Все записи
18:53  /  20.08.16

10344просмотра

Путешествие в город Юрьевец

+T -
Поделиться:

Никакой особой причины ехать туда у меня не было. Просто подступал день рождения, пятьдесят лет, и мне хотелось спрятаться от друзей — провести неделю вдвоем с мужем, спокойно подумать о жизни, вдали от всех, на краю земли. Случайно попалась картинка в интернете — высокая, белая, чуть покривившаяся колокольня над синей водой.

Для мужа моего, художника, вообще, вся поездка сюрпризом оказалась. Он меня и не спрашивает, куда едем — любое перемещение в пространстве ему в радость. Новые впечатления, вдохновение, это вот все. Ну, сели, поехали.

Ехать долго — лесами и долами, заповедными тропами. Весь день ехали — к сумеркам добрались. План города я ещё дома изучила, да и делов-то — одна улица, да несколько переулков. С центральной улицы пришлось свернуть на немощёную узкую дорожку — вдоль забора запущенного парка под названием «Горсад». Дорожка уперлась в одноэтажный кирпичный гараж, из которого точно никто не выезжал уже много лет, так густо заросли кустарником ворота. На гараже висела ржавая табличка «Станция скорой помощи». Объехав гараж, мы увидели деревянный двухэтажный дом и вывеску на нём «Кафе-бар-гостиница «Ермак»».

На земляной площадке перед входом сидела толстая рыжая кошка. Больше никого видно не было. Я набрала мобильный хозяина гостиницы, Виктора. Он отозвался сразу: «Да, я вас ждал, отъехал за рыбой, буду через пять минут».

Действительно, через пять минут во двор въехал старый фордик. По голосу я представляла себе хозяина гостиницы пожилым человеком. Голос был глухой и ворчливый. Но из фордика выкатился совсем не старый дяденька — моих, примерно, лет. Поздоровавшись с мужем за руку, а со мной — бабе много чести! — кивком головы, он пригласил нас в дом.

— Рад, что приехали, — сказал он, улыбаясь. Однако взгляд остался недоверчивым. — Сейчас хозяйка моя придёт, накормит вас с дороги, а пока покажу вам свои владения.

Войдя в дом с темного двора, мы прежде всего разглядели самого хозяина. Виктор был невысок, крепок, даже слегка пузат. Лицо загорелое, высокий лоб, седоватая шевелюра, губы толстые, разрез глаз — чуть раскосый. Похож на Николая Расторгуева из группы Любэ. Основательный такой мужик, суровый.

— Пойдёмте смотреть, как мы тут живём, — пригласил Виктор. — Вот мой кабинет, вот кухня, вот ваш номер. Наверху — ресторан, где я буду вас кормить. Сейчас принесу ваши вещи, а вы передохните и осмотритесь, — он протянул мне ключ.

— Какой, говорите, у нас номер? — спросила я, убедившись, что на бирке ключа ничего не написано, ни цифры, ни буквы.

— А он у меня один, номер-то! Зато большой. И весь ваш.

Вот это да! В гостинице из одного номера мы ещё не жили никогда.

Номер оказался не просто большим, а огромным. Гостиная и спальня метров по двадцать, четырёхметровые потолки. Даже ванная — а точнее, душевая — комната не меньше десяти метров. В гостиной одна стена расписана фантастической фреской: открытое окно, взлетевшие занавески, причудливой формы волны, вдали — парусный фрегат, на подоконнике — громадные раковины неведомых моллюсков, колбы, реторты какие-то, бинокль лежит. Всё это намалёвано не слишком профессионально, но впечатление от фрески радостное, даже показалось, что морем пахнет. Остальные стены обшиты вагонкой.

Пока мы разглядывали свои апартаменты, Виктор притащил из машины все наши сумки.

— Вот так мы тут и живём, в провинции, — заключил Виктор, складывая в кучу наши вещи. И я не поняла, чего было больше в его словах — похвальбы или просьбы о снисходительности. То ли «знай наших!», то ли «вы уж не обессудьте!»

