Все записи
12:08  /  2.04.21

347просмотров

Дедушка Йер-Су

+T -
Поделиться:

Как-то в ленте прочитала пронзительные стихи Маши Рупасовой «Дедушка ты гдедушка». И снова охватило чувство, о котором башкиры и татары говорят «земля-вода потянула», — это выражение тоже эхо кочевого тюркского прошлого. С одной стороны, в тенгрианстве существовало понятие йер-су (земля-вода), имевшее два значения: природные духи и видимый мир человека, то есть его родина. С другой, земли у всадника было много, скачи от края до края дня — все твое, а вода, его родовая река — одна, именно она полагает пределы мира.

Моя река — не Агидель, Белая река, капли о былом (раньше мне всегда казалось, что Шевчук поет «памяти крыло», и это было бы очень созвучно моему настроению, но нет, там «поведи крылом»). Моя река — Уфимка. И край Йер-Су, образовавший мои фундаментальные мифы, — это район деревни Дудкино, за которой был сад моего дедушки Габдуллы (в Уфе не говорят «дача»).

На пути до этого заповедного края нужно было пройти множество испытаний, по всем пропповским канонам волшебной сказки. Сначала предстояло спуститься с Тура-Тау. В моем детстве дорога была земляной вперемежку с булыжниками, и после дождя на склизких гладких камнях можно было здорово поскользнуться. Справа от дороги — уступы горы, слева — овраг, на его дне ржавели легковушка и «скорая». Завидев их, я хваталась за руку бабушки, но продолжала завороженно разглядывать машины, пока обвал не скрывался за поворотом. Говорили, в непогожий день один садовод решил спуститься с горы на своей машине, но не справился с управлением и сорвался с обрыва, ему вызвали скорую, которая рухнула следом, — все погибли.

Недаром гору считали проклятой. В незапамятные времена здесь обитал дракон, он сторожил сокровища, спрятанные в одной из ее карстовых пещер — многие уходили на их поиски, но никто не вернулся. Пещеры сохранились и доныне — моя бабушка, учительница географии, водила туда свои классы на экскурсии. Но вот сокровищ не осталось, если не считать обнаруженных при раскопках следов стоянки и могильника эпохи мезолита и крепости ногайских ханов. По легенде, тот самый дракон изгнал ногайцев из этих мест. Русские переселенцы прозвали бывшее драконье логово и руины крепости Чертовым городищем. А гору — Лысой, потому что древние леса на ее вершине пошли на строительство Уфы, и обнажился известняковый череп Тура-Тау. Потом она снова заросла, только несколько каменных проплешин проглядывает из-за густых деревьев, за которыми стоит санаторий «Зеленая роща». Еще там построили пионерский лагерь, и по утрам с горы в долину Уфимки слетали раскатистые позывные горна.

Преодолев гору, мы должны были попасть на другой берег Уфимки на катере Дудкинской переправы, действующей с 1676 года: уфимский стрелец Антоша Дудка первым завел здесь перевоз на лодках и барках до хутора на левом берегу и открыл корчму. Ждать катера нам приходилось долго-долго — он ходил раз в полчаса, зато я успевала набрать полные карманы речных камешков. Наконец, всхрапывал старый мотор, и синий корпус с белоснежной рубкой и высоко задранным носом — утром с левого берега он отправлялся порожним — отчаливал и плыл к нам, разрезая зеленое желе реки на два толстых полупрозрачных пласта, как чайная ложка. Потом с хрустом врезался в гальку, и нас запускали на борт. Я взбиралась на деревянную лавку, чтобы всю дорогу кидать в водяные воронки за кормой припасенные камешки, со страхом представляя, как они падают на глубокое, коварное дно Уфимки.

Потом мы шли через деревню-призрак Дудкино: каждый год весной, когда Павловское водохранилище сбрасывало воду, она уходила под реку, а потом вновь поднималась из нее. До Павловской ГЭС здесь была своя начальная школа и библиотека, а потом деревню «расформировали», «приготовили под снос», и по документам никакого населенного пункта там больше не было. Но деревня продолжала жить: летом хозяева возвращались в свои дома, на огороды, разводили кур, умудрялись держать коз и коров (не представляю, куда прятали скот от паводка). Хотя бы молоко не нужно было возить из города — мы с дедом ходили к бабе Нюре, ее серая угрюмая избушка на сваях, как на курьих ножках, стояла на углу деревни, где дорога поворачивала к нашему СНТ.

Вместе с деревней затапливало и садовые участки. Весной по утрам дедушка слушал «сводку», ждал, когда «сбросят», а потом с тревогой следил за «уровнем». Иногда Павловка так распоясывалась, что дом грозило залить по крышу, притом что он тоже стоял на сваях. Тогда дедушке приходилось плыть до него на лодке и проверять, целы ли электроплитка, вещи и мои игрушки, перенесенные осенью на чердак. Один неподъемный холодильник «Зил» стойко переживал все потопы, за все годы у него отказало только реле компрессора — дедушка сам каждый час включал и выключал его из розетки, даже по ночам. Когда дедушка возвращался из своего плавания, он рассказывал про завоевания воды — зашла ли она чуть выше крыльца или по самый проем окон, все охали, а я была в восторге — наш сад раз в год становился Атлантидой.

