Все записи
22:22  /  21.08.16

18532просмотра

Отпускное, про отдыхающих

+T -
Поделиться:

Белёный гостевой дом в два этажа с красной черепицей и деревянными террасами, на террасах деревянные же столы и складные стулья, и провисающие, с тонкими рейками, шезлонги. В узком дворике, как положено, виноград, сцепивший всё, что смог достать, в одно невнятное растение, акации, инжир, орешник и вдоль каменных дорожек розы, царапающие вредных приставучих детей.

***

Муж с Женой, приехали сегодня днём, принимала работница, улыбчивая молодая женщина Наташа, между стиркой белья и уборкой общей кухни. Вечером наезжают хозяева – бар, своё вино из своих виноградников, домашнее мороженое. Дневные новые постояльцы дисциплинированные, пришли отметиться – мы здесь, всё хорошо, мы здесь. Приезжий Муж – среднего роста, черноволосый, с рабочим лицом с глубокими морщинами. Жена с «претензией», за сорок, серое в цветочек – тёмно-серый (!) – платье, светло-серая, якобы кокетливо повязанная косынка и эргономичные сандалии, нет, не Экко, дешевле. Утром собираются на выход, на пляж или в город. Муж застревает, проходя мимо соседки, восторженной дамы, которой «всё прекрасно!». Соседка: «Ах, автолавка приехала, творог нежирный – хорошо, творог жирный – ещё лучше, пойду позанимаюсь йогой. Феодосия – интересный город, надо обязательно посетить, Феодосия – жуткая пыль и грязь, да, да, хорошо, правда, пойду накрашусь». Сходятся на Волошине и Кара-Даге-Меганоме-Тихой бухте-путях-тропинках, а ещё дочерях. У соседки вот она, тринадцать, а на все восемнадцать, в Тайган, сафари-парк со львами, пытаются пройти по детскому билету, у Мужа – учится на географическом факультете МГУ, полстраны объездила. На этой фразе оба пропадают, и – шли годы. Как в детском стишке: «Полдесятого уже – черепаха на десятом этаже», – черепаха в каждый час одолевала всего один подъём. Полдесятого уже, но тропа Волошина не пройдена пока, а ещё гора Волошина, могила Волошина, музей Волошина, и Гумилёв с Волошиным стрелялись. Жена молчит, собрала холщовую серую сумку – разобрала сумку, воды долила, пару бутербродов ещё сделала, себе ещё один купальник положила, снова собрала сумку, с противным скрежетом задвинула свой стул и встала на ступеньке. Вдруг Муж наконец-то замечает её, протяжно тоскливо прощается с соседкой и торопится – Жена уже за калиткой. И тут на весь Тепсень, эхом отдаваясь в вершинах и склонах утреннего Кара-Дага в насевшей бороде из рыхлых туч:

– А я в семь часов встала, время сколько, ты видел, мы куда собирались…

И прочая, и прочая, и прочая. Неожиданно резвый, бодрый и очень даже в своём праве голос, а вовсе не «тварь дрожащая», всё возвращается и возвращается эхом от соседских домов, дорожных бетонных плит, и – ещё дальше – от пыльной серой тропы по склону вниз, к морю. Рассыпанные табун и стадо одинаково тёмно-коричневых, шоколадных коров и лошадей, дурные собаки, петух и цикады, редкие, шныряющие невысоко птицы, толстые, тяжёлые пчелы и настырно гудящие жуки остановились. И даже первый ветер за неделю адского пекла перестал. Ибо женщина говорит. Женщина говорит мужчине. А что говорит – хрен разберёшь. Но степь всё равно безмолвствует. На всякий случай.

Замечаю оставленный сохнуть ещё один купальник (когда только успели, прыткие вы мои!?) – не пятьдесят, но около десяти оттенков всё того же серого.

***

На втором этаже номера сами двухэтажные – внутри лестница под потолок, а там кровать почти на всю комнату, можно ползать и прятаться в подушках, только под крышей очень жарко, не продохнуть. Здесь разнообразие. Опять Муж, Жена. А ещё двое сыновей, на мужа не целиком похожих, и девчонка, племянница жены, уже легко загоревшая до черна высокая блондинка в самом расцвете полового созревания. Жена – пышнотелая настоящая белоруска, кровь с молоком, вчетвером не обхватишь. Картавит, говорит быстро, без окончаний, везде вставляет «катсь» – это «так сказать», выясняется из контекста. Была проституткой на Дмитровском шоссе, он её увидел и, как в сказке про Золушку, женился. Она от мамы из Белоруссии привезла сына, потом тут же, всё честь по чести, родила ему ещё одного, его, своего, родного. Он всех признал, фамилию всем дал. Построил большой дом в Быково на папины деньги, машина, земля, мама с внуками не-помогает. Бывший гонщик, жену бьёт, хотя и раза в три меньше неё – есть такой тип алкоголиков, которые усыхают, – всем рассказывает про «кремлёвские» уколы, которые им делали перед стартом. Отдыхают они шумно, извели запасы туалетной бумаги, привозную воду (для еды и питья, в Крыму всё по-прежнему) не пьют, а будто выливают, порвали хозяйские резиновые игрушки для детей, накидали мусора в бассейн, но всё равно их все необъяснимо любят и с удовольствием останавливаются поболтать.

