РЕКВИЕМ МАНДЕЛЬШТАМА

  • СЛОВО-КАМЕНЬ
  • Мне стало страшно жизнь прожить –

    И с дерева, как лист отпрянуть,

    И ничего не полюбить,

    И безымянным камнем кануть…

     

    Это начало одного из ранних стихотворений Мандельштама[1], легших в основу его первого сборника "Камень", где он впервые прямо назвал себя камнем…

          Как и многих других (хотя, далеко не всех) его тревожит возможность исчезнуть-сгинуть-кануть бесследно, будто и не жил. То есть, его беспокоит метафизический вопрос о смысле жизни, о ее внутренней связи, вопрос, смею утверждать, укоренившийся именно в иудейском мировоззрении и самосознании, а затем и ставший важнейшей частью христианской метафизики. Не стану сейчас сравнивать иудео-христианский подход к жизни и времени, как к чему-то невозвратному, но обладающему внутренним единством, с представлениями античного язычества о включенности жизни в природный круговорот "вечного возвращения", – не о том речь. Мне важно подчеркнуть иудейскую тональность мандельштамовых вопрошаний, как попыток осознать собственный путь, свою принадлежность, свою традицию: в статье "О природе слова" Мандельштам пишет о Бергсоне, чей глубоко иудаистический ум одержим настойчивой потребностью монотеизма, как о философе, пытающемся спасти принцип единства в вихре перемен и безостановочном потоке явлений[2]. И отождествление себя с библейским образом камня – одна из таких попыток.     

          Д. В. Фролов пишет в книге "О ранних стихах Мандельштама"[3]:

     родовой корень …нельзя не учитывать при анализе творчества поэта. При всем космизме культурного пространства мандельштамовской поэзии ее творец никогда не был и не мыслил себя «человеком без рода, без племени», космополитом. Мандельштам хорошо понимал, что корень нельзя отсечь, иначе растение засохнет. Не зря, наверное, он обладал таким живым, таким сильным, таким глубинным и неизбывным чувством традиции, какого нельзя найти, пожалуй, ни у одного из поэтов, бывших его современниками, а лишь у людей древности и средневековья. … Напряжение между еврейскими корнями самого Мандельштама и русскими корнями творимого им поэтического мира всегда присутствует в его поэзии, придавая ей такую емкость, такой масштаб и универсализм.

          Буду и в дальнейшем цитировать Дмитрия Владимировича Фролова, известного российского специалиста по семитским языкам и арабской поэтике, и замечу "на полях", что не случайно именно семитолог, человек широких культурных интересов, основательно знающий, кроме прочего, иудаику, сумел столь глубоко понять то напряжение культурных традиций, в котором развивалось творчество Мандельштама, и увидеть ветхозаветные основы его творчества, в том числе и метафоры камень. Эта метафора привлекла Мандельштама и своей сокровенностью – он вовсе не собирался выставлять напоказ свои интимные диалоги с глубинным иудейским самосознанием, напротив, это самосознание (самопознание?) он порой хотел скрыть, даже от себя самого. В этом смысле более чем характерно его стихотворение 1910 года, где "уклон" поэта в христианство вступает в жестокую схватку с тайным, но могучим магнитом трехтысячелетней веры:

     В изголовье черное распятье, 

    В сердце жар, и в мыслях пустота, –

    И ложится тонкое проклятье –

    Пыльный след на дерево креста.

    ……..

    И слова евангельской латыни

    Прозвучали, как морской прибой;

    И волной нахлынувшей святыни

    Поднят был корабль безумный мой.

     

    Нет, не парус, распятый и серый,

    С неизбежностью меня влечет –

    Страшен мне "подводный камень веры",

    Роковой ее круговорот.

     

    Христианство влечет с неизбежностью (распятие, как парус!), но на него "ложится тонкое проклятье" и страшит тот самый камень – камень у истока, камень, мерцающий на дне…