Когда река отступала, бабушка с дедушкой ехали «на ревизию» — смотреть, что погибло на этот раз и отмывать дом. После обильных паводков вода еще «стояла» внутри и окатывала их болотным холодом, едва они открывали дверь. Фанера, которой были обиты стены, разбухала и пузырилась, и стены рассекала новая зеленоватая полоса — где задержалась река в это половодье. По этим «зарубкам», как по кольцам на пеньке, отсчитывалось время — паводок 1967 года, 1973, 1984.

Дедушка все это переживал с наивным, неунывающим терпением, наверное, с тем же отношением он воспитал младших братьев и сестер, когда умерла его мама, или служил фельдшером на Дальневосточном фронте Второй мировой и после нее, в Советско-японскую.

— Тебе не тяжело? — спрашивала я, видя, как он тянет в каждой руке по ведру или корзине, а в рюкзаке трехлитровые банки с плодами от трудов своих — через деревню, реку, вверх по горе, трамваем с пересадкой на троллейбус до черниковской квартиры.

— Что ты, дощенька! Это же для тебя! — улыбался он счастливо. Он все принимал с легким сердцем, он и сам в себе это чувствовал. Однажды зимой, когда было скользко, ему сказали: «Габдулла Шайдуллович, осторожнее, не упадите!», он со смехом ответил: «Нет, что вы! Я же легкий». Не превозносился, не гордился, всего надеялся, все переносил, всему верил — в добро на земле, равно и в светлое будущее простого советского человека.

Как знаки воды отмеряли время, так изменениями в саду определялись рубежи детства. Например, я знаю, что помню себя с двух лет. Яркая картинка, которую удается поймать из младенческого забвенья: дед держит меня на руках, на мне розовая кофта с противной оторочкой из искусственного меха, острой, как стекловата. Я кручу кулаками, чтобы избежать соприкосновения кисти с неприятной тканью. И тут дедушка говорит: «Помаши няняйке!». Я поднимаю глаза и вижу, как бабушка машет мне из крохотного окна северной стены. Когда мне исполнилось три, дед пристроил к той стене душевую и за ней еще комнатку с широкой террасной ставней, а крохотное окно стало внутренним, потом я долго его искала снаружи, пока не поняла, что к чему — и с тех пор оно смотрит в прошлое, на молодого дедушку и девочку в розовой синтетической кофточке.

Дедушка был богом моего Йер-Су: Бог всегда пребывает в том, кто тебя беззаветно любит. Он сам устроил сад свой и возвел дом — в начале 60-х. Над дощатым домом с высоким крыльцом и широкой южной террасой потешались, обзывая домиком дядюшки Тыквы. Дедушка сколотил его из б/у досок — использовать новые по нормам тех лет было нельзя. Дед находил их с трудом — кое-что подкидывали родственники и друзья, когда разбирали старые избы или сараи, кое-что таскал из расселенных деревянных районов под новостройки. Этого все равно не хватало, проще было достать новый брус, тогда дед придумал его «состарить» — несколько раз перекрашивал, добиваясь «винтажных кракелюр». Весь стройматериал, а потом и "обстановку" он перетаскал на себе по склону капризной Тура-Тау и через Уфимку. Второй этаж, о котором дедушка мечтал, тоже не проходил по стандартной высоте, довольствовался большим чердаком. Мечтал, но не горевал и не жалел. Когда, уже после его переезда к нам, в Москву, на склоне лет мама спросила, сожалеет ли он о чем-нибудь, он покачал головой: «Я прожил хорошую жизнь», а потом с легкой грустью добавил: «Вот только Ленин меня подвел».

Зато в саду он утвердил свои законы. Отделил клубничные грядки от овощных, и стало так. Перед домом развел цветник. Устроил теплицы на южной окраине сада по левую руку, а по правую — черные сладкие вишни. Посреди тверди земной вырыл колодцы под бочки для сбора воды небесной. И насадил по всему саду яблони — антоновку и «башкирочку» — для тени от летнего зноя и урожая осенью. И защитил свой рай по периметру ветвистой неприступной малиной. Ни один квадратный метр земли не пребывал у него в праздности. И все же на самом солнечном и благодатном месте дедушка выгородил пятачок для меня — с ванной и песочницей, а над дорожкой за калиткой вкопал столбы для качелей. На земле для меня не было лучше сада и дома, потому что они все в них дышало любовью деда, и потому что я не знала ничего другого.

И вот, когда деревня уже позади, и мы входим в ворота СНТ, я вырываю свою руку из бабушкиной и бегу по тонкой, как пробор, тропинке между кудрявыми зарослями спорыша, до самого нашего участка, чтобы непременно первой увидеть дедушку, который уже раздувает огонь в уличной печке: скоро поставим чайник, и закипит варенье в казане, а в чугунке — суп с макаронами и тушенкой. Он в засаленной бежевой фуражке, старой гимнастерке и офицерских брюках похож на стойкого оловянного солдатика, на вид такого хрупкого, но я знаю, что он сильнее и храбрее всех крепких бабаев. Прыгаю ему на шею и вдыхаю приятный запах его пота — земли, помидорных веточек и кинзы. Он и сам природный дух, Йер-Су.

