Все записи
13:40  /  27.11.20

658просмотров

Граф Толстой в кибитке скифов

+T -
Поделиться:

Как известно, Лев Николаевич любил башкир. Но особою любовью. Поводом для нее послужило убеждение Толстого в том, что наш народ и есть те самые загадочные скифы. Причем это убеждение (или предубеждение) возникло не из впечатлений писателя, не из попытки исследования, а из его увлечения греческим языком.

В свою первую поездку к башкирам ни о каких скифах Лев Николаевич еще не помышлял. Тогда, в конце мая 1862 года, отправляясь в знаменитую кумысолечебницу Нестора Постникова, он был больше озабочен своим здоровьем. Перед путешествием в Самару он писал М.А. Маркович: «Я всю весну и лето (прошлое) кашлял и думал, что я вот, вот умру… Зимой я поправился, но теперь опять кашляю и нынче уезжаю на кумыс». Впрочем, у Постникова он не остановился: в лечебницу должны были прибыть высокие чины, встречи с которыми Толстой хотел избежать. Он поселился в башкирском кочевье на реке Каралык, жил в кибитке (юрте), питался бараниной, принимал солнечные ванны, много гулял — словом, лечился по всем правилам кумысотерапии.

Судя по последующим письмам — теткам Т.А. Ергольской и А.А. Толстой, кумысолечение Толстому помогло: «Мы с Алексеем толстеем, в особенности он, но кашляем немного, тоже в особенности он. Живем мы в кибитке, погода прекрасная... Лень одолевает при кумысе. Через две недели я намерен отсюда выехать, и потому к Ильину дню думаю быть дома. Меня мучает неизвестность в этой глуши и еще мысль о том, что я безобразно отстал в издании журнала», «я совсем не так болен, даже совсем не болен». Уже в сентябре того же года Толстой был настолько здоров и бодр, что женился на Софье Андреевне Берс и начал писать «Войну и мир». (Кто знает, хватило бы ему сил одолеть этот труд, если бы не кумыс?)

Однако эта работа тяжело сказалась на самочувствии Льва Николаевича. Из письма А.А. Фету 9 июня 1871 года: «Не писал вам давно и не был у вас оттого, что был и есть болен, сам не знаю чем, но похоже что-то на дурное или хорошее — смотря по тому, как называть конец. Упадок сил, и ничего не нужно и не хочется, кроме спокойствия, которого нет. Жена посылает меня на кумыс в Самару или Саратов на два месяца».

Так в июле 1871 года он снова приезжает на кумыс — на этот раз совсем с другим настроением. И виной тому Геродот. Дело в том, что с декабря 1870 года Толстой основательно взялся за греческий. Вот так он писал А.А. Фету о своей новой страсти: «…как я счастлив, что на меня бог наслал эту дурь. Во-первых, я наслаждаюсь, во-вторых, убедился, что из всего истинно прекрасного и простого прекрасного, что произвело слово человеческое, я до сих пор ничего не знал…, в-третьих, тому, что я не пишу и писать дребедени многословной вроде Войны я больше никогда не стану».

По воспоминаниям Степана Андреевича Берса летом Толстой приступил к Геродоту. Его трактат Лев Николаевич взял с собой к башкирам. Всю дорогу он с увлечением читал «Историю» и переносил ее содержание на все вокруг. Ему нужна была дополнительная оптика — сверхидея, чтобы глушь, десять лет назад навевавшая лишь сон, преобразилась в древнюю степь, наполненную первобытным духом. Таких сверхидей нашлось у Геродота сполна.

Отныне граф жаждал увидеть скифов, и он их увидел — в прежних, не казавшихся примечательными башкирах. Для такого заключения Толстому было вполне достаточно того, что скифы тоже ели лошадиное мясо, пили кислое кобылье молоко, ездили верхом и стреляли из лука.

