Сегодня исполняется 230 лет со дня рождения Сергея Тимофеевича Аксакова. Для меня это имя связано не только со знаменитой трилогией и сказкой «Аленький цветочек», но и с мемориальным домом-музеем, который определил многое в жизни Уфы и моей. Что такое провинциальный литературный музей «писателя второго ряда»? На ум приходит грустный, безнадежный образ места из фильма «Два дня», снятого в том числе в Абрамцево — тоже бывшем имении Сергея Тимофеевича, где были написаны «Детские годы» и «Семейная хроника». Но уфимский дом Аксакова совсем не производит такого унылого впечатления, хотя его история, пожалуй, драматичнее размеренной и в целом благополучной судьбы писателя.

Здание конца XVIII в. из уральской лиственницы стоит на крутом уступе Ногайской (Случевской) горы — жаль, из-за высоких деревьев с крыльца уже не видно широкого поворота Белой, как прежде, когда отсюда смотрел на ледоход маленький Сережа, Багров-внук. «Мать позволила, и в одну минуту, тепло одетый, я уже стоял на крыльце и жадно следил глазами, как шла между неподвижных берегов огромная полоса синего, тёмного, а иногда и жёлтого льда. Далеко уже уплыла поперечная дорога, и какая-то несчастная чёрная корова бегала по ней как безумная от одного берега до другого. Стоявшие около меня женщины и девушки сопровождали жалобными восклицаниями каждое неудачное движение бегающего животного, которого рёв долетал до ушей моих, и мне стало очень его жалко. Река на повороте загибалась за крутой утёс — и скрылись за ним дорога и бегающая по ней чёрная корова».

Дом принадлежал деду Аксакова по матери, товарищу генерал-губернатора Уфимского наместничества Николаю Степановичу Зубову, и часть здания занимала канцелярия сановника, где день-деньской сновали чиновники и просители. После его смерти Мария Николаевна с семьей вернулась в отчий дом. Служебные комнаты переустроили, но обстановку Зубовского кабинета полностью сохранили. Прислуга шепталась о призраке старика, сидящего за письменным столом в темном внутреннем окне приемной. Этими рассказами няня однажды очень напугала впечатлительного Сережу. Прогрессивная Мария Николаевна, состоявшая в переписке с просветителем Новиковым, решила проблему радикально: «приказала отпереть дедушкин кабинет, ввела меня туда, дрожащего от страха, насильно и показала, что там никого нет и что на креслах висело какое-то белье». (Слухи о привидении живы до сих пор, и невольно опускаешь взгляд, когда во время экскурсии по музею проходишь мимо черного проема в тени лестницы на антресоль).

Семья Аксаковых прожила здесь всего несколько лет, вместивших вселенную детских воспоминаний. Неказистый сад — тощие яблони, кусты ягод, цветники с ноготками и астрами. Журналы «Детское чтение для сердца и разума», изданные тем же Новиковым, которые Сережа с упоением читал, спрятавшись за пологом своей кроватки. Долгие болезни — крепительные ванны, рейнвейн и куриный бульон — по советам из лечебника Бухана. Страх за здоровье матушки — часы тревожного бдения у ее постели. «Французские» булки, доставляемые каждую неделю из Казани, — тогда в Уфе не пекли белого хлеба. И свое «пирожное Мадлен» — миндальное, приготовленное Марией Николаевной, в форме венков, корон, цветочных шапок, окропленных малиновым сиропом.

В 1797 г. Аксаковы продали дом и переехали в оренбургское имение. С тех пор он переходил от владельца к владельцу. После революции о связи здания со знаменитым родом почти позабыли, и сам писатель был задвинут во второй ряд как «апологет крепостничества». В бывшем Аксаковском особняке размещались то кожная больница, то библиотека. В годы хрущевской застройки его едва не пустили под снос.

Память возвращалась к нему постепенно, по мере того как старый город выходил из забытья. В конце 80-х гг. идейные краеведы и энтузиасты пробили проект мемориального музея, и началась реставрация здания.

Как раз в это время в квартиру напротив нашей переехали новые соседи.  Люди весьма приятные и обходительные, но странные. Все вокруг выбрасывали отжившую прабабушкину обстановку и вещи, взамен приобретая итальянскую мебель белорусского производства и китайскую технику. А почтенная мать соседского семейства обходила деревянные дома исторического центра с тележкой, лазила по подвалам и чердакам расселенных под снос зданий в поисках всякой рухляди. Дальнейшая судьба добытого старья была неизвестна, в квартиру его не заносили — по свидетельству авторитетных абик на скамейке. В подъезде спорили и выдвигали фантастические версии.

Никто не догадывался, что таким образом несколько сотрудников будущего музея собирают экспозицию, а дома они же и им сочувствующие строчат на машинках тяжелые портьеры, вышивают сонетки и подушки по гравюрам и картинам 19 века, чтобы как можно точнее воссоздать утраченные интерьеры.

Хотя обстановку строго сверяли с историческими документами и воспоминаниями самого писателя, музей можно было счесть не вполне "настоящим". Ведь в мемориальном доме Аксакова на момент открытия, кроме стен, не было ничего аутентичного. Но именно благодаря найденным в разных домах и сложенным вместе осколкам прежней империи музей получился подлиннее и больше, чем мемориал одного писателя. Он превратился в мемориал утраченной эпохи. И вскоре сами посетители понесли сюда старинные раритеты — резные буфеты, замершие на век часы, изъеденные молью гобелены, некомплектные чашки из тончайшего фарфора, крестьянскую утварь, вышиванки, дореволюционные журналы, коробочки от халвы из кондитерской Платонова, фотографии безымянных лиц с утраченными биографиями, мутные зеркала, хранящие отражения прошлого.

А следом и потомки Аксакова передали в дар семейные реликвии — например, кабинет из комнаты Марии Николаевны. Сейчас в музейном фонде около 3000 единиц.

Вместе с интерьерами музей возрождал дореволюционные традиции губернской столицы. Начал устраивать исторические реконструкции, заседания литературного салона, художественные выставки, уездные балы, отмечать православные праздники. Тогда для меня, подростка, моих друзей и взрослых посетителей — интеллигентных, ищущих, оказавшихся на обочине новой лихой жизни, музей служил порталом из серой голодной провинции в блистающую метрополию. Но не пеструю челночную Москву 90-х, а литературный Петербург 19 века.

Под пение колядок или романсов, за чаем и светскими беседами люди не играли в прошлое, а искали в нем смысл для настоящего. И долгожданные призраки возвращались в родные стены, а в Голубой гостиной снова пахло миндальными пирожными.