Все записи
19:37  /  21.06.19

659просмотров

Пластик

+T -
Поделиться:

Она просто зациклилась на этом пластике.

Началось на вечеринке. Праздновали, кажется, новоселье подруги. Все давным-давно уже были пьяны. И вдруг этот мальчик, то ли однокурсник, то ли коллега, симпатичный, но не в её вкусе — ну разумеется, вкус её ограничивался одним только именем, в её вкусе был Петя, только лишь Петя, — подсел рядом и сразу про пластик. Ну, хорошо, может, не сразу про пластик, может, в первую минуту был какой-нибудь флирт — начал с политики, например (в их компании флирт часто начинался с политики), с каких-нибудь антикоррупционных дел, — а потом внезапно вырулил в пластик:

«А ты знаешь, — сказал он тихо, — что каждый год в Мировой океан попадает тра-та-та-та тонн (мегатонн?) пластика?»

Она не помнила цифр и — что характерно — не уточнила их для себя после, просто впечатлилась, просто очень перепугалась — особенно, когда он стал живописать, сколько гибнет рыбы, черепах, невинных косаток, дельфинов, китов.

«Скоро нам всем тут будет хана».

Парень потом сгинул — она была замужем за своим Петей (мысленно) и никого близко не подпускала, — но пластик — пластик застрял в её голове.

«Мы должны решить проблему пластика».

Так он сказал.

Так она повторила на следующий день.

Могла ли она всех спасти в одиночку? Нет. Очевидно, что проблема пластика касалась не только её, потерянной, двадцатидевятилетней, на пороге нового психиологического срыва, очевидно, что проблема пластика касалась всех семи (или сколько там?) миллиардов использующих пластик.

«Проблему надо решить на государственном уровне — точнее, межгосударственном, — прочла она в фейсбуке на экологической странице и собралась уже было выдохнуть, но не смогла, к тому же чуть дальше возражали: — Да, но начать можно прямо сейчас, начните с себя».

Она начала тихо, стараясь не сразу сойти с ума — знала, что стоит только увлечься, стоит войти в какую-нибудь тему, и всё, и привет, такое у неё быстрое, подвижное сознание, — в первое время довольствовалась малым: во-первых, «элегантным решением» (так было написано в кофейне) проблемы одноразовых стаканчиков — завела металлическую кружку-термос, которую повсюду носила с собой; во-вторых, отказалась от пакетиков — завела авоську, тем более что внезапно это стало так модно; хотела отказаться и от одноразовых контейнеров, но тут всё вышло намного сложней — готовить сама она не готовила, а всё покупное, вся кулинария в супермаркетах шла в этих одноразовых контейнерах, плюс молоко, кефир, йогурт — да всё, всё было в пластике, никуда не деться.

Тогда она двинулась ещё чуть дальше и стала потихоньку сортировать мусор.

Самое странное, что всё это совпало с новой — решающей — попыткой спасти их отношения — нет, даже не то чтобы спасти, потому что никаких отношений по большому счёту не было, были только болезненные пять лет, исполосовавшие её единственную юность — то он есть, то его нет, то появился, то снова исчез, — не спасти, просто попробовать:

«Хотя бы один раз, — сказала она, — хотя бы один месяц мы можем попробовать пожить с тобой вместе, как нормальные люди? Как обычная пара, как муж и жена, как парень с девушкой — это неважно. Хотя бы один месяц? Поживём и решим: да — да, нет — нет, а тянуть больше я уже не в силах».

Она плакала, когда говорила ему это, в глазах были слёзы.

«Хорошо, — сказал он тогда, — ты права».

Он обнял её, и наутро она приехала к нему с чемоданом — тем самым, который он подарил ей прошлой зимой, серебристый, напоминающий космическую капсулу, такой он был изогнутой, странной формы и так ярко переливался и блестел.

«На случай, — сказал он, когда дарил, — если решишь однажды вернуться на свою удивительную планету. Я надеюсь, ты помнишь, откуда ты прилетела?»

Она привезла в этом чемоданчике самое необходимое — так она решила: один чемодан, и больше ничего, — чтобы не пугать, чтобы не чувствовать унижения, если, не дай бог, всё вдруг провалится и они поймут, что нет, что жить вместе они не могут, что совместное счастье им противопоказано самой судьбой, — один чемодан, только один.

В это как раз самое время, когда решалась её судьба, случилось обострение с пластиком. Она решила его начать сдавать. Рядом с его домом, если на машине, вдоль шоссе, перед входом на территорую ТЭЦ — или это фабрика? или завод? ну там трубы, забор, чёрт его знает, — в общем, там поблизости поставили специальный синий контейнер — она увидела, когда ехала на троллейбусе.

