Все записи
13:01  /  23.10.20

1198просмотров

Повелитель пчел

+T -
Поделиться:

И ни слова не понятно. Ворот рубашки кололся, хотелось почесать шею. Руслан чесался украдкой, пока они не смотрели. Спина была вся потная, и живот, и ноги под штанами. Он хотел надеть футболку с надписью «Москва-80» и шорты из настоящих джинсов, обрезанных выше колена. Но бабушка не дала, замотала головой: «Юк, юк!» и вытащила из сундука штаны и рубашку. «Отасы! Отасы!» — это он понял, значит, штаны и рубашка папины. Про то, что в шортах по деревне ходить не принято, он не знал.

 

Говорила бабушка, а соседка только цокала. Руслан дважды услышал «Света». Он насупился: звуки, в которые вплелось мамино имя, показались ему недобрыми. Руслан разозлился. Мадина улыбнулась ему и, наконец, встала.

 

Они вышли в сени — мгновенье освежающей тьмы — и снова на жару. По пути бабушка протянула руку пригладить чуб на его мокром лбу. Руслан отстранился от чужой шершавой ладони. Бабушка покачала головой и открыла еще одну калитку. Там его опять трепали по голове, сажали пить чай с молоком и медом. Пить эту сладкую жирную жижу с непривычной травяной горечью было невозможно, а как попросить воды Руслан не знал. Он потел, изнывал, злился. А Мадина пересказывала все по порядку. Получили телеграмму от Светы. Послала Джебраила в сельпо купить рожки и городского сыра, сварила рожки. Мидхат забрал Руслана на станции. Руслан рожки не ел. Чем его теперь кормить? Что там русские едят? А Света будет учиться в Москве два месяца, в самой Москве.

 

— Москеу! — повторяла Мадина мечтательно, и соседи кивали, прощая ей похвальбу. В деревне жалели Мадину, которую девочкой выдали замуж за вдовца-инвалида с тремя детьми, но обходили их дом стороной из-за старика Шайдуллы. Поэтому Мадина не стала никого собирать у себя, как все делали, когда к ним жаловали городские гости, как ей хотелось с тех пор, как уехал Тимур. Она сама пошла по соседям показывать единственного родного внука.

 

В следующем доме вовсю похвастаться ей не удалось. Муслима ставила тесто, крутила фарш на учпочмак — сама ждала сына с семьей из Ташкента. Русланом она, как следует, не восхищалась, слушала подругу вполуха.  Мадина от чая отказалась, гордо вскинула подбородок, взяла внука за руку и ступила за порог. Там она повернулась к Муслиме. Руслан взглянул на бабушку и, пока она сухо и отрывисто что-то говорила, с любопытством смотрел, как холодная тень обнимает ее лицо, зеленые глаза блестят от обиды — сочные, красивые, каких не бывает у старушек.

 

Дома Руслан зачерпнул из бочки воды и стал пить большими глотками, облизывая гладкий алюминиевый край ковшика. Дверь распахнулась, заметались и заквохтали куры, пыля крыльями. Вошел дед. Руслан от неожиданности посмотрел прямо в его лицо и угодил в глубокий кратер, окаймленный тонкими складками, – вместо правого глаза, и в черную дыру, почти без белка, — левого. Мальчик поперхнулся, выпустив полглотка обратно в ковшик.

 

За это увечье деда прозвали одноглазым шайтаном, пугали им детей: «Не будешь слушаться — Шайдулла-бабай заберет!» И прятали от его черного взгляда младенцев и телят. «Еще повезло, что правый глаз ему вышибли! — бурчала Кафия, в страхе поглядывая из своей низины на крепкий светлый дом на пригорке, когда дед вышел с Русланом во двор — показывать, где нужник, — Обоими он и взрослого бы приложил! Оттого у него младшие дети перемерли! Любил их, вот и засмотрел. Тимура берегла Мадина, да и того не сохранила!» Тимуром звали его отца. И это имя Руслан тогда отчетливо услышал в тарабарском ворчании соседки.

 

— Здравствуйте, — сказал Руслан, откашливаясь.

 

— Исян бул! — усмехнулся дед и разочарованно вздохнул: — Урус!

 

Руслан, не поднимая взгляда, взял с лавки свой приемник и вышел во двор.

 

След самолета перерезал бледную щеку неба длинным лиловым шрамом. Его запоздалый гул пронёсся из-за леса и стих. В низине собиралась дымка, а двор на пригорке, с курятником и сараем, полным засыпающих животных, плыл над ней, как ковчег над пустынной, бездыханной водой.

 

Руслан совсем затосковал. В городе сейчас самый разгар вечера. Телевизоры шумят из окон. Колька ставит проигрыватель на подоконник и заводит пластинку Дип Перпл. Джинсовые хиппи из Нефтяного заняли все скамейки на черниковском бульваре. А ребята будут гонять футбол до самых поздних сумерек. Небось, Марат стоит в воротах.

