Все записи
13:59  /  15.02.21

319просмотров

Замело тебя снегом, Россия

+T -
Поделиться:

В этом году я впервые почувствовала, что живу в эмиграции. Вовсе не от того, что я больше года не была в России — это случалось и раньше, а потому, что не могу приехать по чужой воле, так решили за меня. И погода соответствует настроению: «Замело тебя снегом, Россия, запуржило седою пургой». Поэтический союз двух циклонов — «Тристана» с востока, за что немцы прозвали его Russenpeitsche (русская плетка), и скандинавской, нет, не Изольды, «Гизелы» — принес небывалые метели и морозы. Драматизму и исторических ассоциаций этой природной метафоре добавил «красный снег», выпавший в первые сутки бурана — где-то над Францией в отношения Тристана и Гизелы вмешалась африканская песчаная буря. Мировые страсти сошлись в небе и обрушились на Европу. Ее строгая благоустроенность утонула в сугробах: встал весь общественный транспорт, закрылись аэропорты, завалило железную дорогу. Карантинное ограничение на выезд за пределы радиуса 15 км обросло вполне осязаемыми преградами.

«Ни пути, ни следа по равнинам, по сугробам безбрежных снегов. Не добраться к родимым святыням, не услышать родных голосов». Больше века прошло с тех пор, как были написаны эти строки, а они словно про то же, что я чувствую здесь и сейчас. Недаром этот романс стал гимном русской эмиграции. И как многозначительно и, кажется, правильно, что долгие годы никто не знал имени его автора — то ли белый офицер, то ли и вовсе сосланный в Сибирь в 19 в. революционер Забайкальский. Как неизвестный солдат служит образом всех павших, он был символом «всех усталых в чужом краю».

Тайну разгадал историк Рашит Янгиров, кстати родом из Уфы. (Его открытию и истории романса посвящена замечательная передача Ивана Толстого). Изучая архивы, в одном из номеров газеты «Свобода», выходившей некоторое время после революции, Янгиров нашел знакомые стихи «Замело тебя снегом, Россия» с указанием автора. Им был поэт и прозаик Филарет Чернов. Как выяснилось, Чернов сам уничтожил архивы, связанные с романсом, чтобы скрыть свое авторство. Дело в том, что он никогда, за всю жизнь, не покидал России. А при советской власти слава создателя белоэмигрантского гимна грозила смертельной опасностью.

Как при этом ему удалось найти для ностальгии — тяжелой, похоронной боли такое точное выражение? Тогда, подобно многим, Чернов утратил родину, никуда из нее не выезжая. Его жизнь — олицетворение этой потери, да и в целом, образ судеб декаданса. Путь от неистовой юношеской религиозности к «горькому пеплу мучительного безверия», а потом снова и снова из Пантелеймоновской часовни — в кабаки Хитровки, от безудержного пьянства, унаследованного от отца, к покаянию. Его биографию читаешь с ощущением дежавю (например, подобные эпизоды находишь в воспоминаниях Горького об Андрееве). Но все же до революции Чернов был на пути к литературному признанию, его стихи начали печатать в «Ниве», «Вестнике Европы», в той же «Свободе» они соседствовали с произведениями Арцыбашева, Пильняка, Бунина. А в Стране Советов места им не нашлось. Пока Чернов писал одну за другой отчаянные просьбы принять его в союз писателей (чтобы хоть на что-то жить) и горькие заметки в дневнике после отказов в публикации, выдавливал из себя жалкую оду Сталинской молодости (одни из немногих его стихов за советский период, которые вышли в печать), Надежда Плевицкая исполняла его романс в Берлине, Иза Кремер — в Нью-Йорке, под овации тысяч и тысяч изгнанников, а граммофонные записи расходились по всему миру, от Константинополя до Харбина. Чернов умер в 1940 г. в психиатрической больнице им. Кащенко, неприкаянный, в забвении — как умерли те, кто слушал его романс и называл его эпитафией России.

«Замела, замела, схоронила всё святое, родное пурга. Ты, — слепая жестокая сила, вы, — как смерть, неживые снега». Мне кажется, у этого романса есть двойник в живописи — картина Альфонса Мухи «Женщина в степи» (по другим версиям — «Звезда», «Сибирь» или «Зимняя ночь»). Когда я впервые увидела ее в музее художника в Праге, стихи Чернова тут же сами пришли на память. Морозная ночь, снежная пустыня — пейзаж написан условно, это чистый образ, лишенный излюбленных Мухой деталей и подробностей. На переднем плане посреди сугробов сидит странница в характерной крестьянской позе — вытянув ноги перед собой. Ладони странницы раскрыты, по замечанию профессора Г.П. Мельникова, «как перед стигматизацией» — в молитвенном экстазе или в смирении перед смертью: возможно, она замерзает и принимает свою участь. Эта поза и образ не были придуманы Мухой, в его архиве есть похожая фотография, сделанная художником во время путешествия по России в 1913 г. Над странницей звезда, окруженная «концентрическим сиянием», которое вот-вот сойдет на женщину, как нимб святости. Композиция выстроена таким образом (и этот эффект поддерживает освещение в зале), что не сразу видишь: слева из-за холма выглядывают черные волки, сверкают желтым их хищные глаза. И весь сюжет тут же переворачивается, контрастнее становятся свет звезды и мрак ледяной степи, отчаяние и надежда, смерть и воскресение.

