Все записи
12:02  /  19.02.21

140просмотров

Звезда татарской эстрады начала 20 века (и причем здесь Флоренс Дженкинс и Мата Хари)

+T -
Поделиться:

Это была одна из моих первых, неумелых попыток поиска. Вначале она напоминала мультик про барона Мюнхгаузена и павлина: я гонялась за голосом — дамы полусвета, татарской певицы начала 20 века, а потом перевернула мое представление о судьбах женщин, вышедших из мусульманской среды, и в целом о том времени и его эстетике.

Дневники, старые фотографии, вещи, конечно, помогают примерить на себя прежний опыт и чувства. И все же это получается умозрительно, на расстоянии. Собственно прожить и почувствовать я смогла, когда стала слушать песни — нарочно не из тех, что сопровождали меня с детства и отзывались моим собственным эхом. «Бадавам», «Ашкадар», «Халем юк», «Зульхиза» и прекрасные другие, — они вели «деревенских» героев моего большого текста. Но «городские» голоса все не приходили.

Я предполагала, что из патефонов в тюркских гостиных и чайханах Казани, Уфы, Оренбурга, Нижнего Новгорода, Крыма звучала и знаменитая Варвара Панина. Печальная глубина ее контральто, ее «цаганская» манерность отражала и порождала настроение времени. Многие мусульманские интеллектуалы сетовали на русскую музыкальную моду, на ее влияние на татарскую песенную культуру. Значит, по следам русских веяний в тюркском мире создавались свои «нехаляльные» романсы и недозволительные частушки.

У меня было смутное ощущение, что должна быть и татарская «Панина», но я отметала его: в строгом мусульманском обществе, в те годы женщине бы не позволили выступать на сцене или записывать диски Пате. Но я недооценивала модерного, эмансипированного духа эпохи, витавшего повсюду — и среди молодых тюркских промышленников, новоиспеченных служащих, приказчиков, студентов и курсисток. И в этой субкультуре действительно обнаружилась равная Паниной по популярности татарская певица Мариам Искандерова.

Я впервые натолкнулась на это имя в очерке о другой знаковой женщине того времени, которая стала одной из моих главных героинь, — татарской актрисе, директоре уфимского театра Сахибджамал Гиззатуллиной-Волжской. Актриса и певица встретились однажды, в ресторане «Яр». Волжская вспоминает Искандерову так: «... в красивой и нарядной комнате нас встретила высокая, статная, ярко накрашенная, загадочная женщина, которая небрежно держала в руке папиросу. Она предложила мне танцевать в ресторане, гарантируя успех и обеспеченную жизнь». Но Волжская хотела всецело посвятить себя театру, да и оборотная сторона «обеспеченной жизни» ее не прельщала, и отказалась, несмотря на свою сиротскую нищету.

Потом я набрела на строки романса из репертуара Искандеровой: «Сильный мой падишах, каждый день предстаю пред тобой». В них послышался томный, низкий голос с капризными нотками, тоскующим придыханием — чем-то похожий на Панину. И я решила: вот так должен был звучать тюркский декаданс.

Романс привел меня к статье Идриса Газиева, моего любимого татарского певца и редкого исследователя национальной музыки. Из тумана чуть резче проступила фигура настоящей Искандеровой, через скупые факты биографии, фрагменты гастрольных маршрутов.

Она родилась в Касимове, училась на курсах госпожи Федотовой в Санкт-Петербурге, по другим данным — в столичной консерватории. Давала концерты в Казани, Оренбурге, Троицке, Уфе, в ресторанах высшего класса Нижегородской ярмарки, в Москве участвовала в развлекательных программах театра французского антрепренера Шарля Омона, наряду с Верой Вериной, М-ль Дольской, Миной Мерси. Несколько раз выступала вместе с поэтом Сагитом Рамиевым.

Пусть о жизни Искандеровой известно немного, зато сохранились ее записи. (Я приблизилась к цели!) Изучив их, Газиев назвал ее голос сильным, звонким, высоким. Все, что я себе напридумывала про грудной бархатный контральто, про темную грусть, рассыпалось в прах.