 

Руслан покрутил ручку приемника, пытаясь поймать Маяк, между досками забора втиснулось пыльное маленькое лицо и стало что-то тихо тараторить и крутить глазами.

 

— Что? Я не понимаю!

 

—Ты что башкирский не знаешь? — спросило лицо.

 

— Нет! А ты говоришь по-русски? — обрадовался Руслан, подбежал к забору и сел на корточки у самого лица,-  Я думал, здесь никто не говорит!

 

— А приемник на каких батарейках?

 

— Хочешь, покажу? Заходи — калитка открыта.

 

— Что я дурак заходить?! Во двор к шайтану! Нет уж!

 

— Что? — переспросил Руслан.

 

— Твой дед — колдун, черт! Ты разве не знаешь? На кого долго посмотрит — сразу плохо! И пчел заговаривает, потому у вас много меда…

 

Лицо исчезло, Руслан увидел только убегающие серые пятки. Мадина, вышедшая на крыльцо, мягко позвала его:

 

— Улым, айда ашарга! — и завертела горстью в воздухе, будто черпает ложкой суп.

 

«Улым! Родной мой!» — ласково думала Мадина, угощая внука. Как мелко, как деликатно он ест, как осторожно отщипывает лепешку, не спешит поднести кусочек ко рту. Поди, совсем не помнит отца, а все делает также. Одесную Шайдуллы — плечистые Джебраил и Мидхат — старшие сыновья, как пара архистратигов,  поглощают кстыбы крупными кусками, величественно и громко, — муж хлопает их по плечу, довольный, а в сторону Руслана даже не смотрит. Барана не заколол, меда не собрал, будто внук приезжает каждые выходные. Неужто совсем забыл Тимура? Мадина закусила губу и зажмурилась, удерживая подступившие слезы. И все же Шайдулла не подпускает ни Джебраила, ни Мидхата к своим ульям, только Тимура брал на пасеку, а теперь ходит один.

 

Руслан долго вертелся в кровати. Он должен был спать почти сидя: бабушка так взбила подушки, что они стояли высоко, как пирожное безе, даже пахли яйцом. Было еще много незнакомых запахов, не дававших ему уснуть. Он не знал, что так дышит изба, пропуская лесной холод через теплую смолистую древесину, а едва слышный дымок — это легкий вздох гаснущей печи.

 

Даже когда сны, наконец, подступили, и он увидел маму, их уфимскую квартиру, очертания книжных полок напротив своей тахты, он с тревогой осознавал, что находится не там, а в деревне, в чужом доме. Оттого и проснулся в самую рань, как только бабушка засуетилась у электроплитки разогревать лепешки к завтраку. Серый свет уже начал наливаться розовым, и Мадина спешила.

 

Руслан лежал и притворялся спящим, пока она ходила по комнате, пила чай, собирала на покос узел с хлебом, луком и бутылкой воды. Когда бабушка ушла, он встал, заглянул за занавеску, на дедову половину — пусто. Руслан вытащил из-под вафельной салфетки лепешку, взял свой приемник и побежал за избу на луг, где стояли большие разноцветные ящики — много ящиков за домом деда, и несколько ящиков под пригорком, у дома соседки.

 

Встало солнце. Даже ранние лучи были жаркими. Они быстро растопили ледяную дымку, поднимая спавший под ней медовый дух. Морковный запах белых зонтиков сныти, ванильный привкус желтых лодочек донника, кислинка васильковых корзинок, терпкость розовых гречишных соцветий — мёд уже рождался в этом пестром сладком воздухе, скоро его подхватят пчелы и понесут в ульи, чтобы переплавить в тягучий золотой сок.

 

Руслан глубоко вдохнул его и облизал губы, как после сиропа. Городское утро пахло гораздо скучнее: пшенкой, сырой штукатуркой и душным тополиным пухом. Вот бы ещё найти речку, чтобы купаться и удить рыбу, тогда, пожалуй, можно пережить эти два месяца в деревне.

 

Руслан поймал Маяк, и его позывные покатились с пригорка. Из сарая вышел дед в брезентовом комбинезоне и шляпе, к полам которой была пришита сетка. Дед был похож на космонавта и в руках держал какой-то инопланетный металлический прибор. Руслан испугался, побежал в траву, оступился, угодил в яму, споткнулся и кубарем скатился в низину. Он вовремя сгруппировался, чтобы спасти приемник.

 

Встав на ноги, Руслан первым делом отстегнул кнопки чехла и вытащил приемник из толстой кожи: уф, ни царапины. Повесив его на плечо, он отряхнулся от травы и трухи, отодрал от футболки репей.

