Все записи
23:21  /  25.07.16

6807просмотров

Пятиминутка из смородины

+T -
Поделиться:

Моя попытка осознать. Большую историю нашей большой страны через личные и семейные. Как откликается в современности. В личных и семейных историях потомков.

Имя у неё было дурацкое, Рогнеда. Мама, с филологическим образованием, перестаралась. Рогнеда, подростком, знакомилась, представлялась Марусей, маму передёргивало. Его назвали традиционно, Лев, теперь уже Лев Пейсахович, фамилию с первого раза осиливали не все, Хорощиц. Уважаемый в Челябинске врач-гомеопат с обширной практикой, близкий друг говорил – типичный врач-вредитель. Маленького роста, лысый, в очках, с острым горбатым носом, тихим голосом и бесконечным вниманием к своим говорливым пациентам.

Сама Рогнеда к нему за помощью не обращалась, дружили с детства, соседние подъезды, одна группа в садике, один класс, стеснялась. Первых двух её детей он лечил педиатром на участке, с третьим она переехала, потерялась, родители умерли, старую квартиру продали, теперь вот привела прыщавого подростка на приём.

– Ох, Неда, я очень рад, да, Сергей, проходи, будем надеяться, мама преувеличивает.

Когда-то пугливая, но любопытная девчонка с чёрной косой, потом молодая уставшая мама, мудрая извечной женской мудростью, по-прежнему тонкая и звонкая, с мальчиком и девочкой со скрипкой и балетной пачкой в руках, теперь вот седая женщина под пятьдесят, с короткой стрижкой, в узком платье, с большими чёрными глазами на узком же подсушенном лице.

Приём три часа.

***

Огород у двоюродной бабушки был большой, обычный деревенский, засаженный картошкой, вдоль заборов калина, ярга, малина, пеканы, стебли варили и ели со сметаной, корова своя. А с одной стороны – чёрная смородина, в детстве казалось, бесконечные заросли. Ни Лёва, ни сёстры смородину не любили, но бабушки, как сговорившись, были единодушны. Пятиминутка – снять с огня, как закипит, закрутить в пастеризованные банки, хранить в холодильнике, зимой витамины. Собирать шли все. У бабы Маруси эмалированное ведро на десять литров, бабуля с кастрюлей поменьше, у каждого на шее кружка. Пять низких скамеечек, давно-давно сколоченных бабы Марусиным мужем, важным железнодорожником, дети его не знали, умер в грозу, возвращался домой со станции. В июле – начале августа жара, резко континентальное лето, так он помнит, это сейчас погода не пойми что. Все в косынках, Лёва, как девчонка, тоже, белая в мелкий горошек.

– Самое большее, на что я решался, – рассказывает Сергею Лев Пейсахович, парень молчит, выдавливает «да» или «нет», а чаще «не знаю», Неда хмурится, но не встревает, – вытащить уши из-под этой идиотской косынки, торчали и обгорали страшно, облезали клочками.

Рогнеда в деревню не ездила, не к кому, больше в пионер-лагерь, в дом отдыха с бабушкой и дедом, на базу с родителями. Еловое, Увильды, Тургояк. Салават Юлаев, Пугачев – до сих пор зарытые сокровища на дне ищут.

Детство она прожила-повторила заново с первыми двумя, с третьим доросла до молодости. Доктор уже тогда был лысым, очки носил со школы и не поправился ничуть, разве только пятен коричневых на шее и руках не было, и лицо так не обвисало.

Маме его, Лоре Геннадьевне, Рогнеда не нравилась, точнее нравилась как верная его с сёстрами детская подруга, но не глянулась как невестка. Первый настоящий друг, да так и единственный, появился у него только после армии, в автошколе, Лёвушка в промежутках между занятиями читал «Идиота» – как тут пройти мимо, – а маме, как послушный мальчик, верил.

***

За три часа он уставал, тем более приём был последний, вечерний, проваливался – то в сон, то в обрывки мыслей, то в воспоминания, свои или ещё чьи-то приходящие.

– С собой взяли немного денег, оделись, как могли, остальное добро почему-то закопали во дворе, коров, знаю, распустили, дома оставили и пошли. Телеги, вроде, были, но в них старики ехали. Бабка Степанида, кровей в нашем роду много намешано, бабу Марусю несла на руках, она родилась только, месяца, кажется, не было. Сколько они прошли? Теперь Белоруссия, в Первую мировую Польша была, батрачили там у панов, деревня Опеляновичи, под Брестом. Прадед, Степаниды муж, воевать ушёл, фамилия красивая у него, Мотыль, бабушкина девичья. Бабушка родилась здесь уже, на Табуске или на Кабанке, сама не помнит. От Польши до Урала – кто от тифа умер, кто от голода. У бабки Степаниды молоко ушло, конечно, Марусю нечем было кормить. Что там случилось, что было, говорят оставила она её у дороги в канаве, свёрточек, вроде, та даже и не плакала. Следом свои шли, по пелёнкам, что ли опознали, подобрали. Так мы и не знаем, наша Маруся или чья-то и где тогда наша. На Табуске и на Кабанке и людей почти тогда не жило, по одному-два дома, построились, обжились. Баба Маруся грамоте не училась, а бабуля наша до четвертого класса в интернате, плакала, говорит, очень. До интерната пешком, по лесу, на развилке в товарняк заскочит, проедет. Работать пошла. Так и жили.

***

К окну машины прижат растопырившийся шиповник с надутыми покрасневшими ягодами. Рогнеда укололась, задумалась.

– Мама, – Сергей вынимает наушник, – а что, дядя Лёва не женился никогда, и детей у него нету?

Она с трудом собирает слюну, чтобы ответить:

– Нет, – качает головой.

Как она ненавидела в детстве эту пятиминутку! Лёвина бабушка как величайшую драгоценность каждое лето приносила им. Есть эту кислятину было невозможно, даже в «дружной семейке», пирожках таких, которые пекутся все вместе, чохом, как говорила бабушка, на одной сковородке, а потом отламываются.

Лёва всегда провожал её из школы. И не он один. Рогнеда шествовала с бабушкой за руку, училась во вторую смену, бабушка или дед всегда забирали. А за ними пятеро мальчишек. По очереди несли её портфель. Дома она, не снимая формы, пряталась потом за шторами на кухне, единственное окно во двор, на подъезд. Мальчики расходились по домам, а Лёва почему-то ещё стоял потом, не шёл к себе, изредка поглядывая на шторы.

Сергей отворачивается в окно, старательно запихивает наушник обратно и открывает страничку какого-то чата. Обычный, нескладный, с выбритым затылком и красным ирокезом, в майке и стоптанных кроссовках.

Гулкая летняя темнота врывается шаровыми молниями в машину, замирает разноцветьем на светофорах.