Дальше — больше. Газиев замечает, что в ее исполнении прослеживались особенности кафешантанной музыки: «развлекательность» и «озорство с элементами эротики». Он приводит отзывы современников о концертах певицы: «Известная по граммофонным записям М. Искандерова в зале Общественного собрания г. Троицка дала концерт, который не оправдал ожиданий зрителей. Вместо серьезных песен, она исполнила сомнительные песни и нескромные танцы, вызвавшие протест некоторой части слушателей», «…Своим внешним видом, телодвижениями и мимикой, нарядами и украшениями, а также репертуаром Искандерова продемонстрировала шантанный дух. Если она сама не понимает, что ее место не на сцене, а в ресторане – народ укажет ей на это». Не одобрял ее выступлений и поэт Габдулла Тукай, певице он посвятил едкое сатирическое стихотворение. По крайней мере один раз Тукай присутствовал на ее концерте в Астрахани — его туда буквально силой затащил Сагит Рамиев, который в тот вечер должен был петь дуэтом с прекрасной Мариам.

Таинственная недоступная дива, слепленная моим воображением, превратилась в кокетливую, развязную шансонетку, танцовщицу варьете, почти что татарскую Мату Хари. Вот тебе и строгое мусульманское общество. Кажется, сейчас оно сделалось гораздо нетерпимей. Конечно, исламское духовенство осуждало Искандерову за распутство, а интеллектуалы бранили ее за пошлость, но это не мешало певице собирать залы.

С новыми пикантными подробностями личность Искандеровой привлекала меня еще больше. И нельзя забывать о голосе — чарующем, звенящем. Не зря же им восторгались. Например, журналист Сюнчелей так описывал его: «Искандерова-ханум, выступающая наподбие шансонеток, хотя и не пользуется особым уважением со стороны татарской интеллигенции, обладает довольно приятным, даже красивым голосом. Когда она поет, то в некоторых моментах в ее голосе происходят своеобразные прерывания, изменения. Вот эти изменения и придают своеобразие ее голосу, особенно в высоком регистре. Вообще, не ошибемся, если скажем, что Мариам-ханум обладает серебряным голосом».

И вот у меня складывается новый портрет: искушенная, чувственная красавица с чистым девичьим голосом. Этот голос стал моей манией, я искала его на разных видеоплатформах, в тематических чатах, в жж — безрезультатно. Потом догадалась заглянуть в библиографию заветной статьи и открыла ссылку на аудиоархив Национальной библиотеки Франции, где хранится шесть записей Искандеровой.

По совпадению, первой оказалась песня «Берегез алма», которую в детстве напевал мне дедушка: «Берегез алма, берегез хөрмә — каян табыштыгыз сез» («один из вас — яблоко, другой — хурма, как же вы нашли друг друга?»). Но я с трудом ее узнала. Голос Искандеровой беспорядочно скакал, не соблюдая мелодического рисунка, взмывал в визжащий фальцет и не успевал вписаться в низкие ноты. Второй припев она выдержала в рамках, но потом снова заверещала.

Это было невыносимо, стыдно, вероломно. Это напомнило мне Флоренс Фостер Дженкинс — американскую певицу того же времени, без слуха и голоса, убежденную в своей гениальности. Значит, Тукай вовсе не из презрения к буржуазному искусству, а по искренним впечатлениям назвал пение Искандеровой «кошачьими воплями». Но как ею могли восхищаться? Почему знаток музыки и блестящий исполнитель Газиев не заметил этой фальши?

С этими вопросами я полезла в онлайн диссертационный зал Ленинки, и нашла ответы в кандидатской Идриса Мударисовича. Он писал, что «визжащее, полуфальцетное звучание», «высокая тесситура и регистр» были характерны для вокальных традиций Древнего Востока и Китая, которые вошли в моду повсеместно в начале 20 века. Национальная экзотика, загадочный Восток — все это стало частью эстетики модерна не только в живописи, литературе, театре, но и в музыке. Манера исполнения, которую практиковала Искандерова, считалась показателем мастерства и особым шиком. Мариам старались подражать даже мужчины, например, Мирфайза Бабаджанов — его тонкий голос не отличить от женского. Кто знает, может быть, и Фостер Дженкинс тщетно тянулась до этих вершин?

После 1914 г. следы Искандеровой теряются. Вряд ли она избежала участи большинства женщин ее положения, — состарилась, вышла в тираж, потеряла богатых покровителей, к тому же война, голод. Скорее всего, она умерла в нищете, страдая позорными «профзаболеваниями», или спилась. Но остались ее записи, и я иногда проигрываю их. Не то чтобы теперь я научилась ценить ее голос, скорее начала понимать, что в нем ценили люди прошлого, почему он пленял их. И через это — видеть и слышать мир так, как видели и слышали они.