          Слово  אבן (эвен, камень) в Библии ключевое. Когда Иаков, позднее названный Богом "Израиль" (Богоборец) и назначенный быть родоначальником израильского народа[4], заночевал в поле по дороге в Харран, он взял один из камней того места, и сделал себе изголовьем… (Быт 28:11). И привиделся ему сон: вот лестница стоит на земле, но уходит в небо; и вот … Господь стоит на ней и говорит: … Землю, на которой ты лежишь, Я дам тебе и потомству твоем; и будет потомство твое, как песок земной… (Быт. 28:12,13). Проснувшись, Иаков взял камень, который он положил себе изголовьем, и поставил его памятником, и возлил елей на верх его. И назвал это место Бейт Эль[5] (Быт. 28:18), а потом сказал: этот камень, который я поставил памятником, будет домом Божиим… (Быт. 28:22). Камень тут – символ народа Израиля, его веры и Храма. Христиане позаимствовали этот образ, и в Новом Завете Христос – камень, отвергнутый строителями, и ставший краеугольным (Мф 21:42; Мк 12:10), а апостол Шимон назван Петром – камнем, на котором воздвигнется церковь. Мандельштам в целом ряде стихотворений примеряет на себе и участь Христа (Получишь уксусную губку ты для изменнических губ[7]), но в большей степени отождествляет себя с библейским Иосифом (Иосиф, проданный в Египет, не мог сильнее тосковать![8]). Первенец от любимой жены Рахили, – один из центральных героев первой книги Моисеева Пятикнижия, он и главный продолжатель рода. Иаков-Израиль, благословляя Иосифа, называет его "избранным среди братьев", "отраслью плодоносного древа над источником", "пастырем и твердыней" (в еврейском тексте – камнем).

    И, конечно, самоотождествление Мандельштама с камнем – часть его самосознания, как иудея, как он не мучил себя по чужому подобью[9].

          Эта метафора повторяется и в стихотворении "Я ненавижу свет" (1912), где поэт-камень – часть башни, бросающей небесам вызов:

     Здравствуй, мой давний бред –

    Башни стрельчатый рост!

     

    Кружевом, камень, будь

    И паутиною стань,

    Неба пустую грудь

    Тонкой иглою рань.

     

    Будет и мой черед…

           То есть лягу, как камень, в архитектурное кружево культуры – из тяжести недоброй и я когда-нибудь прекрасное создам[10]. И культуру он видел как архитектурно обоснованное восхождение, соответственно ярусам готического собора[11]. "Архитектурное" у него – обладающее внутренним единством.

          Но вернемся к стихотворению "Мне стало страшно жизнь прожить". Поэту страшно и "ничего не полюбить". В общий свод "ничего", я уверен, входит и "никого". Особенно если принять во внимание, что любовной лирики я никогда не знал, да и всю "сердечную" биографию Мандельштама[12]. А никого не полюбить – это ведь, помимо прочего, не оставить потомства, что и произошло с поэтом: в иудаизме это тяжелый грех. Но не случайно выбрано слово "ничего", более широкое и всеобъемлющее: у поэта с отрочества нет любви к окружающему миру, он живет с глубоким ощущением своей чуждости. Сказывается это уже в ранних стихах: какой игрушечный удел; Вам до меня какое дело,\ Земная жизнь и красота; Я не хочу моей судьбы; Я уничтожен, заглушен, и т.д. И в этой "песне чужака" – не только дань метафизическим обобщениям или символистской моде, это врожденные ощущения скитальца, "вечного жида": Я … старинный пешеход. Это вынужденное признание не по душе ему самому, и в том же стихотворении[13] он пытается от него отказаться: Но я не путник тот,/Мелькающий на выцветших листках, однако оно неизбежно…

          Характерна для иудейской тональности этих "страданий" и метафора И с дерева, как лист отпрянуть. На первый взгляд – расхожая метафора жизни, как листика, что в свой срок опадает, кто из поэтов ею не пользовался. Но для Мандельштама она чересчур расхожая, и берусь утверждать, что и здесь у него звучит еврейский мотив отрыва от древа жизни, а значит и от корня: именно в таком контексте эта метафора вновь возникает через много лет в стихотворении Где ночь бросает якоря.., которое я называю "Послание к евреям"[14]: Сухие листья октября,/Глухие вскормленники мрака,/Куда летите вы? Зачем/От древа жизни вы отпали?/ Вам чужд и странен Вифлеем,/И яслей вы не увидали

          На мысль об иудейской окрашенности сетований и вопрошаний наводят и другие библейские метафоры: Как Моисей на высоте,/Исчезнуть в облаке Синая; И с истлевающих страниц (перекличка с "выцветшими листками") /Притягиваю прах столетий – неслучайно их изобилие в одном стихотворении.