На заднем дворе барбекю и мангал. Он жарит шашлык, она ему помогает, детей, слава Богу, увели смотреть мультики, девочка, подросток-переросток, крутится при них. Пьяные разговоры «за жизнь» – поэты Серебряного века, обильно наследившие на благословенном полуострове повсеместно, – не канают. И вдруг, где-то в полдвенадцатого, неспящие на Тепсене, уже отведавшие шашлыков и отвязавшиеся, чур меня, от гостеприимного, заплетающегося и языком, и ногами повара-Мужа, невольно слышат:

– А что ты думаешь, я бы у неё первым был, старый конь борозды не портит, и, всяко дело, свой-то ведь лучше.

Совсем в ночи дом сотрясается, бывшая белорусская проститутка, а ныне жена и мать, сладостно орёт с широкой кровати из-под крыши (по крайней мере, я себе так представляю, хотя задумываюсь, в какой позе они там помещаются, мне кажется, что в пространство до потолка ровно протискивается только её живот), и все невольные свидетели ночной почти литературной драмы расслабляются и засыпают.

В семь утра на общей кухне ещё никого нет. Он спускается в длинных трусах за водичкой и покурить. Она, юное, самое целомудренное воплощение разврата, в шортах, которые практически стринги, и топе, еле прикрывающем соски, без бюстгальтера (явно лишний), выползает к утреннему, в свежей водяной дымке, бассейну. С телефоном размером с лопату. В его трясущихся красных руках с набрякшими жилками гаджет поменьше.

К завтраку и почти единодушному отбытию на пляж ожившие постояльцы, вчерашние поглотители шашлыка, точно устанавливают взаимосвязь между её печатанием и его пиликанием и наоборот. Со второго этажа через окна, двери, черепицу и глиняные стены прорывается храп могучей матери семейства. Дети её обдирают розы и со злобными – на кого? – криками кидают в бассейн.

Он дёргает девчонку за шорты, засовывает руку под топ, дважды делает выкручивающее движение, она слабо вроде отбивается – так, чтобы уж точно не отбиться, – а потом он проходится по её старательно выставленной заднице черкашом, с оттяжечкой. Оба, наверно, думают, что их никто не видит.

***

И вновь Муж и Жена, в смысле Отец и Мать, и две дочери. Жена красива, чуть смуглая, широкий рот и с хитрецой прищуренные глаза, умело и просто подведённые тёмно-синим, так что получается почти кошачий, миндалевидный разрез. Муж в стиле лесоруба – с рыжеватой аккуратно подстриженной бородой и бакенбардами, в клетчатой рубашке с коротким рукавом, на ладном, маленьком внедорожнике. Младшая девочка совсем юна, стучит крепкими ножками по террасе второго этажа, так что у нас у всех на первом разбушевавшийся маленький гром, как опять же в детском стихотворении, где он «по туче стучал кулаком, стучал кулаком, да». Юность не мешает ей периодически открывать калитку, специальное ограждение, и, возмущённо скидывая щеколду, сбегать из заточения к народу. На спасительных коленях у матери она занята своим любимым – перекладывает плов из тарелки в кружку с какао, тщательно размешивает, потом моет там ручки, которые ещё в перетяжечках, и выливает всё это на себя и на маму.

Та, что постарше, играет с другой девочкой-соседкой. Борода над Кара-Дагом разрослась во всеохватные, без просвета, переливающиеся тучи, гром приходит откуда-то совсем издалека, но слышен как будто рядом, над ухом. Если фотографировать и фокусироваться на зелени во дворе, ближайшей к объективу, она получается глянцевой и какой-то действительно изумрудной, тёмной, а всё, что дальше, в перспективе – заострённые вершины, выпущенные на Тепсень лошади, буро-жёлтые, с жёсткой, прямо видно, травой холмы, – в белёсой измороси, лёгкой, почти невесомой, но вездесущей. Та, что постарше, и девочка-соседка натащили со двора улиток и купают их под краном, улитки здесь какие-то удивительные, почти прозрачные, просвечивающие. Девочка-соседка ещё старше и что-то объясняет внезапной подруге про улиток. Та, например, спрашивает у своей умудрённой – третий класс, шутка ли, – знакомой:

– А как они общаются, жестами, что ли? – И предлагает. – Давай создадим улиточную семью. Вот смотри, большая, поменьше и совсем маленькая.

