По дороге девочки ничего не заметили. Ни как быстро и мелко задрожал тальник. Ни как в еще желтоватых ветках, спускающихся до самой травы, замелькало что-то юркое, серое, и зоркие взгляды впились в их босые ноги. Все потому что Гульшат болтала без умолку.

— Там столько дикого лука! Видимо-невидимо! Не то что за деревней. Мы наберём больше всех, Танзиля!

Танзиля слушала старшую сестру снисходительно, почти добродушно: впереди был ясный день поздней весны, солнце горело по-настоящему — до пяток, сладко пахло молодой зеленью, цветами и тёплой сыростью земли. А главное, хищное урчание в животе на время затихло, успокоенное густой гороховой похлебкой.

Гульшат деловито поправила громоздкие корзины, на ее узеньких плечах их ручки смотрелись как коромысла, и, оглянувшись на сестру, объявила:

— Уже рядом!

Как только она отвернулась, Танзиля снова сбросила корзины со спины и поволокла за собой по земле.

— Мама обрадуется, повезет лук в Уфу продавать. Выручит много-много, — обещала Гульшат. — Купит тебе платочек, а мне карандаши.

— И даже немного нельзя будет поесть самим? — разочаровалась Танзиля.

— Конечно, можно. Нам на шурпу останется.

— Я люблю просто так, с хлебом и солью. Если смочить краюшку в постном масле, — Танзиля мечтательно причмокнула.

— Хлеба все равно нет, — строго поправила Гульшат и добавила чуть мягче, — А папа любит шурпу!

— Когда еще он вернется! — вздохнула Танзиля.

Гульшат резко обернулась к сестре. Танзиля едва успела подобрать и навешать на плечи неудобные, колкие корзины.

— Он скоро вернется, слышишь! — Гульшат взяла ее за руку и посмотрела в глаза близко-близко, Танзиля потупилась. — Ты же сама видела всадника на коне.

Они гадали позавчера — давно не было писем с фронта ни от Ахмед-абзы, ни от отца. В нетопленой бане было душно, тускло. Боялись все, даже взрослые женщины — и от этого Танзиле стало еще страшнее. Когда Рахима-апа склонилась над свечей и позвала отца, голос ее дрогнул, готовый сорваться то ли в плач, то ли в крик. Ее лицо, подсвеченное снизу, походило на мертвое. Все шумно и резко вдохнули, Танзиля, думая, что с Рахимой-апой приключилось что-то совсем жуткое, зажмурилась. Потом осмелилась подглядеть сквозь растопыренные пальцы, но не на тетю, а вбок и увидела то, отчего все встрепенулись: на стене вырисовалась большая тень. Женщины торжественно зашептали:

— Всадник на коне — живой, живой!

Танзиля долго пыталась сложить из очертаний тёмного пятна этот силуэт и не узнавала.

Но вспоминая гадание теперь, она видела фигуру отца и профиль коня очень четко.

Танзиля кивнула, Гульшат встала. Они прошли еще совсем чуть-чуть, Гульшат раскинула руки — точеные ласточкины крылья — и объявила:

— Вот она, та полянка. Видишь, сколько!

Они остановились в тенистой долине Демы. Шустро бежала бледная река, унося на спине сбившиеся в пену лепестки черёмухи. Танзиле захотелось поставить корзинку на воду и посмотреть, как она поплывёт. А еще лучше усесться самой и прокатиться, быстро и весело, до Уфы. Странный шепотливый ветер прошёлся по ивам, она прислушалась. Тут ее окликнула Гульшат:

— Куда ты смотришь! Здесь, под ногами! — она повела руками над землёй, будто распахнула шаршау.

Ей-богу, лука тут было много — изумрудные пушистые кустики росли повсюду, все равно что обыкновенная осока. Сначала Танзиля собирала жадно, не пропуская ни одного пучка, потом стала привередничать, выбирать погуще и посочнее, потихоньку ела от лучших кустов.

Большие корзины наполнялись медленно. В пояснице стало тяжело, коленки затекли, хотелось пить, но Гульшат не давала сделать за раз больше одного глотка:

— На обратный путь!

Собрали лук ближе к полудню, укрыли плотные зелёные снопы смоченными водой полотенцами, пошли.

Снова сердито забурчал живот, от усталости рябило в глазах, и Танзиля не сразу поняла, откуда на них налетел вихрь, свист, улюлюканье — серые ухмылки, рваные рубахи, задранные до колен стертые штаны, грязные ноги. Двое вцепились в Гульшат, один — тянул на себя обе корзины Танзили.

— Это наше место! И наш лук! — грозил он Танзиле. — Нечего тут собирать!

— Дай лук! Дай лук! — кричали остальные, по-русски, девочки ничего не поняли. Но изо всех сил держались за корзины. И мальчишки не сдавались, ростом они были повыше, но явно слабее сестер: дрожали их тонкие руки, побледнели острые лица, и выпяченные животы, казалось, вот-вот лопнут от натуги.

Наконец, один из двоих оставил корзину и принялся щекотать Гульшат. Она судорожно, болезненно смеялась ("Как она может смеяться! Это не смешно!" — злилась Танзиля), пока не выпустила корзины из рук. Второй подхватил их и побежал. Гульшат погналась за ним. В эту секунду первый подскочил к Танзиле, неуловимые гадкие пальцы, как верткие паучьи лапки, пробежали по ее животу и под мышками. Ее сердце разом превратилось в тяжелый, невыносимый комок смеха, в глазах запрыгали красные круги. Она разжала пальцы, лишь бы избавиться от этого давящего зуда. Третий умчался со своей добычей.

Они так и не смогли их догнать — от обиды совсем обессилили.

Всю дорогу домой Гульшат ревела, как маленькая.

— Отпустила, не удержала! Теперь не будет ни карандашей, ни шурпы.

Танзиля молчала, глаза жгло сухой злостью.

— Если б только знать, как их зовут! — хлюпала Гульшат. — Наверняка, эвакуированные, из Санжаровки или кахновские. Мама бы пожаловалась их председателю.

Танзиля просияла:

— Я запомнила, как они называли одного!

Гульшат с хрустом втянула сопли:

— Правда? Ты услышала?

— Да, его звали Дайлук!

 (по мотивам воспоминаний моей двоюродной бабушки Закиры Фазыловой. Фото: Башинформ)