          Д.В. Фролов пишет:

    Многие моменты остаются неясными относительно того, каков был уровень знаний Мандельштама в еврейском языке и насколько он глубоко знал еврейскую традицию. Однако две вещи несомненны: его интерес к Библии, которая с очень раннего времени является источником образности и идейного содержания его поэзии, и его изначальное внутреннее знание на практическом уровне еврейского быта и уклада жизни, как бы он впоследствии ни отталкивался от него…

    Как бы там ни было, а во времена детства к нему ходил "меламед", учитель древнееврейского языка и Торы, и у Мандельштама были несомненные способности к языкам: немецкий и еврейский (идиш), кроме русского, были семейным наследием, французский он с детства осваивал с боннами, а в дальнейшем неплохо знал итальянский, учил греческий и латынь. В "Шуме времени" он говорит, что еврейской азбуке "так и не обучился" (его отец, когда-то учившийся на раввина, хорошо знал древнееврейский), и Леонид Кацис, известный исследователь творчества Мандельштама, предлагает этому утверждению[15] поверить, но можно в нем и усомниться. В том же "Шуме времени" поэт пишет о бегстве от иудейства – не этим ли мотивировано высказывание  о "еврейской азбуке"? Не могу не привести всю эту фразу о "бегстве", многозначную и глубокомысленную:

    Весь стройный мираж Петербурга был только сон, блистательный покров, накинутый над бездной, а кругом простирался хаос иудейства, не родина, не дом, не очаг, а именно хаос, незнакомый утробный мир, откуда я вышел, которого я боялся, о котором смутно догадывался — и бежал, всегда бежал.

           Д.В Фролов утверждает, что самое первое стихотворение книги "Камень"

     Звук осторожный и глухой

    Плода, сорвавшегося с древа,

    Среди немолчного напева

    Глубокой тишины лесной...

    семантически связано с названием сборника,

    образуя строго логическую дефиницию «Камень — звук...», возникающую, правда, не в самом тексте стихотворения, а в его контексте (или подтексте). В любом случае, наличие семантической связи между названием книги и открывающим ее стихотворением представляется несомненным…

    В связи с этим он анализирует метафору "напев тишины", полагая ее истоком опять же библейскую метафорику.

    Фраза из синодального перевода «веяние тихого ветра», в котором согласно контексту и манифестируется Господь, есть перевод выражения коль дмама дакка, которое по-еврейски буквально значит «голос тонкой тишины», см. Млахим А 19:12. «Голос тишины» — выражение очень близкое к образу «звука (напева) тишины» и не менее парадоксальное. Однако признать возможность данного подтекста означает допустить, что Мандельштам был гораздо лучше знаком с еврейским текстом Библии, чем можно предположить, судя, например, по «Шуму времени»[16].

    Если считать, что камень – слово, как поясняет поэт в статье "Утро акмеизма", а значит и звук (слово для Мандельштама – прежде всего звук, поэтому он и "пишет с голоса"), то предположение Фролова о связи камня и звука верно, и плод, сорвавшийся с древа, есть камень, звук и слово – образ самого поэта, оторвавшегося от древа жизни, но не как усохший лист, а как "отрасль плодоносного древа над источником" – именно так, благословляя, зовет Иаков любимого сына Иосифа. Не забудем, что согласно иудейской мудрости Господь творит словом, а Тора существовала до сотворения мира... Сквозным мотивом становится и само падение. В "Утре акмеизма" Мандельштам пишет:

     ...камень Тютчева, что “с горы скатившись, лег в долине, сорвавшись сам собой иль был низвергнут мыслящей рукой”, — есть слово. Голос материи в этом неожиданном паденьи звучит как членораздельная речь. … Камень как бы возжаждал иного бытия.

     Речь идет об известном стихотворении Тютчева «Probleme» (1833):

     

    С горы скатившись, камень лег в долине,

    Как он упал? никто не знает ныне —

    Сорвался ль он с вершины сам собой,

    Иль был низринут волею чужой?

     

    У последней строки есть вариант, выбранный Мандельштамом: низринут мыслящей рукой. Есть все основания полагать, что упоминание Тютчева здесь – некое прикрытие (как и подводным камень веры – тоже цитата из Тютчева), нежелание упоминать основной источник, т. е. Ветхий Завет. Фролов пишет о нескольких пластах:

     По мнению Н. Я. Берковского, стихотворение «перекликается с известным высказыванием Б. Спинозы в письме к Г. Г. Шулеру: «обладай летящий камень сознанием, он вообразил бы, что летит по собственному хотению». Итак, второй пласт — Спиноза. Однако и на этом история не кончается. Ассоциативный ряд стихотворения Тютчева уходит значительно дальше, к тому первоисточнику, к которому восходит образ летящего, или падающего камня — к Библии, а именно к сну Навуходоносора из книги Даниила[17]:

           Навуходоносор Второй, царь вавилонский, трижды брал Иерусалим, два раза город был благоразумно сдан без боя, выплачена контрибуция и в Вавилон отправлены заложники, но в третий раз город был взят штурмом, разрушен и оставшиеся жители уведены в плен. Даниила еще отроком взяли в заложники и он оказался при царском дворе, а его приключения стали  популярными назидательными историями о судьбе изгнанников. Их рассказывали детям, и Мандельштам не только прекрасно их знал, но и отождествлял себя с героем этих рассказов. Так стихотворение Я в львиный ров и в крепость покружен тоже следует рассказам Даниила, только речь идет о царе Дарии, новом владыке мира: он посадил Даниила в ров со львами, а утром решил полюбоваться на результат, но убедился в чудесной силе Бога, коему Даниил поклонялся.