Через полчаса мы встретились снова — в ресторане на втором этаже. Подниматься пришлось по узкой скрипучей лестнице со старинными балясинами и вытертыми до полной гладкости перилами. Наверху оказался просторный зал и — главное — балкон, нависающий прямо над дамбой, за которой плескалась вода. Виктор, потирая руки, расхаживал по залу в ожидании. Наконец мы увидели и его жену — Светлану. Они одновременно и контрастировали друг с другом, и очень друг друга дополняли. Он — невысокий, седоватый, но отчетливо темноволосый, пузатый и кривоногий, с недоверчивым взглядом. Она — высокая, статная, светловолосая, очень спокойная и приветливая. Но видно, что между ними — полное согласие. Когда мы познакомились с ними поближе, первое впечатление только усилилось.

Тема еды оказалась в жизни хозяев не просто важной, но центральной.

— Еда у меня вся натуральная и свежая. И никакого фастфуда! — заявил Виктор, протягивая мне меню. — Я вам так скажу: в моём доме можно пить, курить (осторожно только — дом деревянный!), ругаться матом, всё можно. Нельзя упоминать фастфуд. Я его всей душой ненавижу!

Накормили нас, действительно, вкусно. Котлета — из мяса, картошка — с огорода, соленья — домашние. И кормили так потом всю неделю — три раза в день. Завтракали мы у себя в номере — яйца только что из-под курицы, творог из молока позавчерашнего надоя, такая же сметана — кто жил в деревне, знает. Обедали и ужинали на балконе с видом на Волгу. Рыбу Виктор ловил сам, а мясо, овощи, молоко и яйца привозил с собственного хутора, где постоянно жила мать Светланы.

Утром мы рассмотрели дом во всех подробностях. Добротный, двухэтажный. Виктор рассказал, что дом старинный, купеческий, только надстроенный. Сто лет стоял и ещё сто может простоять. Дом стоит у самой дамбы — двадцать шагов вверх по склону — и вот она, водичка плещется. Другого берега и не видно. Настоящий край земли. Всё как я хотела. Думать о жизни на берегу Волги — правильная вещь. Правильное место. Можно смотреть на реку часами — она каждую минуту разная. И думается разное.

Городок мы облазили за пару дней — он маленький. И какой-то трогательный. Колокольня посреди центральной площади — та, что я на картинке видела. Обок, конечно, Ильич притулился — с протянутой ручкой. Дома — когда-то добротные и красивые — на ладан дышат. Многие уж и не дышат совсем — в городе полно более и менее живописных руин. От площади, которая раньше была рыночной, потом райкомовской, а теперь просто центральной стала, отходит единственная асфальтированная улица города — Советская, она же Георгиевская. Горожане не стали возиться с переименованием — дорогостоящее мероприятие, если все документы менять. Просто прилепили двойные таблички. Хочешь так читай, хочешь эдак! Тут же, на площади и музеи: краеведческий, Андрея Тарковского, и братьев Весниных. Веснины в Юрьевце родились, а Тарковский — ребенком — провел здесь два года в эвакуации. Впрочем, он и родился недалеко — в деревне за Волгой. Сейчас та деревня, кажется, на дне Горьковского водохранилища.

Водохранилище сильно изменило окрестные ландшафты, да и всю жизнь по берегам изменило тоже. Соседний городок Пучеж исчез под водой. То, что сейчас называется Пучежем, представляет собой длинную пыльную улицу с райкомом и Лениным и несколько кварталов хрущевской и барачной застройки. Берега уставлены разномастными эллингами. Следов древнего купеческого Пучежа не осталось вовсе. Юрьевцу повезло чуть больше. Рассказывают, что его тоже собирались затопить, но горожане, якобы, написали челобитную Сталину, и он повелел построить дамбу, благодаря которой центр города уцелел.

