Все записи
19:32  /  14.04.19

1180просмотров

Карпаты. Тячев

+T -
Поделиться:

 

 

Про «заграницу» моё поколение узнавало из книг. Англию мы знали от Диккенса и Марка Твена, Францию — от Дюма и Мопассана, Данию — от Андерсена, Швецию — от Линдгрен. И Америка, и Германия, и Греция, и даже Африка — все страны были близки и осязаемы, понятны как бы изнутри.

Потому что мы много читали и рефлексировали вместе с героями любимых книг.

 

Кроме художественной литературы из разных стран, была ещё огромная «географическая» серия — книги исследователей и путешественников про самые диковинные места планеты. У нас в доме таких книг было море — и на каждой обложке в уголке был карандашом написан номер — у отца была страсть к путешествиям и книги эти он специально собирал.

 

Из-за границы к нам попадали всякие прекрасные вещи — красивая одежда, необычная и умно упакованная еда, жвачка.

 

Многие думали, что никогда её не увидят, этой манящей и таинственной страны «Заграницы». Хотя она была рядом.

 

Например, мой папа жил в детстве в Иране, тогдашней Персии, а потом в Монголии — потому что дед работал в этих странах. А в войну до «заграницы» папа прошёл пешком — через Польшу и Германию — в составе 2-го Белорусского фронта. И после войны репортёром Радиокомитета папа снова побывал в Монголии, и это была для него радость узнавания, свидание с детством.

 

А мама в шестидесятые-семидесятые бывала на хирургических симпозиумах в Венгрии и Чехословакии.

 

И сестра моя побывала за границей — ездила в Польшу по школьному обмену.

 

Но всё равно «заграница» казалась недоступной. По сути она такой и была, потому что попадали туда не по желанию, а по стечению обстоятельств.

 

А я впервые попала за границу, официальных государственных границ не пересекая. Два года подряд я ездила в спортивный детский лагерь в Закарпатье. В первый раз, когда мне было девять, моя тревожная мама ещё не готова была меня от себя отпустить так надолго, поэтому мой теннисный лагерь легко превратился в отпуск для всей семьи. Так мы оказались в крохотном пограничном городке Тячеве.

 

Городок прелестный — неширокие улицы, мощёные камнем, одноэтажные домики, оштукатуренные «под шубу» (это мне папа объяснил, что такая «кудрявая», не гладкая штукатурка называется шубой), таинственный парк с огромными липами и деревьями грецких орехов, в парке теннисные корты, на окраине города довольно мелкая и неширокая Тиса, а на другом —высоком — берегу — уже Румыния. Вокруг горы, конечно. Карпаты.

 

Надо сказать, что отношение к происходящему, точнее, к происходившему, меняется со временем. Сильно меняется, на 180 градусов. Конечно, мне казалось в тот момент, что счастье — быть в лагере одной, без родителей, как все. Только сейчас понятно, что без родителей я не узнала бы десятой части того, что увидела вместе с родителями и старшей сестрой. Мы ведь и городок узнали получше, и окрестности, и вообще, проехали на машине по всему Закарпатью.

 

Почему же я говорю о Тячеве как о «загранице»? А потому, что жили там венгры. Просто город попал под перекрой границ после Первой мировой. Так венгерский городок стал советским, украинским. И сейчас, кстати, украинским остаётся.

Мы сняли комнату в частном доме на улице Кошута. Лайош Кошут — венгерский революционер, а улица его имени — центральная улица города. Но дом мы выбрали не поэтому, а потому что это было близко от лагеря теннисистов и от парка с кортами внутри. Собственно, дом в котором разместился лагерь, (а в обычное время там было общежитие педучилища, кажется), стоял на самом краю парка, так что на тренировку ребятам было идти недалеко.

 

Хозяева дома по улице Кошута были венгры — Ирма и Балинт. Ирма совсем не говорила по-русски, потому что была домохозяйкой, а Балинт работал шофёром , поэтому мог немного и говорить, и понимать. Собственно, через него мы и объяснялись про разное бытовое.

 

Цоколь дома был высок — в окно с улицы не заглянешь. Под окном лавочка, но не видела я ни разу, чтоб на лавочке собирались соседки посудачить. Вот, уезжая, мы на этой лавочке сфотографировались вместе с хозяйкой.

Был у дома большой двор, в который Балинт разрешил загонять нашу машину, но даже со стоящей машиной места во дворе было много. Был и сад со сливами и яблонями. И летняя кухня, и большой сарай, и деревянная уличная уборная. Уборная устроена была чрезвычайно чисто, и совершенно не похожа была на деревенский вонючий сортир, с которым приходилось мириться в Каблукове.

 

В доме было тихо и сонно. Даже ветер робел раскачивать белые Ирмины занавески, и они висели ровно — складочка к складочке.

Утро начиналось с воркования горлицы — гнездо было над нашим окошком. Вообще, пение горлицы — главный саундтрек моих воспоминаний о Тячеве. Стоит закрыть глаза, в голове сразу звучит нежное трёхсложное клокотание, слегка похожее на самое тихое кошачье мурлыканье.

