Все записи
13:27  /  18.12.20

195просмотров

Тимур и его конь

+T -
Поделиться:

Мой троюродный брат Тимур остался для меня недосягаемой тайной. Тогда, в двенадцать лет я думала: если бы существовало на небе созвездие всадника на коне, то оно бы принадлежало ему. А недавно оказалось, что я почти угадала — такая пара есть, она прячется в самом узнаваемом созвездии нашего полушария.

Мицар — вторая звезда с конца в ковше Большой медведицы. С арабского «мицар» переводится как «пояс». Если приглядеться, можно увидеть рядом с ней небольшую и менее яркую звезду Алькор — от персидского слова «слабый». А по-арабски она называется иначе — «al-Suhā», «незамеченный». Такое имя ей дал персидский астроном ас-Суфи, предположительно за то, что Птолемей не включил ее в свой каталог. Арабский ученый и литератор Аль-Казвини писал, что по способности различить эту звезду проверяли остроту зрения. А еще есть латинское выражение, синонимичное крыловскому «Слона-то я и не приметил»: “Vidit Alcor, at non lunam plenam” (увидел Алькор, а полную Луну проглядел).

Так вот, вместе Мицар и Алькор входят в астеризм, прозванный «Конь и всадник». Слабый, незаметный всадник на коне — это совпадение ворвалось в память, как шквалистый ветер перед грозой. Р-раз, и распахнулись все наглухо заколоченные окна и надежно запертые двери.

Я впервые увидела Тимура летом девяностого. До этого к нам в гости приезжал его отец Карим-абы, племянник моего дедушки — привозил домашнюю сметану, вяленых гусей, а родители помогали ему доставать дефицитные промтовары. Когда в Уфе стало совсем голодно и нечастые деревенские гостинцы не спасали, дедушка купил избу и большой кусок земли по соседству со своим родовым домом, где теперь жил Карим-абы, засеял поле картошкой, обустроил обширный огород и добротные теплицы, бабушка завела кур.

Половину лета я проводила в деревне — гораздо скучнее, чем на нашем садовом участке на берегу Уфимки. Никакой водоем там не годился для купания, все дети старше пяти день-деньской были заняты на хозяйстве — какое там играть со мной. Мне оставалось всюду ходить с бабушкой или дедом: на родник за водой, кормить кур, собирать колорадского жука, сдавать норму на колхозных грядках. Телика нет. Из всех развлечений — слушать пересуды. Моя бабушка их на дух не переносила, но начисто избежать общественной жизни в деревне невозможно. Мы то и дело встречались с местным активом — у родника, на грядках или на вечернем сборе улицы, когда пастух пригонял стадо.

Так я узнала, что жену Карима-абы в деревне не любили. До училища дяде прочили в невесты Алию с Центральной улицы («вон она идет, какая сбитая, а в руках все горит!»), даже сватов засылали. Но из города тот вернулся расписанным с чужой Фирузой — без спроса и благословения. Ладно бы городская, или из хорошей семьи, а тут — голь перекатная из глухого аула. «И с виду тощая и желтая, как засуха. Известно, чем взяла. Тьфу!»

Их первенец погиб, не родившись, а следом за ним еще один, будто пропали в черной сети наговоров:

— Дрянная порода у Фирузы, порченная! Ты глянь, жизни в ней нет, вот она всякий раз и выкидывает.

Третьего сына Карим-абы назвал Тимуром (в переводе с тюркского — «железо»), чтобы имя хранило его, как оберег. Тимур был старше меня на три года — тогда сама эта разница казалась непреодолимой. Высокий, черноглазый, он был в моих глазах взрослым парнем. Сейчас понимаю: тринадцать лет — совсем ребенок!

Кроме того, история его появления на свет была похожа на сказку о звездном мальчике. Ее деревенские «рапсоды» излагали с особым упоением, не обращая внимания на резкие возражения бабушки.

— В роддоме она его выкрала! Подменила своего мертвого на живого! — плевались старухи словами, как шелухой. — Недаром в город поехала рожать, тут-то сразу прознали бы. Где ей выродить такого батыра!

Мне было жалко одинокую Фирузу, и особенно — простодушного Карим-абы. Но больше их злоключений меня волновала судьба Тимура. Я воображала, кем могли быть его настоящие родители, вдруг он догадывается о своем происхождении, и каково это жить в чужой семье, к тому же крестьянской, зная, что ты можешь быть сыном каких-нибудь начальников, академиков или актеров Башдрамтеатра — как те Король и Королева у Оскара Уальда. В отличие от героя сказки, Тимур был кротким и добрым, но молчаливым и отрешенным. От его задумчивости я еще больше робела и ни разу не осмелилась с ним заговорить.

На самом деле слухи о рождении Тимура отражали реальные события с точностью до наоборот. На третью беременность с осложнениями Фирузу положили на сохранение в республиканскую больницу в Уфе — районный врач-таки расщедрилась на направление. Тимур родился в срок, красивым и крепким. Выписку назначили на понедельник, но за несколько дней до нее у жены или дочери какого-то высокого чина скончался недоношенный малыш. Схема понятная: из всех пациенток отделения только одна была не по блату, к тому же несмышленая деревенская хатын, такая еще кучу джигитов нарожает, от нее не убудет, а тут — беда у уважаемых людей. Мальчика решили отобрать. Тимура перестали приносить на кормление, врали про высокий билирубин, врожденную патологию, с которой ребенку в деревне не выжить, и уговаривали подписать отказ. Фируза пробилась к телефону — по счастью, у нее был наш номер. Она дозвонилась. Договорились о побеге после вечернего обхода.

