Все записи
12:46  /  16.10.20

311просмотров

Де Кюстин в Башкирии, или Миссия заморского гостя невыполнима

+T -
Поделиться:

Во-первых, он был американцем, а не французом. Звали его Джон Браун (имя изменено). Но свое предстоящее путешествие он видел с тех же позиций, на которых возникли Записки о России 1839 г.: сын свободной страны спускается в ад имперской державы. Вслед за Де Кюстином, он слишком однозначно понимал отношения человека с авторитарной системой. И если маркизу только в отдалении грезились «заключенные, сбросившие с себя цепи», то Мистер Браун ехал к ним, «вчерашним рабам», — нести демократический свет посредством музыки (Джон был пианистом и собирался к нам с гастролями).

Во-вторых, в тот год наша республика уже называлась Башкортостан. Но в моем детском восприятии это звучало строго и торжественно, как отечество. А Башкирия — по-матерински мягче, как родина. К тому же подобно Де Кюстину, который стремился в свою мифическую Московию — страну загадочных «московинов», Браун мечтал о полусказочной Башкирии —степном крае неведомых кочевников.

Итак, в 1991 году он ехал к нам. Именно к нам — точнее к моему двоюродному дяде (тоже пианисту), но это мелочи, потому что наша татаро-башкирская семья — сплоченная орда родственников. По тем временам это было чудом — принять у себя живого американца. В начале 90-х иностранцы ограничивались Петербургом, Москвой и Золотым кольцом, до Урала еще никто не добирался.

На заморского гостя выстроилась очередь. И на семейном курултае разработали расписание — у кого Мистер Браун будет обедать, у кого ужинать, начиная с самых старших и уважаемых представителей рода — аксакалов, то есть дома Ибрагим-абы, где жила еще наша прабабушка, до самых молодых. Почетная роль водителя досталась моему папе, потому что у него одного на тот момент была машина представительского класса — девятка цвета «мокрый асфальт».

Мы готовились изо всех сил. Если в советское время «дюфисит» можно было худо-бедно добыть через клановых товароведов и завскладом, то в 90-е это почтенное сословие исчезло, и доставать продукты было попросту неоткуда. На праздники спасались тем, что делали бутерброды из пюре «Петушок» и пекли торты из сухой смеси: и пюре, и смеси получали в молочке на младших. Но ради американца развернулась целая кампания товарообмена городских вещей на деревенскую еду: баранину, казылык, копченых гусей, каймак, корот, масло — активно подключилась родня и сваты из аулов.

Наконец, в заветный день отправились в аэропорт — сквозь серую хлябь ноября.

Наша делегация встречающих всячески старалась соответствовать: мы приоделись в фирму — джинсы Lavi’s, кроссовки Adadis, дутые пальто noname, зато самых дерзких цветов.

Мы ждали. Мы всматривались в пассажиров рейса «Москва — Уфа». Но нашего иностранца среди них не было. Не то что бы мы искали взглядом шаблонного сэра Генри Баскервиля а-ля Михалков. Но совсем не того странного человека, который пристроился к нам, кивая на табличку «Mr. John Brown». Со стороны он был похож на нищего выпускника ремесленного училища 60-х — штампованное пальто из дешевого сукна, шапка-ушанка, болотный рюкзак, высокие сапоги. Только по его инопланетно белой улыбке мы опознали в нем того самого гостя.

Оказалось, он тоже хотел соответствовать — тем самым «степным варварам, закрепощенным под коммунистическим гнетом», и одновременно боялся нас, варваров — свою будущую паству — не хотел выделяться в толпе. Излишне говорить, что выделялся он изрядно.

По дороге Джон попросил остановиться «в каком-нибудь ближайшем супермаркете, чтобы купить бутылочку вина и что-нибудь к чаю». Возражений папы о том, что у Ибрагим-абы уже все накрыто, он не слушал, а может, по скупости своей застольной фантазии не представлял себе, что значит наше восточное гостеприимство.

Супермаркеты в Уфе появились позже, а тогда была только пара коммерческих магазинов с баснословными ценами. Но папа зарулил туда — чтобы не ударить в грязь лицом. И здесь перед нами развернулся восторженный парад узнавания. Наверное, подобной реакции не могло быть даже у Нила Армстронга, если бы он нашел на Луне следы советских кед «Два мяча».

