Все записи
12:39  /  26.02.21

209просмотров

Сезам (притча об искушении)

+T -
Поделиться:

Он по-другому представлял себе Джебель Тарва. На первых фотографиях фасада, сделанных археологом сэром Джоном Уотсвортом (выцветшая почти до песчаной слепоты сепия), на реконструкциях древнего скального города в энциклопедии (разворот-вкладыш с иллюстрацией пастелью), и рекламных буклетах бюро путешествий (яркие, бьющие по глазам фото) она всегда была зловеще пустынна и нема.

Эдвард думал, что встреча с заветным городом, на которую он копил скудными годами, состоится только с глазу на глаз, в святейшей тишине. Он видел свой торжественный путь по дну долгой расщелины, когда из-за поворота величаво выплывет (О, боги!) первая колонна сокровищницы.

Все было не так. От ограды, где стоял кривой кассовый ларёк, до самих красномраморных ворот тянулась вереница туристов — разномастная мусорная река. Потоки людей в ярких футболках, чад от жареного теста, щелчки фотоаппарата, отрывистые выкрики торговцев. Ему мешали эти люди, их предметы, их звуки, их запахи. Они оскверняли святыню своим суетным невежеством.

Тощий индус в бурой курте и коротком драном дхоти бестолково регулировал потоки шествующих туда и обратно. Эдвард не сразу увидел колонну из-за соломенной шляпы грузной дамы перед ним. Колонна казалась засмотренной до ничтожного обмылка. Весь фасад сокровищницы предстал перед ним блеклым и ссутулившимся.

Строгий тарвиец в военной форме запускал туристов внутрь небольшими группами. Хтонический желудок древнего исполина работал на удивление хорошо: все новые и новые порции исчезали в его широкой беззубой челюсти и затем исторгались из узкого бокового прохода, переваренные, сощуренные, бледные.

Эдвард вошел в пещеру с группой случайных людей. Он узнавал и не признавал фрагменты фресок, мозаик, полуразрушенные резные арки. Гид увлеченно пересказывал расхожие легенды о джинне ада, что сторожил сокровищницу и заманивал путников в лабиринт — как известно, ифриты не прочь полакомиться живой плотью. У алтарной плиты перед фонтаном с едва бившейся струйкой гид принялся нескладно излагать гипотезу доктора Адамса о метафорическом использовании слова «сокровищница», которым на самом деле являлся источник, найденный бедуинами в пещере, — «ведь вода в здешних местах ценилась дороже золота».

На этом экскурсия кончилась. Эдвард вышел наружу, колючий белый свет больно бил по глазам. Солнце стояло в зените. Он по инерции последовал за своей группой и оказался в новой очереди в сувенирную лавку.

Вот и незачем больше жить. Дешево проданы дни, проведенные так безрадостно. Ничего из увиденного сегодня этого не стоило.

Пока он машинально перебирал кривые глиняные копии фасада, подкрашенные фотографии на магнитах и прочие пошлые поделки, плесенью растущие на каждом историческом памятнике, им овладело негодование. Он уверился, что три тусклых зала не могут составлять величайшее чудо Джебель Тарва. Он вспомнил, что профессор Тойфель еще в шестидесятых обнаружил новые галереи, являвшиеся, возможно, частью легендарного лабиринта, в котором было спрятано настоящее сокровище. Но эти жуликоватые гиды-тарвийцы не показали их, ограничились ленивой гипотезой Адамса.

— Читали Тойфеля? Вот кому следовало бы помолчать, — вдруг сказал торговец на вполне сносном английском.

Эдвард чуть не выронил кружку с неровно нашлепанной наклейкой. Неужели он все это время размышлял вслух и торговец его услышал?

— Но откуда вы о нем знаете?

Тот хитро усмехнулся.

- Поставьте это на место, Вы же все равно не собираетесь ничего покупать.

Эдвард вернул кружку на прилавок.

— Вы подрабатывали на раскопках? Или знали кого-то из его экспедиции?

Торговец презрительно молчал и поглаживал свою бороду.