Своим «открытием» он делился с А.А. Фетом: «как следует при кумысном лечении, с утра до вечера пьян, потею и нахожу в этом удовольствие. Совет ваш исполняю и подпустил не только офицерского и помещичьего сока, но скифского. И хорошо. Здесь очень хорошо и значительно всё. Если бы не тоска по семье, я бы был совершенно счастлив здесь. Если бы начать описывать, то я исписал бы 100 листов, описывая здешний край и мои занятия. Читаю и Геродота, который с подробностью и большой верностью описывает тех самых галактофагов-скифов, среди которых я живу… Край здесь прекрасный, по своему возрасту только что выходящий из девственности, по богатству, здоровью и в особенности по простоте и неиспорченности народа». И женой: «Ново и интересно многое: и Башкиры, от которых Геродотом пахнет… Кумыс лучше никто не описал, как мужик, который на днях мне сказал, что мы на траве, — как лошади. Ничего вредного самому не хочется».

Для Толстого степи Каралыка были своего рода заповедником древности, парком скифского периода. И он с удовольствием приобщался к «исконному евразийскому» быту, пище, распорядку дня: «Башкирская деревня, зимовка, в двух верстах. На кочевке, в поле у реки, только три семейства Башкир. У нашего хозяина (он мулла) четыре кибитки; в одной живет он с женой и сын с женой... Гости беспрестанно приезжают — муллы — и с утра до ночи дуют кумыс. В третьей кибитке два кумысника... В 4-й, огромной кибитке, которая была мечеть прежде и которая протекает вся (что мы испытали вчера ночью), живем мы. Я сплю на кровати на сене и войлоке... Есть стол и один стул. Кругом висят вещи… Я встаю очень рано, часто в 51/2. Пью чай с молоком, 3 чашки, гуляю около кибиток, смотрю возвращающиеся из гор табуны, что очень красиво, — лошадей 1000, все разными кучками с жеребятами. Потом пью кумыс, и самая обыкновенная прогулка — зимовка, т.-е. деревня... Обедаем мы каждый день баранину, которую мы едим из деревянной чашки руками… Нынче Башкирец поехал верхом и увидал трех волков. И он ничего не испугался и прямо с лошади прыгнул на волков. Они стали кусать его. Он пустил двух, а одного поймал и привез к нам. И нынче ночью, может быть, придет мать этого волка. И мы тогда ее будем стрелять».

Свое очарование «первозданной чистотой» башкир Лев Николаевич передал в рассказе «Много ли человеку земли нужно?», который Витгенштейн и Джойс считали «вершиной толстовского гения». В нем мужик Пахом, поддавшийся на искушение алчностью, накопительством и прочим консьюмеризмом, противопоставлен щедрым башкирам, которые налево и направо раздавали сколько угодно своей земли — все равно на тот свет ничего не заберешь. Обег — обычай, по которому крестьянину предлагалось купить участок, на самом деле скифская традиция. В тексте он смотрится весьма аутентично и служит всяким философским смыслам, но вряд ли практиковался башкирами. Более того земля была еще как нужна им самим — для коневодства и производства кумыса, как мы помним, требуются большие территории. А ее вовсю отбирали, безо всяких скифских ритуалов и зазрения совести, несмотря на жалованные грамоты, вотчинное право, выплату ясака и исправную военную службу. Впрочем, это признает и Толстой, но не в литературных текстах, дабы не замарать светлый образ нестяжательства низкими заботами о насущном хлебе, а в письмах: «Башкирцы мои все меня узнали и приняли радостно; но, судя потому, что я увидал с вечера, у них совсем не так хорошо, как было прежде. Землю у них отрезали лучшую, они стали пахать, и бòльшая часть не выкочевывает из зимних квартир».

Конечно, монументальный автор, по-своему переписавший целые эпизоды российской истории (причем местами гораздо лучше, чем в жизни), а также четыре Евангелия (но с этим вышло куда хуже), мог позволить себе такую малость, как одарить народ новой культурной идентичностью.