Замечая на полках родные марки продуктов, Джон ошеломленно восклицал:

— О, этот кофе я пью по утрам! Это печенье я покупаю у себя в Harrod’s!

Он хотел было взять пачку и того, и другого, и с французским хлебом, но все же спохватился, пересчитал цену. По нашим меркам выходило как за подержанные жигули. Видимо, и в долларовом эквиваленте было ничуть не лучше. Джон сдался и попросился в какой-нибудь другой магазин.

Делегация последовала в гастроном напротив. Там, понятное дело, не было ни-че-го. Беспомощно вцепившись в серый «кирпич» и кулек «Каракума», Джон шествовал по пустым залам поверженной империи зла. Железное эхо от его тележки грохотало в кафельных сводах и дребезжало в пирамидах из консервов.

—Как это возможно? Как? — вопрошал он у света свободы. Первые трещины прорезались в фундаменте его мифа. Впрочем, обратно в коммерческий он не пошел.

К Ибрагиму-абы он приехал, готовый жевать ломоть серого хлеба и раскалывать слипшийся «Каракум» первобытным рубилом. Но в подъезде уже с первого этажа пахло печеным и мясным, Джон приободрился.

На пороге его встречала толпа. Пораженные друг другом, Джон и мое семейство долго делили замешательство в тесном коридоре. Мы, дети, возлагавшие столько надежд на гостя в плане жвачки со вкладышами, были грандиозно разочарованы этим кульком самых скучных конфет, но подталкиваемые вперед шипением: «Как вас в школе учили? How…», нестройно голосили:

— How do you do, Mr. Brown?

На этот гомон из своей комнатки выплыла наша прабабушка — карт-картиней, легкая как перышко, и строгая, как жена муллы:

— Кэм-ул? — («Кто это?») растерянно потребовала она, оглядывая гостя. Джон принял ее реплику за «Come on!» и лицо его просияло, как давеча в коммерческом: он не ожидал услышать английскую речь ото всех, включая древнюю старушку в хиджабе и с четками, торчащими из кармана халата.

— Oh! Your English is perfect! — похвалил Джон.

— Кэм-ул? — повторила прабабушка.

— No, I don’t smoke. Thank you! — улыбнулся Джон, расслышав в конце звук «л».

Невестки растолковали прабабушке, что это и есть тот самый почетный гость.

— Ээй, бахыр! — протянула карт-картиней жалостливо, — Как плохо одет! Какой тощий! Доканали капиталисты бедного музыканта!

Она решительно взяла его за руку, хватка у нее была железной, и повела его к широкому столу — откармливать. И понеслась. Сначала вак-беляши, начиненные фаршем и картошкой, с бешбармаком, сваренным из трех видов мяса, по мелочи — оливье и селедка под шубой. Потом зур-балиш с бараниной, казылык на блюде, разнообразные соленья. На сладкое — баурсак, чак-чак, шаньги с творогом и медовый торт.

— Откуда это все? Как? — выспрашивал Джон у делегатов, сопровождавших его метания от коммерческого до гастронома.

— Башкирия — край парадоксов, — загадочно улыбались ему в ответ.

Джон сначала ел впрок — чтобы сэкономить на ужине и завтраке. Но и на другой день снова был пир горой — у следующих по очереди, тем же составом участников (ведь никого нельзя обидеть) и с аналогичным меню (ведь каждая хозяйка должна доказать, что именно ее зур-балиш самый сочный и вкусный). И так по кругу.

— О, фак-беляш! — улыбался Джон на полюбившееся блюдо, оглядывая очередной стол.

Несмотря на непомерные испытания едой, Джон все же помнил о своей миссии. В одну из философских пауз между горячим и чаем, когда томимые сытым бессильем, все пускались в политические споры, Джон начал свою проповедь:

—Вы стоите на пороге великих перемен! Перед вами светлое будущее свободы!

И ему тут же прилетело за светлое будущее.

— Но свобода! Свобода — это великий дар народу, который столько веков был в рабстве! — не сдавался Джон.