Эдвард решил отдать ему все обменянные динары, если он покажет галереи, открытые Тойфелем.

— Подумайте сами, что будет, если я стану водить туда каждого? — Тарвиец посмотрел на него презрительно и изрёк красочную банальность: — Сокровище дано увидеть избранным.

Эдварду пришлось расстаться со всей наличностью, включая доллары и фунты — только тогда тарвиец свистнул мальчишке-помощнику, усадил его на свое место за прилавком и попросил Эдварда следовать за ним, на некотором расстоянии.

Они выбрались из расщелины, обогнули ее с западной стороны. Пустыня пахла шерстью и раскаленным железом. Песок пылал. Каждый вдох жарко пронзал горло. Казалось, солнце было повсюду — над головой, слева, справа и под ногами. Эдвард жмурился, но свет прожигал тонкие веки. Когда он приоткрывал их, чтобы не потерять из виду своего проводника, все вокруг становилось пронзительно бирюзовым, будто они шли по морскому дну, и ветвистые тамариски были похожи на кораллы. Его ступни горели, несмотря на ботинки на толстой подошве. Он удивлялся тому, как ровно идет тарвиец, почти плывет по песку. Эдвард не видел, был ли тот обут или вовсе бос — длинная кандура скрывала ноги до пят.

Наконец, они завернули за выступ в скале, где прятался небольшой грот, в центре него был колодец. Тарвиец велел спускаться осторожно и достал из-за пазухи фонарик.  

Эдвард сделал несколько шагов вниз, и все померкло, словно глаза ему повязали черной куфией. Он шел на ощупь, не отрывая ладоней от гладкой каменной стены. Он испугался, что отстал и заблудился — шагов тарвийца слышно не было.

Наконец, он немного привык к темноте и различил тревожно-желтый свет фонарика и тень проводника далеко впереди. Тарвиец удалялся, не оглядываясь и не проверяя, поспевает ли за ним его спутник.

Эдвард пошел быстрее, почти бегом, но как он ни старался, приблизиться к тарвийцу ему не удавалось. Это больше напоминало погоню, чем экскурсию. Его спешное дыхание эхом шелестело в галереях. Устав бежать и запыхавшись, он зашагал медленнее, и тарвиец тоже сбавил темп.

Тогда Эдвард услышал, нет, скорее, почувствовал удары дарбуки где-то в глубине коридора. Биение приближалось, увлекало своим ритмом. Россыпь мелких звонких щелчков по краям, глухие хлопки в самый центр барабана — двудольный максум, такой завораживающий, что Эдвард не испугался его. Свет в галерее становился все ярче, как будто кто-то зажег повсюду масляные лампы. В конце нее был большой зал, завешенный коврами: зеленая вязь шелковой нити по золотой парче. Из зала плыл ароматный пар шафранного риса, толченого заатара, кисловатый жар пекущихся лепёшек, дымок от бараньего кебаба в красном перце, терпкая сладость сушеного инжира и фиников — изобилие, какое бывает на ифтаре у шейха.

Но тарвиец прошёл зал. И Эдвард не стал задерживаться. Интуиция не подвела его: стоило ему дойти до середины — все потухло, изумрудное и золотое шитьё обернулось плесенью и трещинами на камнях, блюда с яствами исчезли, вернулся затхлый луковый душок подземелья.

Тем временем тарвиец входил в следующий зал. И снова он озарился светом. По беледи, очерченному дарбукой, заструились нежные переливы зурны. Благоуханные воскурения бахура — сандал, мандарин, мускус — опьянили Эдварда. Зазвенели бубны и мелкие монеты. И он увидел полногрудых гавази в шелковых шароварах, бисерных лифах и золотых поясах. Они танцевали, трясли распущенными умащенными волосами. Цветы, кудрявые стебли и диковинные плоды, написанные хенной на их руках и животах, изгибались и трепетали будто от ветра. Но и этот зал они миновали. И как в прошлый раз, зал померк и опустел, смолк звон. Только дарбука не переставала стучать.