Согласно немногим исследованиям позднего периода в творчестве Мухи, картину можно считать идейной частью (или продолжением) его «Славянской эпопеи», состоящей из двадцати монументальных полотен, на которых в символистической традиции изображены важные этапы истории славян. Увлечение художника этой темой соотносится с новым витком в развитии национально-освободительного движения, как например, сербская Омладина, и связанной с ним модой модерна на архаику. Но неповоротливые европейские империи, прежде всего Австро-Венгрия, окажутся нечуткими к этим запросам, и пусть формальным, но все же поводом для невиданной доселе войны будет именно славянский освободительный мотив. По стечению глубинных исторических сил уже первая картина цикла — «Славяне на исконной родине», написанная в 1912 г., станет пророческой: тут и зарево горящих поселений, и поток беженцев, и перспектива кровавых сражений, и вера в освобождение этой дорогой ценой. А последующие части эпопеи будут то опережать, то отражать эти события.

Примечательно, что на финальном полотне — «Апофеоз истории Славянства» 1926 г., вдохновленном образованием Чехословацкой Республики, в ликующей семье освобожденных славянских народов нет русских, только флаг уже несуществующей Российской Империи. Куда же исчезла Россия? В качестве ответа Муха пишет «Женщину в степи»: как отмечает Т. Аникина, эта картина создана позднее официально признанной даты, уже после «Апофеоза». В единственный раз, в июле 1933 года, когда «Женщина в степи» выставлялась при жизни художника, она была снабжена табличкой «Россия большевиков».

Умирающая, затерявшаяся в снегах Россия — вот общий образ картины Мухи и романса Чернова. Более того, и в судьбе поэта есть мотивы, перекликающиеся со «Славянской эпопеей». Во-первых, это тема православных монастырей, покаяния, духовного просветления. Чернов описывает эти периоды своей жизни так: «Много я там пролил горьких и сладких слез под сурово-печальный мотив афонских песнопений, давая обет Богу уйти в монастырь». Муха посвящает этой теме одну из частей цикла — «Святая гора Афон». Во-вторых, это мотив «пассивной страстности», пронизывающий русские образы у Мухи, у Чернова он проявлялся даже во внешности. Ученик поэта Евгений Кропивницкий так описывал Чернова: бледное лицо, «строгие, суровые и в то же время экзальтированные глаза, монашеские, не смиренные, а глубокие особой глубиной, уводящие в нутро нашей русской старины, дикой волчьей древности». В-третьих, это предчувствие неминуемой, страшной гибели.

Впрочем, как Чернов, так и Муха, далеки от примитивной трактовки русской трагедии: невесть откуда пришли большевики — воплощение зла — и разрушили прекрасную империю. Начнем с того, что спонсировал создание «Славянской эпопеи» и поддерживал художника в процессе работы американский миллионер, славянофил Чарльз Ричард Крейн, который имел основательные деловые связи в России, в том числе с царской семьей, получил множество наград за свою благотворительную деятельность от императора Николая II, и при этом был убежденным социалистом. Отношения Крейна и России — отдельная удивительная история: именно он в 1930 году спас колокола Даниловского монастыря от уничтожения — выкупил их и перевез в Америку, в 2007 году они были возвращены в Москву из Гарварда.

Сам Альфонс Муха всей душой желал освобождения русскому народу, считал реформы 1861 г. запоздалыми и недостаточными, потому посвятил этой теме одну из картин эпопеи — «Отмена крепостного права на Руси». Он же создал плакат «Russia ristituenda» (Россия должна возродиться) для общества «Помгол», организовавшем сбор средств и хлеба для голодающих России. Конечно, те страшные испытания, которые претерпела наша страна после революции, сказались на отношении художника к большевикам. И все же его нельзя назвать однозначным.

Чернов и Муха понимали, что причины бедствий России гораздо сложнее. И если вообще можно говорить о вине, ее разделяют все — в той мере, в какой каждому было отпущено власти и ответственности. Гибель империи оказывается во многом обусловлена столкновением интересов, стремлений людей разного положения, мировоззрения и опыта при всеобщей растерянности перед будущим. Эта идея четко прослеживается в «Отмене крепостного права на Руси». Она передается прежде всего посредством композиции: через множество фигур, в различных позах, одеяниях, с разным выражением лица, которые хаотично рассыпаны по Красной площади в сумрачном снежном тумане. И недаром это композиционное решение напоминает «Утро стрелецкой казни» Сурикова — это намеренная аллюзия. Таково оно — брожение русской истории: покорность и бунт, покаяние и грех, нищета и роскошь, набожность и распутство, праздность и рабский труд, жажда справедливости и пропасть неравенства, авторитарность и вольнодумство, боль и равнодушие. Те же опасные противоречия описаны в стихах Чернова, особенно в «Нищем», «Дарье», «Монахине», «Молилась душа моя».

И вот перед нами это мгновение до гибели, замершее навеки. Одно отличает картину «Женщина в степи» от романса. У Чернова ни неба, ни земли не различить — все поглотила вьюга На картине воздух кристально чист. Россия обратила лик к небу, и ее озарил ясный звездный свет. Это символ надежды, которой нет в романсе — на Божью милость, на чудо, на посмертную жизнь. И в этом художник оказался прозорливее поэта. Россия не исчезла, она продолжила существовать в разных ипостасях, большевистская, авангардная, советская, имперская. Словно не замечая потерь и не оглядываясь. И когда Чернов писал стихи, которые прочтут лишь спустя полвека, и когда эмигранты в очередной раз заводили на патефоне Плевицкую, и теперь, когда я смотрю на безбрежный снег за окном, скрывший все дороги.

Может быть, оттого ностальгия причиняет столько боли. Там, откуда ты уехал, жизнь идет по-новому, неизвестная тебе, вычеркнувшая тебя из своего хода. Не догнать прошлого на улицах детства и возвращаться некуда. Романс Чернова — не эпитафия России, а эпитафия утраченному себе. «И холодные ветры степные панихиды поют над тобой».

Комментировать Всего 2 комментария

Нелли, спасибо, очень созвучно моим мыслям. Люблю вас читать, вы чудесно пишете.