 

В Тячеве обитала кольчатая горлица — мы с отцом отыскали в определителе её кофейного цвета пёрышки со светлым молочным ободком вокруг шеи.

Я потом встречала горлиц — в Ферганской долине и на острове Лансароте. Выглядят чуть по-разному, а звучат одинаково. Закроешь глаза и проваливаешься в детство.

 

С Ирмой мы объяснялись, в основном, жестами. Меня она звала на венгерский лад «Надё», а маму называла просто «паника». Имя это подходило нашей тревожной матушке как родное, поэтому навсегда вошло в семейные анналы. И вместе с каждой маминой паникой всплывали воспоминания о сонном городке на Тисе.

 

У Ирмы и Балинта была внучка Эдитка, на год старше меня. Она часто приходила в гости к бабушке и мы подружились. Мы много лет потом с ней переписывались на странной смеси русского и местного суржика. Ну что-то вроде: «…прошлый тиждень с классом ходили в поход в горы, сегодня я получила 5 по математике, приезжай до нас скорее…»

То есть с бабушкой Эдитка говорила по-венгерски, а в школе изучала украинский и русский, которые на выходе давали суржик. Но мы прекрасно понимали друг друга.

Когда на следующий год я приехала в Тячев без родителей, Ирма с Эдиткой приходили меня навестить в общежитие лагеря, чем немало скрашивали мою «самостоятельную жизнь».

 

О том, насколько не самостоятельной на самом деле была жизнь в этом первом моём в жизни детском лагере, я узнаю теперь из писем — моих, маминых, папиных, сестриных. Про жизнь в детских лагерях — их в моей жизни было всего четыре — напишу отдельно. Только надо прочитать вороха сохранившихся писем, чтоб точнее вспомнить свои чувства.

А этот рассказ про жизнь в Тячеве, в доме на улице Кошута, в семье Ласло.

 

Утро после завтрака было занято тренировками — собственно игрой и ОФП — общей физической подготовкой, то есть всяким бегом, «прыгом» и упражнениями. Корты в первую очередь предоставлялись, конечно, старшим, перспективным ребятам, а малышне немалую часть времени приходилось отрабатывать технику удара, просто размахивая ракетками среди деревьев парка под наблюдением доброго тренера Татьяны Фёдоровны. Но и на корты нас пускали, и даже устраивали соревнования. Остальную часть дня я проводила с мамой, папой и сестрой.

 

Мы изучали жизнь городка и его окрестностей, ну или просто валялись с книжкой в саду. Интересно было бы узнать, что я так увлечённо читала. Но память не сохранила, и на фотографии не прочтёшь.

 

Гуляли по улицам Тячева. Ходили по магазинам. Магазины были хоть и советские, но устроена торговля была по-другому. Крошечный магазинчик, который торговал мясом, выглядел, скорее, мясной лавкой. Там можно было, как в Европе, купить мясо отдельно от костей, и вообще, отдельно лопатку, отдельно вырезку. В Москве в то время этого невозможно себе было представить. Мясо с костями — два рубля за килограмм (костей не больше трети веса куска), бескостное мясо в кулинарии — три пятьдесят. Вырезку — только с чёрного хода у знакомого мясника. В Тячеве же всё лежало на прилавке.

 

Когда на следующий год я жила в лагере и без родителей, мы с девчонками тоже оценили Тячевское изобилие — маленький магазинчик был прямо в здании общежития на улице Вайды, в котором разместился лагерь на этот раз. Только покупали мы, конечно, никакое не мясо, а конфетки да сгущёнку. Особенно любили сгущённые кофе и какао. Покупали банку на комнату и тут же съедали ложками. По-моему, так все дети делали, когда дорывались до сгущёнки. А в Тячеве она была постоянно. Впрочем, мы её тогда, кажется, подъели всем лагерем основательно, до полного исчезновения. (Так же, как в студенческие годы опустошили алкогольные полки подмосковного деревенского магазина, когда ездили на картошку)).

А с родителями мы обошли многие магазины городка, и покупали, конечно, не только сласти.

 

Однажды в воскресенье мы отправились на базар. В маленьких городках рынок ведь не работает каждый день, как в Москве, но в воскресенье на большую площадь съезжаются люди со всего города и из окрестных деревень. Ярко, шумно, многоцветно. Сорочинская ярмарка!

По моей памяти, рынок находился на окраине городка, во всяком случае, домов вокруг я не помню, а помню густые заросли невысоких деревьев вокруг хорошо утоптанной площади. Это придавало базару вид волшебный и таинственный — как проход в другой мир. Отчётливо помню, как мама покупала жёлтую глутаматно-овощную приправу для супа и котлет — вскоре она появилась и в Москве под названием «Веда», а теперь называется «Вегета» и продаётся в любом магазине. Тогда же — в начале семидесятых — это была заморская диковина. Тётка продавала её на вес из большого холщового мешка.