Фируза умолила дежурную сестру принести сына — напоследок, завернула его в казенное одеяльце, и сама в выцветшем, драном больничном облачении пронеслась через все пролеты и отделения республиканки до такси, где ее ждали мои. В понедельник за справкой о выписке приехали во всеоружии все чинные аксакалы нашего семейства — выступить «клан против клана», а Фируза уже нянчилась с Тимуром дома.

Как бы там ни было в скучном несказочном мире взрослых, но я, даже после того как узнала правду, не переставала считать Тимура мальчиком-звездой.  Еще и за то, что у него был настоящий живой конь — его собственный и больше ничей. И Тимур умел ездить верхом. А это под силу лишь принцам, или батырам, или храбрым джигитам — словом, главным героям.

Я следила с нашего огорода за фигуркой мальчика на гнедом скакуне (даже Тимур смотрелся маленьким по сравнению со своим конем), пока они не скрывались за седым горизонтом ковыля. Дар Тимура был волшебнее какого-нибудь заклинателя змей. Как он подчинял себе это мощное животное с мускулистыми ногами, каменными копытами и здоровенными зубами, которое шумно дышало, как чудище, а порой оглушительно кричало, переходя с визга на басовитый рокот? Я часто видела, как Тимур объезжает его вовсе без седла и узды. Отчего этот своенравный и непредсказуемый скакун шел навстречу Тимуру, смущенно понурив голову и доверчиво глядя на крохотного хозяина своими огромными разумными глазами, хотя в руках мальчика не было даже хлыста? Как они чувствовали, как понимали друг друга?

Вероятно, конь умел говорить на человеческом языке, не иначе. И когда Тимур ходил с ним в ночное, нашептывал хозяину тысячи историй про лошадей небесных дев и секретный ход в подводное царство в пещере Шульган-Таш, куда дивы заточили крылатого скакуна Акбузата. Все это было сродни аслановской магии — конь и его мальчик.

Но через два года им пришлось расстаться. В девяносто втором деревенскую среднюю школу закрыли, оставили только начальные классы, а старших отправили в районный интернат. Тимур почти каждый день старался ходить домой за несколько километров — помогать родителям по хозяйству, к тому времени у него было уже две сестренки.

Однажды он вернулся в синяках, с большой ссадиной на голове.

— Снежком попали, — отмахнулся он от расспросов и пошел колоть дрова. В сарае он потерял сознание. Карим-абы поймал попутку и повез сына в больницу. На следующее утро Тимура не стало.

—Внутримозговое кровоизлияние, что вы хотите? — упрекал врач растерянного Карим-абы, — Как он вообще прошел столько километров с такой травмой? Вот если бы там в интернате вызвали неотложку!

Если бы в интернате не было дедовщины. Если бы Тимур не считал постыдным жаловаться отцу на побои. Если бы в деревне осталась своя средняя школа. Если бы конь Тимура и вправду знал тайны Каповой пещеры — тропинки к мертвой и живой воде, или хотя бы откликался на зов хозяина, где бы тот ни был. Как будто из всех эти «если» можно построить мостик в прошлое и все исправить.

Тимура похоронили незадолго до Нового года. Столько силы и дара было ему отпущено, а времени не дано. Зачем тогда все? Такой короткий век тихой, мало кем замеченной души. Дорога никуда — с тех пор мой самый страшный страх.

В конце января Карим-абы, как обычно, приехал к нам с гостинцами. Мама испекла зур-балиш и сварила шурпу с казылыком — я обрадовалась редкому деликатесу, мне нравился насыщенно мясной, солоновато-сладкий вкус конины.

Сели за стол, помянули Тимура. И вдруг Карим-абы сказал, что гостинец вроде как от сына — колбаса из его коня. И его голос сделался глухим и темным, будто звучал откуда-то из подземелья. Смотреть на стол, где рядом с пухлым золотистым балишом, среди салатных мисок стояло блюдо с распятым скакуном, было невыносимо. Я потихоньку ушла к себе. Конину с тех пор не ем.

По своему подростковому бессердечию я долго надуманно обижалась на дядю. Дедушка объяснял мне, как дорого прокормить лошадь, какой высокий на нее налог, как трудно сейчас с деньгами, а жить на что-то надо, и скот держать, и землю вспахивать. Да и с продажи мяса можно отложить на черный день. «Так и продал бы коня, раз нельзя было оставить. Зачем пустил на колбасу? Зачем притащил ее нам?» — думала я, а перед глазами стелился белый зной и посреди него далекий силуэт мальчика на коне. Как Карим-абы мог предать единственного друга сына? Не простил, что бесполезный конь живехонек, а Тимура нет?

Узнав больше об образе лошади в космогонии тюрков, о ее жертвенном предназначении и традиции хоронить всадника вместе с конем, чтобы и на том свете они были вместе, я начала по-другому понимать поступок Карима-абы. Но принять все же не могу. Как не могу принять неизбежную смерть. Я все же верю в аслановскую магию: она побеждена.

И с надеждой вглядываясь в звездное небо, я вижу их живыми: слабый, еле заметный Алькор покоится на крепкой спине Мицара.