В третьем зале она играла саиди, сопровождавшимся серебряными аккордами ситара. Зал сиял ярче остальных. Свет разбивался о грани драгоценных камней и рассыпался по всем стенам длинными радужными лучами. Эдварда окружали барханы золотых монет, жемчужных бус, рубиновых корон, изумрудных перстней, бессчетные и обесцененные, как песок. В центре зала стоял трон. У его ступеней Эдвард замедлил шаг. Но тарвиец уже скрывался за поворотом, и он последовал за ним. Когда драгоценности исчезли, Эдвард разозлился на себя, что дал слабину и чуть не купился на все эти фальшивые видения Али-Бабы в вычурном пересказе Антуана Галлана.

А дальше началось то, что Эдвард не мог ни объяснить, ни до конца осознать. Левая стена галереи оборвалась, за ней зияла страшная пустота, не чёрная, не холодная, а абсолютно безóбразная, бескачественная, как небытие. Теперь они шли не по коридору, а по узкому уступу. Справа скала, а слева — ничто.

Эдвард прижимался к скале и двигался медленно.

Вдруг в пустоте родилась звезда. Не вспыхнула, не появилась, а родилась, иначе это невозможно было описать. И как только она стала быть, вокруг неё возникла тьма. Звезда росла и делилась на сотни других звёзд, которые разлетались, росли и множились. Бывшая бездна стала бесконечным небом, по которому текли Магеллановы облака, туманности Андромеды и Ориона.

Под водами небесными распростерлись воды земные. И уступ, по которому они шли, стал берегом древнего океана. Живой великий титан дышал мощными волнами. Потом его темную поверхность прорвало вулканическое пламя, поднявшее со дна вершины гор. Панталасса боролась с сушей, но отступила, и горы стали сражаться друг с другом, пока не застыли, образовав там и тут равнины перемирий.

Тарвиец и Эдвард продолжили путь по реликтовым долинам, в которых прорезались реки. Эдвард видел, как у их берегов росли города: Иерихон, Дамаск, Сузы, Вавилон. Видел расцвет империй, войны, переселения, эпидемии и недолгие промежутки благоденствия. Но он не захотел задержаться ни в одном из них.

Свод пещеры снова сомкнулся. Эдвард продолжал следовать за тарвийцем. Теперь он думал, что это его упорное желание идти дальше толкает проводника в спину, не дает ему остановиться. Чем дальше заходил Эдвард, чем больше ему открывалось, тем сильнее был азарт: Вперед! Еще!

Вдруг галерея разделилась на два коридора, и тарвиец оказался в обоих проходах сразу, как будто раздвоился. Не желая ничего упускать из виду, Эдвард последовал и вправо, и влево. И у него получилось быть в двух, четырёх, восьми коридорах одновременно. Он одинаково видел и слышал все, но ему было трудно усвоить обилие впечатлений, осмыслить переживаемые явления.

Сначала он решил, что каждый из коридоров вмещает в себя человеческую жизнь: перед ним разворачивались события, мелькали дни и люди. Но потом он понял, что это идеи, которые рождаются в людях, растут, разветвляются, как дерево, пронзают своими ветвями тысячи человеческих жизней разом или реинкарнируют через десятилетия или века.

Эдвард хотел выбрать галерею и проследить, как развивается одна идея, как она искажается опытом разных людей, как достигает высот и переламывается, высыхает и исчезает. Но он все никак не мог определиться, его охватила жадность постичь все разом. Ведь только один из этих путей вел к истинному сокровищу, масштабы и суть которого он боялся себе представить. Меж тем его самого, прежнего и цельного, уже не было, личность его тоже распалась, рассредоточилась на десятки галерей, которым не было конца.

— Постой! — закричал он тысячью ртами, — Помоги мне выбрать дорогу — укажи, которая ведет к настоящему сокровищу!

Тарвиец впервые обратил на него свои множественные лица.

— Главное сокровище — выход отсюда, — ответил он громогласным хором, — Но ты его не найдёшь, не будь я джинном!

И исчез.