КАК МЫ СНИМАЛИ КИНО фрагмент романа "Щель обетованья" (в конце текста и само кино)

2.3.1998. Два дня снимали кино. В пятницу, в 8.45, я, как штык, у Алисы с Сашей. Возня с телетехникой. Новые лица: упитанный-краснощекий-энергичный Алекс и худющий-согнутый очкарик Ури. Беременная Алиса нервничает: нет батареек для камеры, те, что поставили на ночь заряжать, не зарядились, съемки под угрозой. Саша где-то суетится, решает проблему. Щеки у Алекса пылают. Алиса мне вполголоса: «Вот что значит иметь дело с непрофессионалом, если бы были деньги...» Упрек? Они спорят, правильно ли заряжали батарейки, или они просто дохлые, старье университетское. «Израильский бардак, а?» – шуткует долговязый Ури. Наконец, звонит Саша: достал батарейки. Едем на кладбище, всего на полчаса отстаем от графика. Гробманы и Гольдштейн уже на месте. Разбиваем лагерь у склепа Нордау, тут они все сосредоточились: Бялик, Ахад Гаам, Черняховский . Нервное подшучивание, как перед боем. Первое слово Гробману. Садится к “Бялику” и ставит “Зеркало” на плиту. Рассказывает про отцов сионизма. В паузе Ира кидает ему идею: «скажи, что с покойными можно было бы сделать неплохой журнал». Гольдштейн, выбрав трибуну у двубашеного склепа никому неизвестных сестер, заговорил о теургическом характере сионизма, о том, что он родился из романа о стремлении к невозможному (опять цитировал парижских бунтовщиков 68-го года: «будьте реалистами, требуйте невозможного»). Вообще-то я не люблю кладбищ («воздух кладбищ вреден для здоровья», периодически вспоминала Ира старую шутку мужа), но вышло забавно.На встречу с Барашем в Яффо опоздали на час, пробки, еще штраф мне влепили за неуместную стоянку. Бараш топтался у Часовой Башни с кислой, обиженной физией. «Давно ждешь?» – спрашиваю с фальшивой участливостью. «Полтора часа», – выдавил он. «Ты что, раньше приехал?» - «Ты же сказал к двенадцати.» - «К двенадцати? К полпервого!» - «Ты сказал – к двенадцати!» - «Почему, к полпервого!» - «Ты сказал – к двенадцати!» Продолжать не было смысла. Поехали в Яффский порт. При въезде, увидев камеры, у нас неожиданно потребовали разрешения на съемку. Бараш не растерялся и показал удостоверение работника Управления радио и телевидения, сошло. Дул сильный ветер. Все достали куртки из сумок. Только краснощекий Алекс бегал в одной майке и с камерой на плече. Сцена у моря: Бараш излагает свою концепцию “средиземноморской цивилизации”, а я, считая её надуманной, возражаю. Стихия дышит у ног. «Не люблю море, - говорит Бараш, - оно равнодушное. Я как-то в Ладисполи купался, море было неспокойное, опасное, и я вдруг подумал, что просто для него не существую, слопает и не заметит. Ну и решил так же к нему относиться». Чайки срываются с крыш огромными косяками. Читаю своё − «Выйдем к морю, как держава после длительной войны», там и про чаек: «А над гаванью веселой чаек праздничный угар, бестолковый, местечковый, оглушительный базар». Потом углубляемся в каменные лабиринты старой крепости. На живописной площадке Бараш декламирует свое коронное: «Будь я Тит, я бы две тысячи раз перевернулся в могиле», потом еще одно. «Ну, как?» – спрашивает, пока сворачивают аппаратуру. «Первое стихотворение меня на слух приятно удивило, – решил я его подбодрить, – а во втором мне не нравится слово “ашкеназские”. Для русского слуха как-то...» «Ничего, пусть привыкают», – лихо отмахнулся Бараш. Спешим дальше. «А куда вы теперь?» – спрашивает Бараш. «На Шенкин, – говорю. – Там у нас сцена с Гольдштейном». Чувствую, что ему тоже хочется, но попытки примазаться к чужой славе пресекаю. Сбрасываем его по дороге. Опять проблемы парковки − на Шенкин столпотворение. Саша и Алиса в изумлении. «Это так каждую пятницу?! Не может быть! Наверное, какой-то праздник! Тусовка гомиков». Алекс снимает толпу. Мы с Гольдштейном на скамейке беседуем о моей книге. Он говорит о важности хроник, иначе испарится и память о той жизни, которую мы тут надышали. Вот он читал о Харбине, ведь огромная была община, с футбольной командой, литературными клубами, а осталось лишь несколько фотографий. Темнеет, они еще снимают Шенкин в первых сумерках, а меня вдруг Ури зацепил на разговор. Оказывается он режиссер, недавно сделал фильм о репатриантах из России, сам написал сценарий. Он левый, сюсюкает про то, что нельзя никого угнетать, почему это нельзя, говорю, цивилизации строились угнетением, и только угнетением. «Как?! – он ужален, – это же аморально!» Причем здесь мораль, говорю, какая мораль? Ну как, говорит, есть же добро и зло. Чушь, говорю, нет никакого добра и зла. Он в шоке, прибегает к последнему аргументу: а как же война? Это ужасно, смерть молодых! А я ему: "и воистину светло и свято дело величавое войны…" – перевожу на ходу с грехом пополам. Тут он вообще онемел, отпал − боюсь, что сильно расстроился. Сам виноват, − не лезь в русскую душу.