А потом я увидела, как так же россыпью из большого мешка продают жвачку — красивые разноцветные шарики с одуряющим запахом! Больше про тот рынок я ничего и не вспомню — так велика была сила моего потрясения доступностью этого немыслимого богатства.

И я совершенно не помню, купили ли мне тех вожделенных шариков, и если купили, то много ли — впечатление от того, что на свете есть полотняный мешок, набитый жвачками, оказалось самоценным, запомнилось на всю жизнь. А мамин рецепт котлет обогатился новым «секретным» ингредиентом, котлеты стали ещё вкуснее.

 

А ещё в городе были кофейни — там варили кофе в машинах, и ещё стоял автомат, делающий мягкое мороженое. Автомат гудел, жужжал, а потом выдавливал в вафельный рожок белую массу, а я завороженно следила, как она сворачивалась змеёй и укладывалась в рожок аккуратной горкой с высоким остриём. Казалось тогда это мороженое очень вкусным. В Москве такое появилось, по-моему, только в девяностые.

 

В кино иногда ходили. Фильмы были дублированы на русский язык, но афиши красили на украинском. Помню вывеску «Чорна панчоха» — «Чёрный чулок». Название только и осталось в голове, а про что был фильм, не помню, конечно.

 

Стояло жаркое лето, и, конечно, хотелось купаться. Но Тиса — река пограничная, купаться в ней нельзя.

Поэтому купаться ездили на Тереблю — правый приток Тисы. Речки в Карпатах горные, а это значит, мелкие, быстрые, холоднючие и с каменистым дном. Купаться в такой речке — занятие, совершенно не похожее на наши среднерусские купания. Во-первых, нет никаких песчаных пляжей — берег такой же каменистый, как и дно реки. Во-вторых, нет глубины, значит, плавать негде. В-третьих, даже стоять на месте трудно, потому что ледяной поток так силён, что сбивает с ног. Поэтому купание выглядело так — на ноги надевались кеды, чтобы ноги не скользили по острым камням, не попадали в расщелины, не бились и не ломались. В кедах, осторожно ступая по неровному дну, нужно было пробраться в середину реки, сесть на корточки и обливаться ледяной водой, пока не застучат зубы. Потом так же медленно, шаг за шагом, чтобы не упасть, выйти на берег. Посидеть на горячих камнях, прожариться на солнце, чтобы потом повторить весь цикл ещё и ещё раз. Мокрые кеды потом сушили на верёвке в саду. 

 

 

Теребля, да и большинство других горных карпатских рек — мелкие, можно перейти пешком. Но можно и по мосту — подвесному. Мосты длинные и очень высокие. Когда идёшь по ним, держась за тросы, они раскачиваются и скрипят. А под тобой внизу гремит по камням быстрый поток. Не уверена, что сейчас я могла бы перейти реку по такому мосту, стала бояться высоты и нестабильности под ногами. А в детстве было совсем не страшно, а  вовсе даже весело.

 

А однажды было настоящее приключение! Это было в тот год, когда я жила в лагере, без родителей. Нас повели на погранзаставу. Это была и экскурсия, и трудовой десант. Сначала нас провели по всей заставе — показали домики, где живут пограничники, столовую и большой двор-плац, где они тренируются. Познакомили с пограничными собаками-овчарками. Показали высокие квадратные пограничные столбы, раскрашенные полосками — всё как в кино. Провели вдоль контрольно-следовой полосы — широкой полоске перекопанной земли. Ширина — чтоб никто не перепрыгнул. А потом попросили помочь. Граница была огорожена сеткой, которую нынешние дачники зовут рабицей, а сетка эта изрядно заросла сорняками, потому что по ней удобно взбираться вьющимся растениям. И вот эту всю вьющуюся красоту нас попросили оборвать — сделать границу прозрачной))

Мы трудились долго — пару часов, наверное. Это немало — на жаре. Перемазались, вспотели, раскраснелись.

— А хотите искупаться, ребята? — спросил главный пограничник.

— Да!!! — заорали все хором, и большие, и маленькие.

— Ну, тогда пойдём! Только идти тихо, не баловаться!

И мы пошли. В сетке открылась дверца, мы перешли вспаханную полосу — в затылок, буквально «след-в-след», и вышли на пологий берег Тисы. Река здесь была довольно широкой, разделялась на несколько рукавов, но все они были мелкими, с камешками на дне. Мы смотрели во все глаза. На дальный высокий берег. На нём стояла деревушка. Маленькие домики с белёными стенами и пышными крышами из соломы. Огороды, сады. На обрыве сидели деды с удочками. Двое «дедов» в соломенных шляпах и с соломенными усами. Это были румыны.

Под присмотром наших пограничников мы быстро обмыли потные моськи, побрызгали друг на друга пограничной водичкой и опять гуськом пошли на заставу. Контрольную полосу за нами разровняли граблями, калитку закрыли и заперли, нас накормили обедом, напоили компотом и отпустили обратно в лагерь.

Вот так я всё-таки искупалась в Тисе. И заодно побывала ЗА границей)