Каждый вечер мы гуляли по дамбе вдоль берега, наслаждаясь видами заката и отсутствием людей. Но однажды набережная превратилась в многолюдный Бродвей. На ней собрался весь город. Это продолжалось два дня — уклейка пришла на нерест. Лов уклейки — народный вид спорта в Юрьевце. Ловят её специальной снастью. Очень простая штука — квадратная рамка, затянутая мелкой сеткой. Рамку забрасывают с дамбы в воду, а через пару минут вытягивают обратно. В ячейках сетки застревают мелкие рыбёшки, которых бережно отцепляют и складывают в припасённые ведра. Так и стоят вдоль берега вёдра, полные серебра. К реке выходят все от мала до велика, даже кошки с собаками на два дня в году превращаются в рыболовов. Потом уклейка сушится на юрьевецких балконах. Сушат много, чтоб на весь год хватило. Мы тоже попробовали уклейку, и даже привезли немного с собой в Москву.

Днём в будни улицы города пусты. Во всём центре можно и не встретить никого. Мы долго гадали, где же люди, пока не проехались по окраинам. Все люди оказались на огородах. Для города, в котором нет ни одного промышленного предприятия, огород — важный источник пропитания.

Посреди водохранилища — несколько островов. Сейчас это Асафовы острова, а были когда-то Асафовы горы — высокие песчаные утесы левого берега Волги. Народные легенды поселили на этих горах благородного разбойника Асафа и его шайку. Якобы те разбойники грабили богатых, отдавали бедным, часть сокровищ на горе закапывали. Устойчивый сюжет человечьей мифологии — у каждого народа есть свои легенды о благородных разбойниках. Второе — местное — название Асафовых островов — Ментовские. Спрашиваю: они что, тоже сокровища там закапывали? — Нет, – серьёзно отвечает Виктор, – они на людях пьянствовать стеснялись, вот туда и ездили, подальше от глаз.

Сейчас туда молодежь, в основном, ездит. Устраивают там дискотеки и всякие фестивали. Плыть туда долго и, если волна большая, опасно.

Перед островами крест установлен, в память обо всех церквях и монастырях, что покоятся на дне водохранилища. Укреплен крест на высокой трубе кирпичного завода, который тоже теперь на дне. Поскольку все бывшие юрьевецкие заводы и фабрики давно зияют пустыми окнами, можно считать этот крест памятником и погибшей промышленности тоже.

По вечерам мы сидели на балконе над Волгой и разговаривали. Виктор рассказал нам всю свою жизнь. Родился в Белоруссии. Отец — татарин по фамилии Исхаков — умер, мать снова вышла замуж, за белоруса, пьющего. Родились другие дети — белобрысые, а Витя чернявый, татарчонок. Отчим, как выпьет, так и бьёт, а пьёт каждый день. И не угодишь ему, сколько ни работай в доме и в огороде. Трудное, в общем, детство. Подрос, подрался с отчимом, сбежал, учился в ремесленном. После армии поехал в Узбекистан. Там и женился. Семья Светланы в Среднюю Азию при Сталине попала — дед ссыльным был. Жили, работали, детей родили. А тут — развал Советского Союза, русским в Узбекистане несладко пришлось. Убегали в Россию, сломя голову. Беженцев в начале девяностых старались селить в деревнях Нечерноземья. Так Исхаковы попали в Ивановскую область.

Вопреки расхожему мифу про русскую душевность и русское гостеприимство, деревня средней полосы полна ксенофобии. То есть, и душевность имеется, и гостеприимство, но только к своим, а приезжие — они всегда чужие. И неважно, что Света курноса и белобрыса. Приехали из-под Ташкента — значит «черножопые». Однажды Виктор, рассердившись на шепоток в очереди, задницу показал злобным кумушкам в магазине: «На! Смотри, чёрная?!!»