— Я одна приехала! — повторяю в сотый раз свой розыгрыш, и дедушка снова верит, встревоженно вскидывает брови:

— Эй-Алла! Дощенька! Не испугалась?

А потом будет целый вечный день. Я попью чаю с клубникой, которую выбрал для меня дедушка и сложил в мою чашечку, и когда согреется вода в ванной на моем пятачке, я выкупаю садовых кукол. А бабушка закатает банки варенья и компотов, уже сушатся на подносах мытые ягоды, и булькает в казане первая партия. Пока она занята, мы с дедушкой пойдем на Уфимку — на большую воду, он будет держать меня за веревочки еще маминого залатанного круга, боясь отпустить далеко, а я нарочно загребу подальше (только потом я узнала, что дедушка так и не научился плавать). Вечером он покачает меня на качелях, и когда спадет тепло, поведет в дом. Будет война с проскочившими через сетку комарами, и, одержав победу, дедушка уложит меня в кровать — она клацает и пружинит, как поезд в пути, как я люблю — и почитает книгу, по ошибке ставя в русских словах и именах татарские ударения. Думая, что я сплю, он пойдет поливать огород, а я, уперев подбородок в подоконник, буду смотреть на него, на Тура-Тау, на вершине которой масляно тает вечерняя заря. И в этот самый миг загудит отплывающий на станцию катер — больше рейсов в Уфу сегодня не будет. Значит, папа или мама уже не смогут забрать меня в город. Ура, я ночую в саду! И я дождусь, когда вернется дедушка и поднимет салфетку с остывшей стопки блинов, достанет пиалу со сметаной и сядет ужинать, не зажигая свет, чтобы не потревожить меня и бабушку. И тут я прошмыгну к нему из комнаты и сяду рядом и возьму из его рук самый поджаристый блин и вечерние, самые сладкие ягоды. Я вспомню про то, как Тильтиль и Митиль угощались в саду у бабушки с дедушкой супом с капустой и сливовым пирогом, и подумаю, как хорошо, что мой дедушка со мной во все дни, которых будет еще миллион.

После смерти дедушки я была везде, где он мог мне встретиться, только к его щитовому домику на шести густо засаженных сотках никогда не спускалась. Сад продали, да и как бы меня ни тянуло туда, я не хотела видеть его без дедушки. И все же однажды я послушалась зова Йер-Су: прилетела в Уфу, доехала на маршрутке до «Зеленой рощи» — трамваи теперь там не ходят. Я думала, что спуск давно закрыли. Поставили забор из гофрированного стального листа. Может быть, и слава Богу. Нечего мне туда идти. Зачем знать, что никто там меня не встретит. Но вместо забора я увидела широкую и асфальтированную дорогу, по ней часто проезжали авто — туда-сюда, а внизу, у подножия горы обнаружилась парковка. Зато катер был из моего детства — тот самый, но выкрашенный в серый и с российским флагом на рубке. Уфимка будто сузилась, раньше до левого берега было далеко и долго, а теперь минуты три. Деревня Дудкино ожила и еще пуще расстроилась. А вот СНТ заросло и одичало. Я с трудом узнавала неказистые домики, которые раньше стояли высокие, навытяжку. Подходя к нашему участку, я поняла, что зря приехала, но поворачивать было поздно. Все, что я увидела, лучше всего описано в моей любимой песне «Машины времени» «Забытый сад»: «И я помню как теперь/ Что была открыта дверь/ Там был ясный день/ И чистая вода/ А сегодня срок истек/ На двери висит замок/ Дверь закрыта/ Ключ потерян навсегда», и особенно ее последний самый печальный куплет, который мне не хочется цитировать. «Истина проста», и надо слушать мудрых старших.

Сада больше не было, он ушел вместе с дедушкой — его грядки, яблони и вишни, и только кощунственно непогребенные останки дома едва держались на земле. Как случилось, что дедушкин сад стал моей Страной Воспоминаний? Уфимка — печальным Стиксом, а прежняя деревня Дудкино — призрачным Китеж-градом, выходящим из вечных вод на мгновение сна? Когда живое настоящее успевает превратиться в ускользающее прошлое? Ведь у нас был миллион дней.

Но все же случаются счастливые сны, когда я возвращаюсь в воскресший сад и, как в детстве, хожу за дедушкой по пятам и не могу наговориться — до самых сумерек, когда мы снова чаевничаем вдвоем. А недавно мама увидела в точности такой же сон: и сад, и дедушку. Вот только новые соседи зачем-то завели кур, которые норовят шастать в его огород. На это дедушка только добродушно отмахнулся: «Эй, дощенька, все здесь хорошо. Только куры зря, портят клубнику. Оказывается, куры —главные враги коммунизма». Маме никогда бы не пришла в голову подобная фраза, так мог сказать только дедушка. Значит, это не сон, это тот самый сад, перенесенный вместе с дедушкой в тот рай, который был дан ему по вере.