— Татары и башкиры никогда не были крепостными! — возражали ему.

— Татары сражались за свою свободу с Иваном Грозным.

— А башкиры подписали с ним договор и на равных вошли в состав империи.

Выяснив, что речь идет о событиях за два века до принятия Декларации независимости, Джон на секунду смутился. Потом заговорили про восстания, про Салавата Юлаева, невестки едва успевали переводить, а стройное здание Джоновой теории шаталось.

— Мы достойно несли военную службу и платили налог на землю. Но рабами не были! — подытожил Ибрагим-абы.

— Да, конечно, — согласился Джон неуверенно и перешел к своему главному аргументу: — Но советский режим! Это же тюрьма народов.

— Советский режим дал нам доступную медицину и образование! — строго отрезал Рифкат-абы.

— А как же цензура и репрессии? У вас отняли религию предков.

— Мы продолжали читать намаз дома и держали уразу, — Ибрагим-абы кивнул в сторону прабабушки. — А первая соборная мечеть никогда не закрывала дверей для верующих.

— Но свободы не было, — пожал плечами Джон.

—Человек может быть свободным всегда, даже в тюрьме, — подключились молодые дядья.

— Как?

— Внутри, в душе, — и похлопали себя по лбу. — Никто не в силах запретить нам свободно мыслить.

На этом диспут оборвался, принесли чак-чак.

—У нас пьют чай по-английски, со сливками! — говорили невестки, протягивая гостю чашку крепкого чая с жирными пенками.

Джон отправился в путешествие по Уралу в растерянности, но еще надеялся увидеть там, среди диких гор, угнетенных и убогих «аборигенов», жаждущих научиться у него свободе. Свой поиск он начал издалека —с городка за Ирендыкским хребтом, где у моего дяди пианиста была подшефная музыкальная школа.

Там планировался концерт: ученики школы в первом отделении, Джон и мой дядя — во втором. Под концерт выделили целый ДК, построенный в тридцатых годах.

Дух эпохи еще не выветрился из парадного здания. Вестибюль был украшен гипсовым барельефом Ленина. Кумачовый занавес сверкал золотой вышивкой серпа-молота. Всюду мерещилось эхо лозунгов и маршей.

В минуту тишины, когда погасили свет, но ведущий еще не поднялся на сцену, стало особенно неуютно. Словно время дало сбой, и сейчас за занавесом окажется президиум, а в его главе будет сидеть человек со знакомым рябым лицом. И Джон никогда уже не сможет поехать на запад, а только все дальше и дальше на восток — через серую хлябь бытия.

Ему стало страшно до озноба.

Но за занавесом был рояль. Юноша не старше 14 лет стал исполнять Шопена. В его игре слышалась суровая выучка, сильная классическая школа, но главное — понимание всего, что было Джону доселе недоступно. Здесь, за Уралом, уже в Азии, в глухом местечке, чье градообразующее предприятие обанкротилось, а супермаркет еще не открылся, башкирский мальчик играл Шопена, как много пострадавший старик. То ли после пережитого затмения, то ли от умиления, Джон заплакал. И проплакал все первое отделение.

А в антракте он побежал искать туалет, чтобы привести себя в порядок перед выступлением. Он обошел весь вестибюль и пару смежных помещений — ни намека, ни указателя. И вот в конце какого-то бокового коридора замаячила дверь с надписью М/Ж. Джон уже выучил спасительное значение этих иероглифов.

Он открыл дверь. За ней простиралось унылое изрытое поле, с лужами в колеях. Посреди него торчал деревянный нужник. Торчал будто испокон веков, может быть, со времен строительства или до него, у чьей-нибудь снесенной избы. А в ДК санузла не было даже по плану. Видимо, предполагалось, что необходимость в санузлах при коммунизме отпадет, как пережиток прошлого.

На беду Джон переоделся во фрак, а болотный рюкзак со своим «варварским» камуфляжем и высокими сапогами он стыдливо спрятал еще в Уфе, в квартире дяди. Он стоял на пороге бездны, и его разум больше не вмещал никаких философских построений, никаких светлых миссий и идей, только один громадный, вселенский вопрос:

— Как?