Уфа моего детства была многомерна, многомирна. За парадными улицами старого города скрывались тенистые лабиринты деревенских дворов, железобетонные проспекты вели в сталкеровские промзоны. Горний мир на известняковых вершинах — летящие горизонты, широкие площади над обрывами, беспредельное небо — проваливались в хтонические пропасти, ущелья, карстовые воронки. Под старыми обоями в гостиной, если отогнуть оторвавшийся уголок, прятались позапрошлые газеты, наклеенные на ветхие стены древних эпох.

Ведавшие тайные тропы могли пройти сквозь уфимские измерения, как через кротовую нору. К примеру, родная мне орбита Коммунистической долго тянулась параллельно соседней — Октябрьской Революции. Ни переулка, ни дороги, чтобы перескочить с одной на другую: эти улицы разделял длинный глубокий овраг. Но в каком-то дворе был неприметный проход на лестницу, проложенную прямо над ним.

Однажды мама решила срезать этим путем, и я впервые подробно рассмотрела скрытый нижний мир Уфы. Мы спускались, и пространство вытягивалось и ширилось: с фасада одноэтажные, нарядные дома прирастали разномастными этажами, деревянными верандами, балконами, под ними громоздились сады, дальше вниз еще избы, амбары, сараи, соединенные паутиной дорожек — на ступенчатых террасах, как в затерянном Мачу-Пикчу. Здесь квохтали куры, зудела пила, и вился тягучий банный дымок над крышами. По самому дну бежал родник, над которым почти невидимый бежал сетчатый железный мостик на другой берег наверх — в городскую суету и гул троллейбусов.

Но не было такого моста или лазейки между уфимскими временными пластами. Конечно, я слышала про сгоревший в 1759 г. Кремль, меня не раз водили в особняк, где отбывала трехлетнюю ссылку Крупская и в 1900 г. останавливался Ленин (как потом выяснилось, это был вовсе не тот особняк, а соседний), и в дом, где жил Мажит Гафури, знала, в честь кого назван музей Нестерова. Но большинство исторических зданий Уфы оставались для меня неразгаданными. Молчали их стены, как глиняные таблицы с нерасшифрованными иероглифами, и с тихой улыбкой сфинкса следили за мной маскароны изящного особняка на пересечении улиц Пушкина и Маркса. Я не сомневалась, что эти дома не чета нашей «улучшенной хрущевке» или даже ампирным четырехэтажкам Черниковки, кинотеатру Родина, дворцу Орджоникидзе, на которых, несмотря на маскировку классическими колоннами, портиками, арками, был отштампован легко считываемый коммунистический месседж. Те настоящие, старинные смотрели иначе, как свидетели иных, погибших цивилизаций, и несли на себе печать мертвого языка.

Участь их исчезнувших обитателей не давала мне покоя. Меня не удовлетворяли рассказы нашей классной о жестоких богачах, изгнанных (куда?) праведными бедняками. Особенно с тех пор, как перед окончанием первого полугодия нас повели в школьный музей и показали фотографии учениц Мариинской гимназии, которой когда-то была наша средняя третья. Помню, при взгляде на тех девочек из потустороннего мира — похожих на нас, даже формой, и совсем других, меня встревожили необъяснимые страх и печаль. Природу того чувства я поняла гораздо позже, когда стали открываться архивы, а к домам и улицам — возвращаться отнятые имена.

Улица Октябрьской Революции на самом деле была Большой Казанской. Она шла вспять нынешнему течению: от Уфимской Крепости на высоком берегу Белой, начиная с Михайловской башни «малого острога» — вверх, в сторону Казани. Ее история будто заключает в себе судьбу всего города. Когда-то главная улица Уфы, до 18 века она разрасталась у Кремля (недаром самое старое каменное здание стоит тут, ближе к набережной) — этот период ее жизни был эпохой первых уральских горнозаводчиков — Демидовых, Мясникова, Твердышевых, выстроивших тут свои особняки.

После второго пожара 1816 г. в городе была создана пожарная часть (перестроенная А.Г. Ерохиным в 1901 г. с фасадом на Большую Казанскую). А по разработанному генплану центр сместился западнее, и отныне самые роскошные усадьбы улицы и города располагались ближе к Верхнеторговой площади. К этому моменту династии горнозаводчиков рассеялись, не оставив потомков по мужской линии, а в усадьбах от Гостиного двора вниз к реке обосновались новые именитые фамилии — богатейшие купцы Чижевы, Блохины, Шамовы, хлеботорговцы Лузины, Юдаевы, Поносов, Герасимов, крупный судовладелец Хасабов. Между ними втиснулись мастерские — экипажно-кузнечное заведение Петровского, столярное и малярное заведение Полетаева, столярное заведение Удалова, оружейная мастерская Касьянова, мастерская серебряных дел и позолоты Короткова, Балдиной, цех серебряного ремесла Веренькова, портная мастерская мужского платья Любимовых, швейная мастерская Паршиной, мастерская дамского белья и платья Косицкой; врачебные практики Гинзбургов, Куржанского, аптека Янчевского, фотоателье Германа, многочисленные лавки, пекарни, а в самом начале улицы — большой завод Гутмана, производивший насосы, пожарное и сельхозоборудование и знаменитые чугунные лестницы, украсившие самые роскошные здания Уфы.

