляпы, меня просто сомнут и выбросят. Тебе от меня помощи никакой. Да, я оправдываюсь, ты прав, я оправдываюсь, потому что ничего другого мне остаётся, я же не пришёл тебя спасать.

«Что вы все толпой на одного?» — говоришь ты, и тебя тут же поддерживают люди, три девицы на тротуаре, среднеазиатские девочки, кричат хором в твою защиту: «Да! Зачем толпой на одного? Как некрасиво! Ой-ой-ой! Позор, позор!» 

«Ты что, сука, один на один хочешь?» Только тут я вглядываюсь в их лица. Молодые, здоровые, крупные, сильные, чуящие кровь, облизывающиеся от предвкушения. «Один на один со мной хочешь, тварь, пошли будем один на один!» 

Ты получаешь ещё несколько громких ударов — уже кулаками, — в лицо и в грудь. Толпа кричит. Девушки вскакивают со своих мест. Ты падаешь с сиденья и, карабкаясь, пытаешься убежать от них. Только можно ли от них спастись? Они гонятся за тобой, как бешеная свора, тебя бьют толпой, и никто с этим не может ничего сделать. Позор. Позор. Мы обречены. Я ненавижу это место. Я ненавижу этот животный страх. Нет. Нет, нет, нет, смотри, смотри, всё не так плохо, всё не так страшно, всё ещё не кончено, смотри, не все тут такие жалкие слизни, как я, есть ещё такие счастливые люди, у которых есть не только сердце, но и кулаки, бицепсы и трицепсы, вот он бежит тебя спасать, а за ним красивая девушка, цепляясь за майку, не надо, не надо, тебя там убьют, не лезь ты туда. Он прорезает толпу, встаёт стеной — между тобой и ими, — и дальше уже ничего не понять, крики, шум, и топот, и грохот, и кто кого бьёт, уже не разобрать. 

Вот появляется первый охранник, следом второй, вот едет по набережной, по пешеходной зоне, мигая огнями, патруальная машина парковой охраны. Завидев их, зверьё вскакивает на велосипеды и быстро устремляется прочь. Охранники сажают тебя в автомобиль, и вы вместе едете их догонять, как будто это какая-нибудь весёлая игра, казаки такие разбойники, но за секунду, за одно мгновенье — до того как ты окончательно исчезнешь, до того как прервётся наша эта короткая печальная встреча, я вижу, как ты лезешь под патрульную машину и подбираешь с асфальта, прямо посередине, между двух задних тяжёлых колёс, выбитый наушник — вот последнее, что я вижу, вот финальный — спасительный — кадр. 

Ты уезжаешь, а я остаюсь — там же, где был, — оцепенелый, сидя на велосипеде, обиженный, униженный, я сижу на велосипеде, в своих белых беспроводных наушниках, и начинаю отматывать плёнку назад, и чем дальше я мотаю, тем больше я вижу, тебе больше я тебя узнаю. Этот твой правый белый наушник, который ты поднял с земли (левый, должно быть, вытащил из уха и спрятал в карман, когда пытался убежать от них), этот правый наушник раскрывает мне всё, что я о тебе знаю и, как оказывается, всегда знал. 

Ты купил их вчера или позавчера, зашёл в магазин и подумал, чёрт бы с ним, один раз живём — берём, берём, — и никак не мог поверить, что они у тебя есть, что ты наконец их тоже заполучил. Сколько раз ты смотрел на входящих в метро, идущих по улице с кружечкой кофе, выходящих из задней двери такси, со жгучей детской завистью, просто потому что у них были в ушах эти белые пластмассовые штуки, сколько раз ты себе говорил — нельзя, это слишком дорого, неразумно, глупо покупать наушники за тринадцать-четырнадцать тысяч рублей, когда зарплата всего пятьдесят, надо накопить, надо подождать, — но ты больше не мог ни ждать, ни терпеть, ты их купил, и они сделали тебя счастливым.

А потом — а потом ты вспомнил про эту песню, — прямо сегодня и вспомнил, когда проснулся утром и пошёл наливать кофе. 

Какую песню? Как какую песню? Ды ты что! Ну помнишь, ты вернулся из лагеря, замучил маму — мама, мама, мне очень понравилась там одна песня, я её никогда раньше не слышал, она такая классная, а ты же сможешь её найти? — ты не помнил ни названия, ни слов, потому что песня, разумеется, была на английском, ты помнил только мелодию — и одно слово. Ла-ла-ла-дэнсинг, ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла, ла-ла-ла-дэнсинг, ла-ла-ла-ла-ла-ла… Мама, я хочу эту песню, мама, мне нужна эта песня.

У тебя всегда было это качество — упрямство, — мама так тебе и говорила — боже, ну что за упрямый ребёнок, вот уж если вбил себе что-то в башку, то всё, ничем этого оттуда уже не вытащить. 