В общем, трудно давалась акклиматизация в Ивановской области. Но Исхаковы — люди упорные и работящие. Постепенно приняли их соседи, зауважали. Да и чего б их не уважать? Приехали — ни кола, ни двора, а через несколько лет — и хутор свой, и ферма. О ферме, впрочем, отдельный разговор.

Справедливости ради, надо заметить, что Виктор и сам не чужд ксенофобии. Он ненавидит «понаехавших», особенно из Средней Азии. «Я, – Виктор говорит, – в Москву вашу уже несколько лет ни ногой! Одни чёрные везде, плюнуть некуда!»

Семь детей у Виктора со Светланой — своих четверо, да приёмных трое. Света рассказывает:

— У Виктора сестра погибла, мужа нет, осталось мальчишек двое. Вот мы их и взяли. Вырастили. Они уж выучились, теперь живут далеко, не часто приезжают.

— А третий приёмыш откуда? — спрашиваю.

— А третий тут встретился. Хороший мальчишка, а прибился к плохой компании. Пропал бы совсем. Ну, мы взяли его — где шестеро, там и семеро.

Лет десять назад Путин Исхаковых в Кремль вызывал — наградил почётной грамотой «Лучшая семья Ивановской области». Фотография у Виктора над компьютером в рамочке висит. Под стеклом. Для истории. Правда, если приглядеться, можно и другую историю рассмотреть под этим же стеклом.

— Видите, она чуть мятая, эта фотография? Это, как начались у нас неприятности, Виктор разозлился, что никто не хочет помочь, вырвал фото из рамки, и в грязи ногами топтал: «Какой прок от почестей, если реальной помощи ждать неоткуда?!» Ну, я потом подобрала, почистила, разгладила — пусть висит, — Света говорит.

«Неприятности» — мягко сказано! Разорились Исхаковы. Ферму потеряли, ресторан с гостиницей — на волоске. Фермер не может работать без кредитов. А год выдался неурожайный — мы все помним засуху и пожары две тысячи десятого. Вот, ничего и не уродилось. А кредиты отдавать надо. Виктор попросил отсрочки, банк упёрся. Суд Исхаковы проиграли. Ферма ушла за долги. Только долг почему-то не уменьшился, вот-вот придётся и ресторан продавать. В Юрьевце ведь приезжих мало, и ресторанный бизнес — на грани выживания. Спасаются редкими банкетами.

Местное начальство Исхаковы не любят, оно и понятно — работать не дают, край разоряют, хорошему хозяину это видно. Но в голове у них не укладывается, что система выстроена таким образом снизу доверху. Все-таки русский народ всегда верил в доброго Царя-батюшку!

Восемь дней пролетели быстро, хотя дни в конце мая долгие. Кажется, мне удалось что-то понять в своей жизни, отрастить себе новую шкурку, чтобы жить дальше. За этим я и приехала в Юрьевец.

Вечером накануне нашего отъезда хозяева вели себя загадочно: Светлана почти не выходила из кухни, Виктор посматривал хитро. Утром, прощаясь, Света всунула мне в руки кулёк с тёплыми пирожками. Хитрый замысел раскрылся! Пирожки оказались вкусными, но узнали мы об этом только в Палехе, где остановились съесть горячих щей по дороге домой.

Комментировать Всего 6 комментариев

Надежда, я б и сама туда съездила! Сбросьте, пожалуйста, в личку координаты этого Виктора: может и вправду, с Божьей помощью, рвану по весне).

С удовольствием сброшу - только разберусь, как это делается)

Спасибо, всё получила!

Пароли-явки

Надежда, будьте добры, и мне координаты гостиницы из одного номера сбросьте, пожалуйста. Я, быть может, ещё осенью успею съездить. Через 50 лет желаю вам ещё раз так же удачно перезагрузиться))

Надежда, спасибо за рассказ. Не могли бы Вы и со мной поделиться контактами Виктора и Светланы. Спасибо