Справедливости ради не один Толстой отождествлял этносы, населявшие российские степные окраины, со скифами. Блок в этом дошел еще дальше — до лозунга я/мы скифы. Более того, некоторые ученые считают скифов предками кочевых племен Евразии и спорят, каков их след в этногенезе башкир. Согласно результатам масштабного генетического исследования, опубликованным в журнале Science в июне 2018 года, этот след весьма мал. Скорее всего, скифские племена, покорившие наши степи 15 тысяч лет назад, были почти полностью вытеснены более поздними завоевателями, от которых происходят народы России и Средней Азии. — Как ни жаль было бы расставаться с красивой теорией.

Конечно, Толстой не мог этого знать. Да и настолько ли важно, что стало поводом для его любви к башкирам, если он так привязался к людям и краю, что приобрел в тех местах целое имение в 2500 десятин (хотя своему герою Пахому выделил всего три аршина), в годы засухи 1872-1873 гг. организовал сбор хлеба для голодающих крестьян, а своими рассказами внес образ башкир в корпус мировой литературы.

Что и говорить, приятно, когда великий могучий русский писатель причисляет твоих предков к легендарному народу, известному с незапамятных времен и во всем мире, — это все равно что чувствовать себя наследником уцелевшей Атлантиды.

Но во-первых, яркие индивидуальные черты башкирского уклада, самобытная культура, оригинальная мифология остались в тени этого мощного уподобления. А ведь в записных книжках Льва Николаевича есть упоминания интересных топонимов, старинной песни Ашказар и довольно любопытные короткие наблюдения: «Мужья уехали, жены нарядились и пьют кумыс… Кибитку ставят, дети играют в кошмах… Постоянный звук болтанья». И особенно мне понравилась поэтическая строка, похожая на хокку:

 

«Темная ночь,

девка башкирка бежит,

бренчат подвески на косе»

Но эти материалы в ход не идут.

Во-вторых, вместе с приятными ассоциациями, которые связаны со скифами, — смелость, могущество, гордость древних хозяев степей, тянутся и менее привлекательные — коварство, беспощадность, дикость. Чего стоят рассказы Геродота о том, как скифы пьют кровь своих врагов, сдирают с них кожу, выкалывают глаза рабам и делают чаши из черепов разных чужеземцев.

Меж тем сам Толстой себе противоречит, описывая башкир как народ весьма добрый, даже ласковый, и гостеприимный: «Поездка наша продолжалась 4 дня и удалась прекрасно. Дичи пропасть, девать некуда — уток и есть не кому, и Башкиры, и места, где мы были, и товарищи наши были прекрасные. Меня, благодаря моему графскому титулу и прежнему моему знакомству с Сталыпинымъ, здесь все Башкиры знают и очень уважают. Принимали нас везде с гостеприимством, которое трудно описать. Куда приезжаешь, хозяин закалывает жирного курдюцкого барана, становит огромную кадку кумысу, стелет ковры и подушки на полу, сажает на них гостей и не выпускает, пока не съедят его барана и не выпьют его кумыс. Из рук поит гостей и руками (без вилки) в рот кладет гостям баранину и жир, и нельзя его обидеть».

Берс также вспоминает, что один из башкир, у которого гостил Толстой, подарил графу одну из своих лучших лошадей, стоило Льву Николаевичу ее похвалить. Какая там скифская свирепость! Читая тот же рассказ «Много ли земли», вообще не можешь отделаться от ощущения, что в своем простодушии башкиры уподобляются писателем таким наивным аборигенам, которых разводят на зеркала и бусы.

Вся штука в том, что и Геродота Толстой понимал по-своему. На все он смотрел через призму собственного духовного поиска — «сквозь тусклое стекло, гадательно». Для него скифы, как и башкиры вслед за ними, — это не совсем то, что кажется другим. По Толстому они представляют собой неискушенный народ, дикий в смысле своей безгрешности, отделенности от порочной цивилизации, живущий в степном Эдеме истины, куда он сам стремился до самой смерти.