    После того царь Дарий написал всем народам, племенам и языкам, живущим по всей земле: "Мною дается повеление, чтобы во всякой области царства моего трепетали и благоговели пред Богом Данииловым, потому что Он есть Бог живый и присносущий, и царство Его несокрушимо, и владычество Его бесконечно".

    Кир, наследник Дария, даже предоставил евреям возможность вернуться, отстроить Храм и восстановить национальный очаг. Хотя стихотворение не об этом, оно скорее контрапункт общей назидательной канве этих историй о Данииле – о чудном голосе, как первичной основе "восторга вселенского":

     

    Я в львиный ров и в крепость погружен

    И опускаюсь ниже, ниже, ниже

    Под этих звуков ливень дрожжевой –

    Сильнее льва, мощнее Пятикнижья.

     

    Но суть не в этом. А в том, что Мандельштам знал и использовал истории Даниила в своей поэтике. Подходила ему и назидательная канва: Бог – опора в "споре" с царями, и поработитель-язычник, убедившись в силе Господней, принимает веру покоренных и отдает в их руки своих холопов. В Третьей главе книги Даниила рассказывается о сне Навуходоносора, разгаданном Даниилом:

    31 Тебе, царь, было такое видение: вот, какой-то большой истукан; огромный, в чрезвычайном блеске стоял он пред тобою, и страшен был вид его.

    32 У этого истукана голова была из чистого золота, грудь его и руки – из серебра, а чрево и бедра медные,

    33 голени его железные, ноги его частью железные, частью глиняные.

    34 Ты видел его, доколе камень не оторвался от горы без содействия рук, ударил в истукана, в железные и глиняные ноги его, и разбил их.

    35 Тогда все раздробилось: железо, глина, медь, серебро и золото сделались как прах на летних гумнах, и ветер унес их, и следа не осталось от них; а камень, разбивший истукана, сделался великою горою и наполнил всю землю.

    36 Вот сон! Скажем пред царем и значение его.

    37 Ты, царь, царь царей, которому Бог небесный даровал власть, силу и славу, … Ты – это золотая голова!

    39 После тебя восстанет другое царство, ниже твоего, и еще третье царство, медное, которое будет владычествовать над всею землею.

    40 А четвертое царство будет крепко, как железо; ибо как железо разбивает и раздробляет все, так и оно, подобно всесокрушающему железу, будет раздроблять и сокрушать.

    42 И как персты ног были частью из железа, а частью из глины, так и царство будет частью крепкое, частью хрупкое.

    44 И во дни тех царств Бог небесный воздвигнет царство, которое вовеки не разрушится, и царство это не будет передано другому народу; оно сокрушит и разрушит все царства, а само будет стоять вечно…

    Д.В. Фролов подмечает у Иеремии, пророчащего Иерусалиму гибель, а народу пленение, "очень емкий" образ евреев в изгнании – "камни в смятой глине" (Иер. 43:8). И не случайно языческий колосс Навуходоносора – "на глиняных ногах", то есть его человеческая основа – прах, евреи же, пусть покоренные и беспомощные, – камни в этой глине. И именно камень Господен разрушает могучее языческое царство. 

          20 января 1937 года Мандельштам пишет стихотворение-четверостишие:

     

    Как землю где-нибудь небесный камень будит,

    Упал опальный стих, не знающий отца.

    Неумолимое — находка для творца —

    Не может быть другим, никто его не судит.

     

    Это продолжение его, поэта-изгнанника-чужака, заочного разговора-схватки  с Отцом народов, подобного беседам Даниила с царем царей. Эту возможность вести с царями разговор "на равных" дает утверждение самого себя как камня-слова, пусть опального, но небесного. Поэт, как и Даниил по отношению к царю, сущность независимая, не знающая другого отца, кроме Отца небесного, и он, поэт, "не может быть другим", речь его, как небесный камень, "неумолима" и разрушительна для колосса на глиняных ногах, и в этом смысле она, а значит и сам поэт! – "находка для творца". Здесь перекличка-полемика и с его ранними, периода "Камня", страхами перед окаменением (и камнем прикинулась плоть[18]), перед падением (Паденье – неизменный спутник страха[19]), и отказ от своей прежней позиции в диалоге со Сталиным[20], когда он тщетно пытался "поступить на службу". Это – жест вызова, возвращение к яростному взрыву "Четвертой прозы", проклинающей гнусь сервильности.