Субботним утром поначалу снимали пустые тель-авивские улицы. Потом − к Гробманам. Возбужденный шум, гам, установка аппаратуры. Сначала снимают Гробмана, он показывает свои картинки, объясняет: «Эта картина называется “Дурак”. Дурак это я, это ты, все дураки... А эта картина, в таких мрачных тонах, называется “Не хочу” (могила раскрытая и он в нее “не хочет”), а это вот мавзолей Солженицына...» Пока Гробмана снимают, все болтают, Гольдштейн воркует на диване с Лизой Чудновской, Ури держит “пушку”, длинный пушистый микрофон, на меня боится смотреть, на попытки развеселить не реагирует. Я сообщаю всем, что после едем снимать Тарасова, я все-таки решил его пригласить, долго и путано оправдываюсь. Гольдштейн молчит, Ира тоже не возражает, только поинтересовалась, не будет ли Тарасов читать стихи. Я по наивности бросаю, что прочтет, наверное, парочку. Лучше без стихов, говорит Ира. «Только пусть не вздумает стихи читать!» – просыпается Гробман. Еще не уловив серьезности дела, принимаю это за шутку. Снимаем центральную сцену: Ира рассказывает о журнале, Гробман − о том, какие все дураки, ничего в авангарде не понимают, Гольдштейн – об “империи русской литературы”, и о нас, как о некой провинции этой империи. Мы, мол, “омонимы”, и это напрашивается в название. В перерывах Гробман лениво пристает к Лизе: “растегни пуговичку”, тянется к лежащей около нее подушке и при этом поглаживает, почти нечаянно, фигурную попку. “Гробман, вы чего меня за жопу хватаете! Это что ж это, при жене прям!” – возмущается Лиза. “Какое имеет отношение моя жена к твоей жопе!” – изящно парирует Гробман. Много времени уходит на возню с собакой, огромный Тимур (Алекс предложил назвать фильм “Тимур и его команда”) то лает в окно, то мешает передвижению, и Гробман загоняет его под стол, после чего съемка и запись продолжаются. Даже спор возник, когда гладкую речь Гольдштейна Гробман вдруг прервал, возмущенный низкопоклонством перед Империей, что, мол, за пристрастие такое к империям, империя – это ужасно, это солдатня, подавление культуры, ну, тут все сразу повскакали с мест, как пел народный бард, и завязалась перепалка на тему: благоприятен ли империализм для культуры. Потом Саша и Алиса, двуглавая режиссерская гидра, заспорили о том, как заканчивать, дать «клоуз ап» или «стил фрейм», долго снимали «клоуз ап», потом все возбужденно делились впечатлениями как «неплохо получилось», «там» это должны оценить, настроение было приподнятое, все были щедры на комплименты друг другу и активно закусывали питами с колбасой, которые я притаранил из дома. Когда приехали на бульвар Ротшильд, где должны были снимать Тарасова, уже набегали сумерки. В условленном месте его не было. Я закружил по бульвару и случайно поймал взглядом знакомую фигуру, исчезающую за углом дома. “Тарасов!!” – кричу, – Тарасов!!” Он услышал, крикнул: “Сейчас! Сигареты куплю!” Выгрузились. “Ну, где же он?! Сейчас стемнеет!” – нервничала Алиса. Наконец, Володя явился. Сняли нашу с ним прогулку по бульвару, беседу на скамейке напротив реставрированного советского посольства, Володя восхищался архитектурой здания, его цветом («слабая охра»), и вообще Тель-Авивом (Иерусалим ненавидит), страстно ломая руки, изложил свою концепцию творчества, потом, уже в сумерках, сняли его, читающего стихи, на «стуле» (зеленый железный стул, припаянный к постаменту в виде пирамиды на углу бульвара). Всё, работа была закончена. Володя взял мой мобильный и позвонил Баембаеву: «Нальешь? Тогда я иду. Через минут пятнадцать буду», ему не терпелось рассказать о съемке. А мы вернулись к Гробманам, Миша прочитал еще несколько стихотворений. И мне вдруг захотелось стихи почитать. Отчеканил перед камерой свое любимое: “Причудливых мостов упругие хребты...”