Все записи
09:38  /  29.03.17

5429просмотров

"Лекарство от здоровья" или "Кто поедет в Трускавец?"

+T -
Поделиться:

Уолл-стрит, стеклянная крепость корпорации, заседание совета директоров. Голос за кадром: «Нас разъедает болезнь… Она поразила всех вас, сидящих за этим столом. И только признав недуг, можно надеяться на исцеление». После такого трейлера я ожидала увидеть философско-психологический триллер о коммерческой чуме, эпидемии стяжательства, неврозе успешности и тому подобное.

Как оказалось, новый фильм Гора Вербински «Лекарство от здоровья» совсем о другом. Скажу больше, для тех, кто успел пожить и полечиться в СССР, эта история о таинственном санатории в Швейцарии – никакой не ужастик, а ностальгическая мелодрама с элементами черной комедии. Весь фильм не могла отделаться от навязчивого узнавания советских реалий и артефактов: архаичное оборудование, серая масляная краска на стенах, неработающие санузлы, душ Шарко, всяческие кружки Эсмарха и пиявки Дуремара. А эпизод, в котором герою Дейна Дехана сверлят зубы без анестезии? – Да разве можно напугать этим тех, кому без наркоза зубы не только сверлили, но и выдирали, еще удаляли гланды и аденоиды, делали проколы при гайморите. Не зря синяя бутылочка на афише фильма так напомнила мне флакон духов «Огни Москвы» - сокровище для любой девочки союза.

Сама лечебница - Альпы, неоготика, модерн – у кого-то, может, и вызовет ассоциации с клиникой Сальпетриер, где Шарко (как раз тот, в честь которого душ) выпестовал Фрейда на наши больные головы. Но мне этот курорт больше напомнил Ессентуки или Пятигорск. Все эти оставшиеся с начала прошлого века бюветы и Николаевские ванны – образцы того же модерна, панорамы Эльбруса, Машука или Бештау. А здание Механотерапии с Цандеровскими аппаратами 1898 года, на которых позднее тряслись Вася и Раиса Захаровна, - вообще один в один с лечебным корпусом в фильме и построено в том же баварском югендштиле.

Жаль, что до санаторно-курортного хоррора а-ля совьетик создателям «Лекарства от здоровья» далеко. Миловидные врачи и медсестры модельной внешности совсем не внушают страха. Другое дело – в наших здравницах: кто не убоится женского медперсонала с каменным бюстом и бронзовым взглядом? Они вкрутят в ноздрю кварцевую трубку по самые пазухи, врубят такую мощность тока на электросне, что зубы застучат. А потом, оставив тебя наедине со всеми аппаратами пыток, они отойдут и не вернутся, даже когда стечет вниз весь песок, кончится лекарство в капельнице или прозвенит таймер.

Недаром нас с детства приучали трепетать перед двумя карательными институтами: дядей милиционером и тетей врачом. В санатории ты оказывался в полной власти последних. Неважно, что каникулы или отпуск – никакой свободы, строгий распорядок дня, жесткий режим лечения и тщательный надзор. Как любое другое учреждение, санаторий был микромоделью общества: та же иерархия, та же система распределения, те же очереди и талоны, только на процедуры. Люди покорно и даже с рвением проходили все прописанные лечебные ритуалы: промывания, орошения, облучения - и множились записи и отметки в санаторно-курортной книжке, ставшей на время аналогом «Личного дела».

Западная эстетизация лечения – все эти уютные интерьеры и красивые виды, роскошные шведские столы, ароматерапии и спа показались бы в то время чистым шарлатанством.

За пределами старых курортных парков строились квадратные серые корпуса, дореволюционные резные двери покрывались какашечного цвета дерматином, мозаичный пол выстилался бурыми паласами, а стены красились в ядовитые и унылые цвета. Самая подходящая натура для триллера.

Все верили: чем болезненнее процедура – тем она эффективнее, чем противнее еда – тем она полезнее, чем вонючее грязь – тем она целебнее. Особенно невкусно приходилось страдающим язвой: диета номер один с несоленой протертой жижей и вчерашним хлебом назначалась не только в качестве лечения, но и наказания за образ жизни, поскольку этот недуг считался болезнью презренной интеллигенции. «Трезвенники и язвенники» - отщепенцы здорового рабочего класса. «А все оттого, что много читают и едят всухомятку», - говорила мне бабушка, изымая перед обедом книгу.

Этими жертвами как бы подчеркивалась высокая цена выздоровления, оно не давалось даром, а достигалось усилием и преодолением.

Было в санаторном микромире и свое подполье: танцы, посиделки в номере с чаем, заваренным в банке с помощью кипятильника, шашлыки и жареные пирожки с рынка и домашнее вино из частного сектора. Теневая жизнь отличалась от лечебно-официальной, как парадные фотографии смены (все с суровыми лицами, выстроены рядами) отличались от любительских, снятых на Ломо, немного засвеченных, с наложением кадров, но веселых и живых.

Несмотря на все сложности и ограничения, за путёвками выстраивались очереди, попасть в санаторий хотел каждый. Не только ради оздоровления, восстановления сил или реабилитации. В этом стремлении всегда был элемент какой-то древней веры в воду живую и воду мертвую, которые даруют пусть не бессмертие, но благополучное долголетие. А всем хотелось дожить до каких-то перемен или хотя бы коммунизма. Оттого медработники вызывали такое почитание, что  подсознательно воспринимались как полумифические существа, владеющие источником вечной молодости. Почти ту же идею попытались выразить и создатели фильма «Лекарство от здоровья», но настолько увлеклись сказочными штампами, что финал получился чем-то средним между «Графом Дракулой» и хардкор версией «Красавицы и чудовища».

Был такой фильм 1977 года с Тереховой и Кайдановским «Кто поедет в Трускавец?» о том, что не известный советский курорт, а любовь исцеляет героев. Что-то в этом роде получилось в итоге и у Вербински.