Вы стали ходить с ней по магазинам — точнее сказать, по комнатушкам, киоскам, закуткам, — где давали в прокат видеокассеты и продавали аудио-, вы входили, мама здоровалась, вздыхала — и, не поворачивая головы, а прямо глядя на продавца, говорила без сил — ну… пой! — и ты пел, очень криво и косо пел. Ла-ла-ла-дэнсинг, ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла, ла-ла-ла-дэнсинг, ла-ла-ла-ла-ла-ла… «Вы знаете эту песню?» Продавец растерянно качал головой. «А вы послушайте внимательно! Пой ещё раз!» — и ты пел ещё раз, хуже, чем в первый, и у продавца на глаза наворачивались слёзы. «Ну как? Не узнали?» — «Нет. Простите. Я не знаю эту песню». Тогда мама снова вздыхала, брала тебя, настырного, за руку и выволакивала на улицу, в следующий магазин, на той стороне. Вы обошли весь город. Вы побывали в каждой замызганной лавке. Вы заставили умолять о пощаде каждого усатого продавца аудиокассет в городе, и вот, когда вы уже отчаялись — спустя, наверное, месяца два, — когда вы шли к остановке от вокзала, песня сама вас внезапно нашла. 

«Мама! Мама! Это она!» — «Что случилось? Что ты кричишь?» — «Мама! Это она! Это та самая песня! Моя любимая песня!» 

Мама тут же переменилась в лице — стоило ей только осознать, почему ты кричишь, стоя на светофоре посреди улицы, как она тут же из усталой и уже часто и много болеющей тётки превратилась в твою сумасшедшую подружку — схватила за руку и потащила в обратную сторону, в сторону увеличения громкости, к привокзальному магазину. Вы ворвались туда как шторм. Вы всегда и всюду врывались как шторм. «Как это называется? Что у вас играло? Секунду назад! Нам нужна эта песня!» — «Да я не знаю, — отвечал продавец (этот был молодой и красивый, в красной модной кепочке, со спичкой в зубах), — сегодня пришла, самые модные хиты этого лета». — «Какое лето? Октябрь на дворе!» — «Ну только пришла, ну что я могу сделать, у нас все поставки через склад, а склад всё лето стоял на ремонте…» — «Всё-всё, скажите, как называется песня, и дайте кассету». — «Название не знаю. Номер шесть». 

Весь следующий месяц — и весь следующий год — ты слушал песню номер шесть, — нет, были там, конечно, и другие песни, тоже ничего, — но второй такой, как номер шесть, там, конечно, не было, не могло быть. 

«I Saw You Dancing». Так называлась песня. Группа «Yaki-Da». Я видел (видела?), как ты танцуешь. До того глупая песня, боже ты мой, — не тогда, конечно, а вот сейчас, когда ты вспомнил вдруг про неё, скачал на телефон и посмотрел текст. Дурацкая, голимая попса. А всё-таки прекрасная... Мама включала её и говорила: «Танцуй!», и ты танцевал как в последний раз. «Да, сыночек, да, мой родной, петь тебе не надо, ты лучше танцуй, танцевать у тебя получается! Жалко нет видеокамеры, я бы сняла, чертёнок, как ты хорошо танцуешь!» 

Она всё-таки нашла и принесла тебе эту песню. Она всегда исполняла любой твой самый дурацкий каприз. Она даже купила тебе этот велосипед. Помнишь? Тот, без подпорок, без страховок, с настоящим ножным тормозом. Ты был самый счастливый тогда — и сегодня, когда ехал на арендованном велосипеде по запруженной людьми набережной, а в ушах звучала эта дурацкая песня, ты пританцовывал на сиденье и думал, как сейчас, наверное, радуется мама, глядя на тебя, и вдруг этот ужас, этот кошмар, ни с того ни с сего, на ровном месте, просто чуть задел колесо, кто б мог подумать, что начнётся ад.

Когда были пощёчины и наушник вылетел, прервав песню, тебе было не столько больно, сколько обидно, тебе было обидно за себя, за маму, которая смотрит, как тебя бьют, и ты даже не можешь себя защитить, ты думал, ну как же, как же так, что я такого сделал, разве я заслужил всё это, я же купил их всего два дня назад, я просто катался, я просто был счастлив, а теперь правый наушник лежит на асфальте, и сейчас его растопчут, уничтожат, убьют, почему, почему всё лучшее, что есть в моей жизни, должно умереть, должно быть растоптано?

Так ты думал — и ты ошибался.

Ты ошибался, мой дорогой друг, и, хоть я оказался настоящим свиньёй, не пришёл тебе на помощь — мог бы получить пару ударов под дых, походил бы месяц с костылём, но чувствовал бы себя сейчас намного, намного лучше, — хоть человечество и предало тебя в очередной раз, но самое прекрасное, что у тебя есть, живо и всегда будет жить. Мама. Песня. Твой самый первый велосипед. Даже правый наушник остался цел. По нему проехала патрульная машина — как ты, должно быть, зажмурился в эту страшную, длинную секунду: не хруст костей, а воображаемый хруст белой пластмассы раздавался в твоей голове, — но с ним совершенно ничего не случилось. Он лежит, цел и невредим, между двух колёс, и ждёт, когда ты его подберёшь. 

Вот.

Слава богу, слава богу. Вы их не догоните, но наушник цел. Как хорошо, что ты о нём вспомнил. Ты ведь знаешь, что если его сейчас воткнуть в ухо — классная функция, — то песня продолжится с того самого места, на котором её остановили? 

Не знал? 

Включай. 

Я прошу тебя, включай.

Другие тексты автора — на странице в фейсбуке.