Все записи
13:39  /  21.01.21

195просмотров

Вышка. Часть 2. И об одежде моей бросают жребий

+T -
Поделиться:

В ночь на 8 января 1937 года сотрудник 3-го отдела УГБ НКВД Туймазин выехал с опер-группой по адресу улица Достоевского, дом 58 в Уфе. Ему показалось очень эффектным то, что эта улица раньше называлась Тюремной, а номер дома совпадал с номером статьи, по которой ему предстояло произвести арест. И это вызвало в нем привычное мистическое переживание, помогавшее ему в деле.

У Туймазина были свои счеты со всевышним. Отец его сгинул в Первой мировой войне, мать скончалась. В семь лет он стал батраком в доме какой-то дальней тетки. Его секли, плохо кормили и не позволяли спать больше четырех часов. В ответ на мучивший его вопрос, отчего родители оставили его, он только и слышал: «Прожили отведенные годы, съели всю отведенную на них пищу – аджаль и нафака, вот Аллах и забрал». От своих жестоких хозяев он бежал — в голодном беспамятстве. Подростка нашли замерзающим на железнодорожных путях, дали ему фамилию по названию ближайшей станции и пристроили в рабфак. Там он поскорее позабыл башкирский, на котором его столько раз проклинали, и с жадностью выучил русский. А уж оттуда он сам пробился в областное отделение ГПУ. На этой работе Туймазин воплотил, наконец, свою мечту — лишить Аллаха его привилегий и самому отбирать у людей их жизненный паек.

Туймазин мог явиться на склоне дня, когда человек, отработавший смену, тянется за кружкой воды, но уже не может сделать и глотка без его разрешения. Туймазину нравилось прекращать трапезу, чтобы кусок пирога, на который налилась слюна обвиняемого, так и остался на тарелке нетронутым. Или приходить в дом, жаркий от сытного блинного чада, где стол накрыт, варенье разлито по розеткам, чай на самоваре пыхтит горьким паром из длинной ноздри. И разрывать теплый круг уютной домашней ласки, череду семейных ритуалов, балагурных посиделок и нежное шептание на ухо. Но больше всего он любил вторгаться в дом ночью как тать, когда подследственные постыдны и нелепы, теплы, заспаны — будут двое на одной постели: один возьмется, другой оставится.

Приход Туймазина был тонкой, непреодолимой границей между жизнью и пыткой, человеком и жертвенным животным. Таким перстом судьбы он чувствовал себя в дни арестов, но не знал слов, которыми мог выразить это чувство: только тихо и свирепо мычал «Где так вольно дышит человек» сквозь стиснутые зубы и сжатые губы тонкого бритого рта.

И во всякое время Туймазин предпочитал, чтобы застигнутые врасплох подследственные еще не осознавали вполне своей участи, еще мямлили что-то про ошибку или гневно обещали жаловаться. Тогда он разыгрывал спектакль с напускной учтивостью, нарочитой официальностью, а когда жертва размякала в ложном самоуспокоении, он ударял её своим резким окриком, как током.

Подследственный — главный геолог «Башнефти» Давидович Яков Леонидович оказался другого, редкого и ненавистного Туймазину сорта. Он вел себя собранно, аккуратно, сдержанно. К приходу Туймазина Давидович был одет, будто заранее предупрежден. На вопросы отвечал односложно, только по делу. Даже жена его не кричала и не плакала, и после того как Валиуллин рявкнул «Не положено» послушно разжала объятья, села в углу и только ненасытно смотрела на мужа во время всего обыска.

Туймазин угрюмо вышагивал по гостиной, усыпанной книгами, они лежали, распластав крылья, раскрытыми желтыми грудками кверху, грудами подстреленных чаек, и под его ногами были мягкими, как неощипанные птичьи тушки.

Тут он заметил латинский алфавит и цыкнул:

— Иностранную литературу держите? Валиуллин, приобщить к делу!

Никакого удовлетворения сегодняшний арест ему не приносил. И в квартире поживиться было нечем – макулатура, чертежи, графики и какие-то камни-булыжники на полках. Материалов для следствия было полно: памятная фотография о визите делегации советских нефтяников во главе с начальником Главнефти Бариновым в США (Давидович третий слева, внизу), вредительские публикации обвиняемого в журнале «Нефтяное хозяйство», книги на немецком и английском языках, карты поселка Ишимбаево и Туймазов с крестиками и стрелками. Но от них вся выгода была только следователю Глухову, а для самого Туймазина проку мало.

Из изъятых «ценных вещественных доказательств» – небольшая денежная сумма, патефон и велосипед. Патефон Туймазин решил забрать себе, велосипед уступить Валиуллину. Но ему непременно нужно было принести что-нибудь для своей Розочки — ночной кучтэнэч, гостинец, по заведенному между ними обычаю. У Розочки была целая шкатулка этих гостинцев, назначение некоторых из них было для нее загадкой, отчего она нередко щеголяла в мельхиоровом кольце для гардин на запястье или золоченом зажиме для салфеток в волосах.

Он так избаловал Розочку, что она долго дулась и не подпускала его к себе, если он приходил с пустыми руками. А без нее он не мог. Она напоминала Туймазину о матери, но не внешностью, не голосом. Однажды мать делила тесто на беляши и жалобно тянула песню «Порт-Артур»: «Порт-Артур тигән ҡалаға Япондар туп аталар», а он смотрел на нее из-под стола, притаившись. Кого оплакивала мать этой песней? То ли ее прежний возлюбленный погиб в обороне этой крепости, то ли сам отец сражался там? Заметив сына, она подала ему шарик пышного жирного теста. За всю жизнь Туймазин получил от всевышнего только одну милостыню – этот белый сдобный кусок из рук матери, все остальное ему пришлось красть, выбивать, отнимать. Розочка, казавшаяся холодной и твердой, лоснящейся гипсовой статуей из парка, на ощупь была такая же мягкая и теплая, как тесто. Когда ночная смена заканчивалась и священный пыл остывал, Туймазину больше всего хотелось мять ее пухлые, будто взошедшее на хороших дрожжах, пахнущие сливочным маслом груди, как тот кусок, поданный ему матерью. 

Туймазин продолжил обыск в спальне подследственного. На тумбочке у кровати горела лампа, под ней пустовала раскрытая раковина очечника, а рядом часы на цепочке, серебряные, дореволюционные. Он хотел было взять их, но увидел Валиуллина, они сцепились взглядами.

— Сыграем на часы, — предложил Валлиулин примирительно, первым опустив глаза.

— Нет, давай по справедливости, будем тянуть спички, — возразил Туймазин.

(Продолжение следует. На фото: Давидович Яков Леонидович)