В те времена по будням улица была запружена повозками, телегами и тарантасами, которые гремели до пристани и обратно, стучали молотки в кузницах, свистели рубанки в столярных мастерских, стрекотали швейные машинки, купленные здесь же на Большой Казанской в фирменном магазине Зингер. А по праздникам на улице разворачивались веселые гулянья, катания в санях — с ветерком под горку, или шел широкий Крестный ход от Троицкой до Спасской — самой большой паствы города.

На Большой Казанской, как и в Уфе в целом, находили кров и открывали свое дело люди разного происхождения, вероисповедания и достатка — здесь мирно соседствовали потомки петербургских, симбирских, ярославских, вятских, свияжских дворян, купцов, мещан, крестьян, православные Безруковы, старообрядцы Шамовы, католики Петровские, магометане Ягудины. Большинство состоятельных обитателей улицы непременно участвовали в какой-нибудь благотворительной организации — по разнообразию их наименований можно судить о бурной жизни тогдашнего гражданского общества: Попечительство о бедных, Тюремный комитет, Попечительство о приюте-лечебнице алкоголиков, Попечительство для пособия семействам воинов, Присутствие по делам страхования рабочих, Общество поощрения коннозаводства, Общества спасания на водах.

К началу двадцатого века Большая Казанская поутихла, уступила Центральной и Александровской, которые вовсю застраивались нарядными зданиями, зато тем самым сохранила свой облик — от эклектичных каменных особняков, украшенных лепниной, барочной Демидовской усадьбы, Кузнецовского дома в русском стиле и дома Чижовой в стиле модерн до ропетовской усадьбы Шамовых и изб с резными наличниками — противоречивый и немного провинциальный.

После 1917 г. Большую Казанскую переименовали в улицу Октябрьской Революции, хотя с тех пор ей больше соответствует название — улица Жертв Октябрьской революции: многие из ее прежних обитателей погибли в годы Гражданской, были расстреляны или репрессированы. Каждый заслуживает отдельного рассказа, и я постараюсь об этом написать.

Из всех первой мне запомнилась история дома номер 27. Теперь он знаменит тем, что в 1908 г. среди его жильцов числился Павел Павлович Рудавский — инженер, архитектор и автор проекта Аксаковского Народного дома (Башкирского театра оперы и балета). Но примечательна и судьба хозяев усадьбы. Дом принадлежал купцу Дмитрию Филипповичу Ушкову, торговавшему бакалеей в Гостином. Сестра Ушкова, М.Ф. Боровкова была матерью священномученника епископа Аввакума (Г.А. Боровкова, арестованного в 1922 г. и расстрелянного в 1937 г.) — викария Уфимской епархии, ученика Архиепископа Андрея Ухтомского.

В 1904 г. Дмитрий Филиппович скоропостижно скончался, его жена Елена Константиновна Ушкова осталась вдовой с тремя детьми. Чтобы обеспечить семью, она сдала часть дома под квартиры и продолжила дело мужа. Вероятно, Елена Константивна преуспевала, или вдове помогали богатые елабужские родственники мужа, владевшие химическими заводами в Вятской, Самарской, Казанской губерниях, торфяниками и рудниками. Так или иначе она смогла возвести на своей усадьбе новые дома и вносила за обучение дочери в Мариинской гимназии в течение восьми лет — по 46 рублей за каждый год, не считая дополнительной платы за уроки латыни (10 рублей), французского и танцев (по 5 рублей). С 1926 г.о судьбе семьи Ушковых ничего не известно.

Для меня все вдруг осветилось одной этой строкой в акте историко-культурной экспертизы: «Вера Дмитриевна Ушкова училась в уфимской Мариинской женской гимназии с 1907 по 1915 год; в документах её при поступлении было указано «дочь купца». Значит, эта девочка ходила по тем же улицам — сворачивала на Телеграфную (Цюрупы), вверх до Пушкина (Пушкинской), с тревогой или радостью вступала в высокий гулкий вестибюль и (что если?) тот же класс, как и я. У нее были свои игры, секреты и мечты. Как у меня. И вот ее нет (как не станет меня?). Возможно, нет даже на той музейной фотографии. От всей большой — как космос, со своими высотами, низинами, потайными измерениями — жизни остался только дом и строка в официальном документе, призванном этот дом сохранить. Но сохранит ли?

Улицу Октябрьской Революции давно хотели отреставрировать и сделать пешеходной. Для этого ее начали расселять. И вот дома пустеют, теряют хозяев, отключаются от систем жизнеобеспечения — отопления, электричества, сыреют, покрываются плесенью, заполняются маргиналами и разрушаются. А реставрации все нет. Кажется, что это злонамеренное промедление: до тех пор пока 70 исторических памятников не сгниют/сгорят/обрушатся окончательно, освободив место для элитных застройщиков — фокус, который в Уфе проделывали не раз. А для «музейной зоны» достаточно сохранить парочку каменных фасадов. Но у нас уже была попытка заменить исторические улицы муляжами — в виде Мемориала Ленина — и она провалилась.

Сохранить фасад — все равно что оторвать обложку от старого тома и вставить вместо него пустой бумажный блок. В нем не будет ни слова об Андрее Петровском, Эммануиле Хасабове, Василии Поносове, Вере Ушковой. Погибшие однажды во время Октябрьской революции погибнут навеки. Потому борьба за их дома — это то, о чем писал Владимир Шаров и мечтал Николай Федоров — философ Общего дела. Это борьба памяти и забвения. Что в нашем земном измерении означает борьбу жизни и смерти.

(по материалам Управления по государственной охране объектов культурного наследия РБ)