 

Пчелы разлетелись на медонос. Шайдулла медленно открыл крышку улья, взял дымарь, сжал меха и пустил тонкую струю поверх рам – внутри почти никого не осталось. Тогда он поставил дымарь на соседний улей. Одному работать тяжело: некому подстраховать дымом голые кисти рук, а в перчатках он работать не любил. «Эх, был бы Тимур! Был бы жив Тимур!» — в который раз подумал старик. Но Тимура с ним больше не было. Напрасно корила его Мадина за чёрствость. Шайдулла и без её увещеваний знал, что ранимый и чуткий Тимур погибнет вдали от жизни, для которой он предназначен. Но он слишком любил сына, чтобы насильно удерживать его подле себя. Потому снял со сберкнижки все, что скопил для него, и отпустил.

 

— Эх, был бы со мной Тимур! — повторил он вслух и вытащил раму. Она оказалась тяжелой, соты крепко запечатаны воском — самое время для сбора.

 

Шайдулла поставил раму в таз и стал срезать серый забрус: обнажились искрящиеся золотом ячейки, янтарными волнами заструился мед. Он было принялся за следующую раму, но с медоноса вернулось несколько пчел. Шайдулла снова завел дымарь, потянул носом воздух и огляделся. Так и есть! Со стороны леса ползла незамеченная им тяжелая туча, ветер набирал силу. Нужно было сворачиваться.

 

Как раз в это время следившая за ним из окна Кафия уже облачилась в комбинезон и разожгла дымарь:

 

— Перехитрю тебя, шайтан! — прошипела она, — все буду за тобой повторять, и соберу меда не меньше твоего!

 

Она вышла на свою пасеку и решила сперва снять все рамы, чтобы обогнать завозившегося Шайдуллу. Старуха уже открыла крышки ульев и стала, пыхтя, вынимать рамы, как ее рой полетел с медоноса в улья — спасаться от наступающего дождя.

 

Кафия ахнула, бросила в сторону дымарь и побежала в дом. А стоявший в траве неподалеку Руслан, завопил и помчался прочь, прижав к груди приемник. Если бы он затаился и тихонько отполз лесом – пчелы бы его не заметили, но он устремился к улице через саму пасеку. И без того разозлившиеся пчелы взбесились от шума и движения и полетели за мальчиком.

 

Поняв, что случилось, Шайдулла закричал внуку: «К дому! К дому давай!» Но кричал по-башкирски, Руслан его не понял, испугался еще больше и припустил в противоположную. Тогда Шайдулла побежал за внуком.

 

— Глядите! Глядите! — скликали друг друга соседи, — Шайдулла совсем с ума сошел, старый черт! За внуком гонится! Убить хочет!

 

Все побросали огороды, высыпали из домов на улицу смотреть, как шайтан будет расправляться с мальчиком. Пчел, летевших тонкой струйкой между внуком и дедом, никто не замечал, пока Руслан не добегал до их калитки, и какая-нибудь шальная пчела, не утерпев, не впивалась в нос, глаз, руку или щеку любопытных. А уж после разгневанные соседи присоединялись к погоне, потрясая кулаками в воздухе.

 

Скоро Руслан добежал до самого края деревни. Навстречу ему от шоссе шли с новенькими клетчатыми чемоданами родственники Муслимы, вернувшиеся из Ташкента.

 

— Пчелы! Пчелы! — успел прокричать Руслан и свернул в поле.

 

Родственники из Ташкента заметили рой и бросились обратно к шоссе.

 

Толпа деревенских, бежавших за внуком и дедом, едва не споткнулась о чемоданы, оставленные посреди дороги, и не устроила кучу-малу.

 

Погоня продолжалась. Руслан проскакал через все косище. К числу покусанных преследователей примкнуло еще несколько мужчин и женщин, не выпускавших из рук косы и грабли. Пчелы рассеялись, но все продолжали мчаться, как дураки, превозмогая одышку, утирая пот с глаз. Останови любого — никто не смог бы толком объяснить, зачем бежит.

 

Руслан обогнул все поле и вернулся в деревню с другой стороны, из последних сил прыгнул в избу. В сенях он сбросил сандалию с левой ноги, но никак не мог справиться с застежкой на правой. Услышав шаги на крыльце, он понесся в комнату, чередуя стук-шлеп-стук-шлеп босой и обутой ступнями, и спрятался под кроватью. Вошел дед и запер дверь на засов.

 

Он сорвал с лица сетку, осторожно вытащил внука из-под кровати, сел рядом с ним на пол и внимательно осмотрел. Ни одного укуса! Пчелы его не тронули!

 

— Простите! Простите! — зашептал Руслан.

 

Шайдулла обнял мальчика, стоявшего на коленях в одной сандалии.

 

— Улым! Улым! — Сынок! — узнал он, наконец.

 

«Заколю барана, — подумал он. — Станем есть и веселиться!»

 

Соседи забарабанили в дверь. Они возмущенно требовали Руслана на ковер. Шайдулла вышел на крыльцо.

 

— Смотри, что натворил твой бессовестный внук! — накинулись они на старика, предъявляя ему свои набухшие укусы. — Накажи его! Не то мы сами его накажем!

 

— Кто хочет наказать моего сына — пусть накажет меня! — сказал Шайдулла спокойно и оглядел мгновенно стихшую толпу своим черным глазом.