. Когда собрались уходить, Гробман отвел меня в сторонку: «Я хотел тебе сказать... Ты что, не чувствуешь, что стихотворение, которое ты прочитал, совершенно не вяжется со всем стилем фильма, со стилем “Зеркала”, с твоей собственной прозой? Надо нам как-нибудь посидеть, и я тебе растолкую, оно ни в какие ворота не лезет». «Да? – удивился я. – Черт его знает... А мне почему-то нравится...» – «Его надо обязательно, понимаешь, обязательно выкинуть». – «Ладно, посмотрим, если ты так считаешь...» – растерялся я. «Не посмотрим, а обязательно! Ну, мы еще с тобой об этом потолкуем», – и он почти ласково хлопнул меня по плечу. Отвез режиссеров домой, они с Алексом долго судили-рядили, куда девать оборудование, начался дождь, решили оставить у Алекса, забили машину всякими штативами и фонарями, и я, смертельно усталый, потащился на другой конец города. Дождь уже лил вовсю, Алекс болтал без остановки, оказывается он только четыре года как из Самары, приехал один, женившись на грузинке, а тут развелся – подробности его личной жизни не давали заснуть за рулем. По дороге пришлось заскочить к Гробманам, забыли у них отражатели света. Подъезжая, попросил по мобильному вынести на улицу эти большие пенопластовые щиты, что Миша и сделал, восхитив меня благородством. Загрузили. Дождь продолжал лить, но Гробман не уходил: «Ну что Тарасов, читал стихи?» «Да, прочитал парочку», – ответил я, ничего не подозревая. «Так я и знал, – сказал он с досадой. − Наум, Тарасов никогда не печатал стихи в “Зеркале” и не может их читать!» «Почему?» – искренно удивился я. «Да потому что стихи Тарасова никогда не печатались и никогда не будут печататься в “Зеркале”!» «Бараш тоже читал стихи, которые не были напечатаны в “Зеркале”», – продолжал я недоумевать. «Но Бараш вообще печатал стихи в “Зеркале”, а Тарасов – нет! Потому что Тарасов пишет плохие стихи!» – «Почему?... То, что он прочитал...» – «Потому что ты ничего не понимаешь! Если бы ты понимал что-то в этом деле, ты был бы редактором “Зеркала”, а ты не редактор “Зеркала”, потому что ничего в этом не смыслишь! – Гробман пошел в разнос. Дождь нервно колотил по широкому зонту, который он держал в руке. – И вообще все что касается “Зеркала”, говорить от имени “Зеркала” можем только мы, никто другой не уполномочен!!» – «Послушай, во-первых, это фильм не о “Зеркале”...» – «Не о “Зеркале”?! Ах, не о “Зеркале”?! Ну, всё!» – «И о “Зеркале” тоже, но имелось в виду сделать фильм о группе литераторов вокруг “Зеркала”...» – «Ах, вот как! Тогда мы не участвуем! Мы не участвуем!» – «Слушай, Миш, я дико устал, и что-то не расположен с тобой тявкаться. И, откровенно говоря, не совсем понимаю, чего ты хочешь...» – «Тарасов не должен читать стихи! Иначе мы не участвуем!» Я пожал плечами. «Ладно, - говорю, - завтра обсудим все это».По дороге я, наконец, разозлился. Гробман на меня наорал как на подчиненного, а я ему не въехал! Чем дальше, тем больше я злился и давил на газ. Алекс немного успокаивал своей болтовней о Самаре, о жизни тамошней молодежи. Когда приехали, перетаскал, здоровяк, всю аппаратуру на четвертый этаж, под проливным дождем. «Вперед, Самара!» – подбадривал я его. Поездка и совместные тяготы сплачивают, он показался мне славным малым. Дома жена сказала, что звонил Гольдштейн. Я сразу понял, что Гробманы ему хвост накрутили. Через некоторое время он позвонил снова: как, прошла съемка с Тарасовым, читал ли Тарасов стихи, мол, стихи у Тарасова все-таки плохие, а вот проза хорошая, проза ему нравится. Тут я ему выдал. Всю злость, накопившуюся на Гробмана. Он отступил, успокаивал, что все уладится, не стоит горячиться, конечно, Гробман резок, но, в общем-то, он хочет как лучше, и потом – все устали, всё утрясётся. На том и закруглились.

Наум Вайман фильм "Омоним"о группе писателей и поэтов вокруг журнала "Зеркало" Режиссеры: Алиса и Саша Нейман события происходят в…youtube.com