В первый раз она отвезла сама, во второй — попросила его. Пластик копился удивительно быстро. Сначала она собирала его на подоконнике, но это его как будто раздражало — не явно, нет, но ей показалось, что он хмурится, когда видит эту огромную гору, — поэтому организовала специальный пакет — тряпочный, с надписью из зелёных листочков: «СПАСЁМ ПЛАНЕТУ», — мыла все эти бесконечные контейнеры, бутылки, отдирала этикетки — сырники, блинчики, каши, салаты, морсы, смузи, — насухо вытирала и, складывая друг в дружку, убирала в этот холщовый пакет. Партия набиралась примерно дважды в неделю.

«Кошмар! Каждые три-четыре дня у нас с тобой огромный пакет, — говорила она, не веря множественному числу: “у нас”, — а теперь представь, что таких, как нас, в одном только доме сто человек, а в городе, в стране... А сдают единицы… Катастрофа… Это мы ещё не сортируем бумагу... Слушай, там, по-моему, и стекло принимают, я тут во второй пакет собрала бутылки из-под вина, довезёшь тоже, пожалуйста?»

Он был не в духе. Или ей показалось? Он просто опаздывал, как всегда, и от этого был как будто на взводе, нервно метался из угла в угол — тут ключи найдёт, там носки, всё раскидано, как всегда, — но ответил спокойно, просто и тихо:

«Окей».

Она помогла собраться, проводила до двери, вручила пакеты и вызвала лифт. Она ему даже вызвала лифт. Они были хорошей парой, честное слово. Им было хорошо. Она его не трогала. Он работал сколько ему было нужно. Она занималась музыкой. По вечерам они выходили вдвоём на веранду — или шли на спектакль — или просто валялись, смотрели кино. По утрам — услышь об этом мама и уж тем более бабушка (та вообще говорила: ты безнадёжна), расхохотались бы в лицо, — по утрам она делала для него завтрак: яичница, сырники, овсяная каша, — выжимала свежий апельсиновый сок. Научилась и даже стала получать удовольствие. Они были счастливой парой. Всё было хорошо до этого дня. А в этот день, минут через тридцать-сорок после того, как он уехал на свою встречу, чёрт её дернул сходить прогуляться, зайти в «Дом книги», взять себе книжку — вышел первый сборник рассказов её любимой сетевой авторки (новое время настаивало на новом суффиксе), взяла с собой мусор, чтобы вынести по дороге.

Да, да, да. Вы догадались…

Это было ужасно.

Это было просто, просто ужасно.

Она дошла до помойки и обалдела. Весь любовно ей собранный пластик, прямо в этих чистых холщовых сумках, валялся в грязном мусоре, а рядом бутылки — просто закинули и пошли дальше.

Она не могла поверить своим глазам.

Она стояла с прозрачным мусорным мешком в руках, под зловонным козырьком, и просто не могла даже сдвинуться с места. Как такое может быть? Он каждый раз так делает? Или только сегодня сдали вдруг нервы? Почему нельзя было просто сказать — я не могу, — она взяла бы и отвезла бы сама — да, проехала бы на троллейбусе, ничего страшного, не развалилась бы.

Она хотела взять телефон, сфотографировать и послать. Потом подумала: глупость какая... Успокойся... Выкинула мешок с мусором, дошла до подъезда, села на лавку. Консьержка стояла рядом, на крыльце, курила ментоловые сигареты. Обернулась, посмотрела на неё, как свекровь, — и снова отвернулась, как будто поставила ей оценку, и оценка была неудовлетворительной.

Ей уже не хотелось идти за книжкой.

Она встала, вернулась в квартиру, легла на диван и долго смотрела в бирюзовую стену. Открыла холодную бутылку вина. Раньше днём не пила никогда — ну разве что в поездках, в отпуске. А тут захотела — и не нашла причины сказать себе «нет». Что она тут делает? Господи! Почему она пытается склеить то, что не может вместе держаться? Почему она не ищет новую работу? Почему ей так грустно и одиноко? Почему ей так больно от этого дурацкого пластика? Она допила бокал, отвернулась к стене. Проснулась, когда шевельнулся замок. Он приехал раньше, чем должен был. Она встала и отнесла бокал в кухню. Он увидел, но не сказал ей вслух ни слова, и она ему тоже не сказала ни слова, и кто знает, быть может, и вовсе не стоило ничего говорить — было у неё такое чувство, странное, тревожное, больно царапающее изнутри чувство, — что лучше не надо, не надо сейчас, и вообще никогда, — но не смогла, не сдержала обиду:

«Пе-е-еть?»

Он снял рубашку — и сейчас вешал её, грязную, на вешалку, хотя они договорились: надел один раз, даже если всего пятнадцать минут, даже если кажется, что она не пахнет — всё равно в стирку, — он посмотрел на неё воинственно, как будто собирался от неё защищаться — да, я вешаю обратно грязную рубашку, смотри, смотри, вот так я это делаю — такой у него был холодный, жестокий взгляд, и она вздрогнула внутренне, но не остановилась.

