Сегодня исполняется 135 лет со дня рождения поэта Габдуллы Тукая. Его принято называть татарским Пушкиным, он в самом деле наше все, причем с детства — «Шурале» на полке рядом со «Сказкой о царе Салтане». Но прожил Тукай ровно столько же, сколько Лермонтов — 26 лет. И схожие мотивы прослеживаются в их судьбах — сиротской неприкаянности, одиночества, разочарования.

Правда, жизнь Тукая началась гораздо жестче и трагичнее. Его отец, мулла, умер, когда он был еще младенцем, мать повторно выдали замуж — как правило, детей из предыдущего брака с женой не брали, и Тукая отдали на воспитание сначала в одну семью, потом в другую. Родная мать все же убедила нового мужа приютить сына, но с ней Габдулла прожил недолго, вскоре она умерла, мальчика вернули деду, кормившему на подаяния еще шестерых домочадцев. Так будущий поэт оказался на Сенном базаре, куда его привез ямщик по просьбе родственников, чтобы отдать кому-нибудь, прямо так и кричал в толпу: «Отдаю ребенка на воспитание, кто возьмет?» О своем детстве, когда он сменил восемь семей, когда почти все пытались сбыть его с рук, везде он был обузой — «Хоть бы подох, лишним ртом меньше», Тукай написал короткие, пронзительные воспоминания «Что я помню о себе». За годы скитаний у него было лишь два относительно благополучных пристанища — Кырлай и Яик (Уральск). В Кырлае его воспитывала пара, потерявшая сына, приемный отец хорошо относился к Габдулле, но тоска по погибшему ребенку не давала приемной матери полюбить мальчика всем сердцем. Как только в семье родился собственный сын, Тукай сделался ему нянькой и помощником по хозяйству. Можно представить себе, каково ему пришлось до того, если этот по-своему трудный период кажется ему почти счастливым, а тот самый Кырлай становится образом рая в поэме «Шурале».

Из тяжелого детства и его болезнь, и его стойкий непокорный характер — дух изгнания. Наверное, благодаря строптивости характера, таланта, упрямо искавшего свое место в мире, Тукай выжил и стал самым прославленным поэтом своего народа. Эта твердая целеустремленность проявилась еще в Уральске, где он блестяще учился в прогрессивном медресе просветителя, выпускника Каирского университета Мутыгуллы Тухватуллина, освоил арабский, персидский, турецкий, русский, начал переводить из Пушкина и Лермонтова, совместно с Камилем Мутыги выпустил первые в городе газеты и журналы на татарском языке. Также рано обнаружилась и его принципиальность — в общении, в политических взглядах, в национальном вопросе. Всего добивался сам, без протекций. Не терпел лжи, несправедливости — физически. Подлецам руки не подавал, никаких компромиссов не признавал, даже с теми влиятельными людьми, кто ему благоволил, кто искренне хотел ему помочь. Яркий пример тому — его приезд в Уфу по дороге на кумысолечение, уже очень больным. Уфимская элита ждала Тукая с нетерпением, планировался пышный прием со сбором средств, если бы он только засвидетельствовал свое почтение «важным» персонам. Тукай же предпочел провести почти все дни на складе книжной лавки «Сабах» и встречаться только с близкими ему по духу людьми, например, с Мажитом Гафури. Возможно, будь Тукай жив теперь, также бы не пришел на многие официальные велиречивые мероприятия в свою честь, да и вряд ли вообще был угоден — слишком уж правдивый, несговорчивый. Очень рано он узнал истинную цену людям.

Также он относился к жизни: «В клетке мира было тесно птице сердца моего;/ Создал Бог ее веселой, но мирской тщете чужой». Жестоко наказанный жизнью, он больше не доверял и этой «благодетельнице», не взял от нее ничего — не завел семью, не приобрел собственного дома или хотя бы постоянного обустроенного жилья, переезжал из одной гостиницы в другую — нетопленные номера, клопы, крысы. Свои гонорары, по тем временам и в сравнении с другими татарскими литераторами неплохие, тратил большей частью не на себя.

И в творчестве проявились те же черты — в сатирических, равно как и в лирических стихах чувствуется горькая печаль и сострадание. В этом Тукай схож с другим русским классиком — Некрасовым. В советское время «социальный пафос» стихотворений Тукая охотно использовали в пропагандистских целях, благодаря чему он известен поныне больше других татарских поэтов. А потом за этот же пафос критиковали тонкие ценители «чистой поэзии». И он остался не понят ни теми, ни другими. Чужую боль, «социальную проблематику», он ощущал как свою собственную — писал то, чем жил. И был при этом искренне верующим человеком, знавшим наизусть многие суры Корана. Для Тукая «социалистические идеалы» были схожи с принципами ислама — о высшей справедливости и милости для всех: «Пока не рухнет капиталистический строй и на земле не начнется жизнь социалистическая; пока капитал не перестанет на каждом шагу заслонять собой правду, я не вижу никакого смысла в том, чтобы мы назывались мусульманами».

Он так и не нашел своего места в жизни, у него был только путь, трагический и болезненный:

«Ещё один родился день без дела и значенья,

Ночами не смыкаю глаз в кошмарах сновиденья.

И нету рядом ни души, ни чести, ни отваги,

И там, где надо быть лицу, я вижу лист бумаги

Иссякла вера в жизнь, любовь, добро и состраданье,

Повсюду вижу смерть и кровь, как жертва на закланье.

От лютой стужи жизни всей закоченело сердце

И никогда душе теперь уже не отогреться.

Как будто бабочки зимой, красавиц мельтешенье

Одной напрасной пестротой мне утомляют зренье.

Ногою твёрдой не ступить, повсюду топь и тленье.

О смерть! В тебе я вижу скорбь и радость избавленья.

Ни слов, ни песен – родники души моей зачахли,

Следы глубоких рытвин-ран на месте их сочатся.

Ищу спасенья от себя, мир обвожу глазами

И вижу идола в Каабе – самом святом исламе

Что это? Просто болен я иль, может быть, Обломов?

Пусть сохну, отчего тоска и так на сердце плохо?

Бешмет души моей больной – моё всё в дырах тело –

Чиню лекарствами, гляжу – наутро то же дело.

Бывало, песни я пою, один оставшись. Ныне

Бьюсь в кашле, обрываю песнь на самой середине»

И последние годы он провел в мучительной дороге — Самара, Уфа, Петербург, снова Казань. Единственной радостной обителью — своего рода возвращением в Кырлай — в этом путешествии была остановка в казахской степи. О ней он пишет одно из немногих своих светлых стихотворений:

«Лето в степи — это сердца услада, ей-богу!

Зелень повсюду — не хватит и взгляда, ей-богу.

А в вышине заливаются птахи, ей-богу,

И облака в небесах — словно в юртах казахи, ей-богу,

Неторопливо кочуют по небу, ей-богу.

Воздух — как масло на ломтике хлеба, ей-богу.

Ласковый ветер шалит на просторе, ей-богу,

Волны бегут по траве, как по морю, ей-богу»