    Все произведения мировой литературы я делю на разрешенные и написанные без разрешения. Первые — это мразь, вторые — ворованный воздух. Писателям, которые пишут заведомо разрешенные вещи, я хочу плевать в лицо, хочу бить их палкой по голове и всех посадить за стол в Дом Герцена, поставив перед каждым стакан полицейского чаю…

     Чтобы противостоять тому, с чем нельзя примириться, он встает на краеугольный камень своего происхождения. И это не просто голос крови – это  выбор культуры: против царей-язычников можно выставить только Библию.

    Я настаиваю на том, что писательство в том виде, как оно сложилось в Европе, и в особенности в России, несовместимо с почетным званием иудея, которым я горжусь. Моя кровь, отягощенная наследством овцеводов, патриархов и царей, бунтует против вороватой цыганщины писательского отродья. Еще ребенком меня похитил скрипучий табор немытых романес и столько-то лет проваландал по своим похабным маршрутам, тщетно силясь меня научить своему единственному ремеслу, единственному занятию, единственному искусству — краже. Писательство — это … раса, кочующая и ночующая на своей блевотине, изгнанная из городов, преследуемая в деревнях, но везде и всюду близкая к власти, которая ей отводит место в желтых кварталах, как проституткам. Ибо литература везде и всюду выполняет одно назначение: помогает начальникам держать в повиновении солдат и помогает судьям чинить расправу над обреченными[21].

                                                               

    Все это возвращает к основе, к камню, как слову Божьему. В этом контексте особое звучание обретают фразы из ранних стихов книги "Камень" Рабы, чтобы молчать, и камни, чтобы строить![22]; И камень отрицает иго праха...[23]

          Поэт – владелец слова, и ему под силу воздвигать и рушить словом могучие царства. И цари, из неглупых, понимают и уважают, то есть боятся поэтов, и не зря Сталин 11 лет учился на православного священника, и не случайно в ответ на стихотворный вызов поэта написал своим псам – "изолировать, но сохранить"…

     

     [1] В наиболее полном и квалифицировано отредактированном собрании  (четырехтомник 1993 года, составленный Нерлером и Никитаевым) датируется "не позднее 5 августа 1910 года", поэту 19 лет)

    [2] в том же четырехтомнике т.1, стр. 217

    [3]  Изд. "Языки славянских культур", М. 2009 год

    [4]  И сказал ему: "Отныне имя тебе будет не Иаков, а Израиль, ибо ты боролся с Богом, и людей одолевать будешь" (Бытие 32-28)

    [5]  Что означает "дом Господа", по-русски переводят обычно – Вефиль

    [6]  См. Н. Вайман, "Черное солнце Мандельштама", Аграф, М. 2013 

    [7]  Не искушай чужих наречий…, 1933 г. См. разбор этой темы в книге Н. Вайман, "Черное солнце Мандельштама", Аграф, М. 2013  

    [8]  Отравлен хлеб и воздух выпит…, 1913 г.

    [9]  С миром державным я был лишь ребячески связан,/Устриц боялся и на гвардейцев глядел исподлобья — /И ни крупицей души я ему не обязан,/Как я ни мучил себя по чужому подобью. (январь 1931 года)

    [10]  "NOTRE DAME", 1912

    [11] "Франсуа Вийон", 1910

    [12] См. книгу Н. Ваймана "Любовной лирики я никогда не знал" (Аграф, Москва, 1915 г.)

    [13]  "Пешеход", 1912 г.

    [14]  См. статью Н. Ваймана "Мандельштам: послание к евреям"  https://snob.ru/profile/30619/blog/121309

    [15]  Л. Кацис, "Мускус иудейства", Гешарим, Москва-Иерусалим, 2002, с. 16

    [16] Д.В. Фролов, "О ранних стихах Мандельштама", Языки славянских культур, М. 2009, стр. 142

    [17] Там же

    [18]  "Как облаком сердце одето…", 1910

    [19]  1912 г.

    [20]  См. статьи  Н. Ваймана "Речи и казни" https://snob.ru/profile/29172/blog/110971 и "Мы живем под собою не чуя страны" (https://snob.ru/profile/29172/blog/111966).

    [21] "Четвертая проза" (http://rvb.ru/mandelstam/dvuhtomnik/01text/vol_2/01prose/0631.htm)

    [22]  "природа – тот же Рим…, 1914

    [23]  "Паденье – неизменный спутник страха…", 1912