«Петя… Скажи, пожалуйста, а что ты сделал с пластиком?»

Он поднял голову. Помолчал.

«Петя?» — «Выбросил». — «Куда?» — «Внизу. В помойку». — «А почему?» — «Потому что я опаздывал, потому что мне неудобно ехать через этот дурацкий контейнер, потому что… Что ты от меня хочешь?»

Вот теперь она вздрогнула по-настоящему, всем телом, как вздрагивают, когда рушится мир.

«В каком смысле?» — «В прямом. Что ты от меня хочешь?» — «Ничего…» — «Нет, ты всё время от меня чего-то хочешь, и меня это бесит. Вся эта история с пластиком — это хрень, это какая-то чушь, ты понимаешь? Ты его моешь, складываешь на подоконник, отвозишь, сдаёшь, а они все эти контейнеры потом валят в одну кучу и везут на полигон. Мы в России живём, ау! Нет тут никакого раздельного сбора мусора! Да и если бы был! На свете есть миллиард китайцев и миллиард индусов, которым вообще на всё начихать, так что твои пять банок ничего не решают». — «А в прошлый раз? В прошлый раз ты тоже не довёз, да?» Он помолчал, а потом сказал: «Да». — «А в позапрошлый?» — «Господи!» — «Ты хоть раз отвозил туда пластик?» — «Один раз». — «То есть ты меня обманывал?» — «Аня! Что за бред? Что это за идиотский разговор?» — «Если тебе было сложно, ты мог бы сказать, я бы сама отвезла». — «Аня. Стоп. Стоп-стоп-стоп, послушай меня, пожалуйста». Она дрожала. «Аня, у нас ничего не получится». — «Что?» — «У нас тобой ничего не выйдет». — «Ты серьёзно?» — «Да, я абсолютно серьёзно». — «Это из-за пластика?» — «Господи! Аня, нет! Забудь, пожалуйста, на секунду про пластик! Я тебе говорю, что мы с тобой не можем быть вместе. Мы провалились. Я провалился. Я не хочу, я не могу быть с тобой вместе».

Она замерла — хотела ответить, но не поняла — что. На глаза тут же набежали слёзы. Она не могла с собой ничего сделать. Только вылетела одна фраза:

«Месяц ещё даже не прошёл. Сегодня только третья неделя».

Она знала, что так будет, всегда знала, с самого начала, с того самого прокля́того — про́клятого — дня, когда он подошёл к ней и улыбнулся этой своей обворожительной улыбкой (выражение консьержки: «обворожительная улыбка») и стал отвешивать комплименты, — она знала, знала и всё равно не могла это принять.

«Ты хочешь, чтобы я уехала?» Он промолчал. «Ты хочешь, чтобы я уехала, да?» — «Да. Сегодня. Завтра. Когда сможешь». — «Я тебя ненавижу».

Он оглянулся, как маленький ребёнок — злой, обиженный ребёнок.

«Я тебя ненавижу». — «Аня, перестань. Ты потом пожалеешь…» — «Не пожалею. Я хочу, чтобы ты знал, что я тебя ненавижу и буду ненавидеть с этого дня всегда». — «Господи...»

Она встала, пошла в ванную, умылась, забрала щётку, бритву, шампуни, лосьоны, пришла в спальню — он сидел в кухне и делал вид, что верстает таблицу, — бросила в чемодан, закинула сверху пижаму, крем и собиралась уже захлопнуть крышку, как остановилась и вдруг улыбнулась — сама не узнавая себя в этой странной улыбке. Пошла в кухню, взяла из-под раковины несколько холщовых сумок с планетой, вернулась в спальню, выгребла всё содержимое чемодана, переложила в сумки и пошла к двери.

Он вылез из кухни её провожать:

«А почему ты с сумками? Где чемодан?»

Она посмотрела на него — в последний раз. Миллион раз она хотела посмотреть на него так — они расходились, сходились, и снова расходились, и снова сходились, — и вот только теперь, спустя пять лет, она почувствовала — да, могу, готова, — она посмотрела на него в последний раз. Она не улетит на другую планету, она останется на этой, но с ним уже не увидится никогда. Вышла молча. Сама себе нажала кнопку. И уехала, не оборачиваясь.

Консьержка снова курила на лавке. Хотелось ей что-нибудь тоже сказать — что-нибудь колкое, очень обидное — например, что она алкашка, что от неё всё время несёт перегаром, что эти пластыри, которые она клеит на веки, ни черта ей не помогают, что этот её любимчик с обворожительной улыбкой — просто-напросто кусок козла, и она уходит, и никогда не вернётся, — но сдержалась, пошла на помойку, вытащила из контейнера две уже тихо воняющие сумки с рассортированным пластиком — и, обвешанная ими, как гордый бомж, тихо поковыляла на остановку.

Другие тексты автора — на странице в фейсбуке.