Сажают улиток друг на друга и радуются, что самая большая (папа, а как же!) везёт на себе двух других:

– Подружились, подружились! – Хлопают в ладоши.

Пасмурная передышка не отпускает весь день. Вот уже и час, можно без зазрения совести с аппетитом пообедать у соседки. В её большом, навороченном, не в смысле крутом, а в смысле нагромождённом, доме-крепости с натурально зубчатыми стенами есть столовая для отдыхающих. Светская беседа за столом. Мама, конечно, держит маленькую и пытается сохранить в относительной чистоте и целости себя и окружающую обстановку. Папа важно ест – за маму (ей некогда), за девочек (обычные дети, которых невозможно накормить, но они умудряются при этом как-то выжить), свою порцию, разумеется, – и важно же беседует. Врач-реабилитолог, занимается научной деятельностью, разрабатывает новые методы реабилитации, даже здесь, на отдыхе, мини-офис с собой. Рассказывает, как женился, учился, рожал дочерей, и всё это вместе. Гордится. И вдруг:

– А Вы какого года?

Я непонимающе попёрхиваюсь:

– Года рождения? Семьдесят шестого.

Он уточняет:

– Да, рождения. Семьдесят восьмого, – кивает на жену.

И гордо:

– А я девяносто второго.

Поняли? Вот вам. Как там в конце? Овации или музыка, занавес.

 ***

У бассейна в колышущейся на ветру тени «мать-чуткая-к-потребностям-ребёнка». Долговязый отрок, не нашедший себе пару, плещется с нарукавниками – его, видите ли, здесь скрывает, он не достаёт до дна. То, что мама не любит бассейны, предпочитает купаться в море, приехав на море (по крайней мере, её не обвинишь в отсутствии здравого смысла), выучила уже даже я. Только не отрок.

– Мама, мне прыгнуть? Мама, а как, бомбочкой? Мама, смотри, я вот отсюда спрыгну. Или лучше с бортика. Мама, а ты так умеешь? Смотри, я тебе покажу, как надо. Мама, иди сюда, попробуй. Почему не будешь пробовать? Больше не будешь купаться? Почему? Я думал, ты со мной ещё искупаешься. Я хочу, чтобы ты со мной поплавала. Мама, а на спине ты умеешь? Ну да, ты говорила, что не умеешь. Я просто так спросил. Мама, иди сюда, я тебя научу. И прыгать научу, и на спине научу. Почему ты не хочешь? Мама, ты боишься? Ой, мама, смотри, а я плыву назад. А хочешь, я покажу тебе самолёт? А корабль? А яхту? Ну, яхта будет вот так. Похоже? От корабля ведь отличается, правда? Мама, я ещё раз спрыгну. Прыгнуть? А я хочу у тебя спросить? А как? Бомбочкой? Нет? А я хочу бомбочкой! Куда уходим? Ужинать? Сейчас, сейчас, я ещё раз спрыгну. Ну, последний, бомбочкой.

 ***

На втором этаже типичные туристы. Сегодня мыс Меганом, завтра Судак – Новый Свет, а потом ещё в Тайган поедем. Кара-Даг? Кара-даг, а как же! И с этой стороны облазили, и с той, тропочки-тропинки обошли-прошли-изведали. Красный нос – белое тело. На пляже ни разу не были, всё собираются, как-нибудь. Да не просто так, а, например, обязательно в Тихую Бухту и пешком, по горам-пригоркам и сухой, жаркой степи шесть километров. Или на Биостанцию. На обычный пляж, даже не в центре, даже на Тепсене – ни-ни, не моги. Конечно, зачем в Коктебеле на пляж в августе ходить – глупые предрассудки.

 ***

Каждый раз в отпуске думаю, почему дождь и непогода дома – это светлая и очистительная грусть, душе полезная и извращённо, если признаться самому себе, приятная. А дождь и непогода в чужих, казённых домах, квартирах и отелях – отдаёт пошлостью и дурновкусием, чем-то уныло тоскливым из детства, когда у мамы плохое настроение, некуда себя деть, и серая темень сырым холодом затопила всё вокруг.