Все записи
21:59  /  8.11.18

540просмотров

Саша Соколов

+T -
Поделиться:

К семидесятипятилетию блистательного современного писателя Саши Соколова публикую еще один фрагмент из новой книги "Ханаанские хроники. Архив третий".

17.10.2000. Вчера созвонился с Соколовым. Будет здесь до весны.

— А вы «литературной общественности» не показываетесь?

— Я разучился это делать. Последний раз, когда 10 лет назад был в Москве, получал Пушкинскую премию…

— С тех пор вы там не были?

— Нет, последний раз я был в Москве года четыре назад. Но это был кратковременный визит, а тогда я почти переселился, жил полгода…

Договорились, что подъеду на днях.

— А вы Тарасова не знаете? - спросил он.

— Знаю, очень хорошо. Могу его взять с собой.

— Аа, ну это было бы чудесно. Мы с ним переписывались…

Голос у него усталый.

Позвонил Тарасову.

— Что нового? — спрашиваю.

— Да много чего нового: наркотики, оружие, пью. Кое-что написал.

— Оружие?

Что за бред… Сказал ему о приглашении Соколова.

— Сашуля? Он в Тверии? Чудненько, чудненько!

Стали договариваться, когда поедем.

— Я послезавтра должен быть в Тель-Авиве. Все, бросаю пить.

— Надо бы.

— Это я знаю! Как мне надо! Вот, навещу дочурку, потом надо купить марихуаны, потом я буду делать сайт с одним парнем, он мне обещал помочь, так что…

Долго пререкались. Он капризный, и хочет все устроить так, как ему удобно. А мне надоело ему уступать, я ж его везу, и он мне еще условия ставит! Говорю ему:

— Звони до одиннадцати, потом я спать иду.

— Но я же всю ночь буду работать.

— Так я должен всю ночь твоего звонка ждать?

— Ты чего-то стал выебываться, — огрызнулся он. И добавил любимое:

— Ты совсем обуржуазился.

Хотел я ему сказать, чтоб перестал корчить из себя пролетарского поэта, и вообще пожалел, что связался, заносит его на почве пьянства. А потом подумал: а, может, я все-таки обиделся на него за те стихи? Или ревную к Соколову?

‏19.10.2000. К одиннадцати я отключил все телефоны и пошел спать, глаза уже с десяти слипались, а я все ждал его звонка и злился. Утром встали рано, я проверил записи на «секретаршу» — никто сообщений не оставлял, выходит Тарасов вообще не звонил, а это значит, что он в отключке и неизвестно когда прочухается. Быстро собрались и в восемь выехали. Я знал, что Володя будет возмущен, расстроен и все такое, я понимал, как ему важна эта встреча, но гарантий, что он позвонит не было, и я по-прежнему был зол на него, да и ехать долгую дорогу второем тоже не хотелось — либо с женой, либо с ним. С Соколовым я договорился на три: если Тарасов прочухается, то успеет. И все-таки совесть меня мучила, и по дороге я изливал жене хитросплетения наших с ним отношений. Про его обиду на меня. Жена говорит: раз он на тебя обиделся, значит есть за что, и ты сам чувствуешь, что есть за что, поэтому и мучаешься.

— Смотри, я от слов, которые написал про него, не отказываюсь, нет, я ему все это сказал и при встрече, конечно, когда говоришь «в лицо», то стараешься «не задеть», особенно зная его трепетное отношение к собственной гениальности, да нет, он на меня обиделся не за критику, и не это меня раздражает в данной ситуации, то есть не этим я сам себя раздражаю…, он разозлился… по тону мои выпады были слишком едкие, в этой едкости была «недружественность», и эта едкость, видимо, была точна, потому что моими фразами гробманы его потом тыкали в рожу и посмеивались над ним, то есть, как он говорит, «вытерли об него ноги», с моей помощью, а я злюсь на себя, что…

Продолжать не стал, но подумал: неужели я действительно «скорпион»? Комплекс предательства…

— Да, тебя иногда заносит, это я наблюдала, ты начинаешь рассказывать такие вещи, которые никто тебя не просит рассказывать, ты пытаешься быть интересным…

— Да, я пытаюсь быть интересным, потому что всегда чувствовал себя ничтожеством и плебеем, меня все еще тянет в «высшие круги», это у нас было общее с Зусом, и благодарен за то, что меня «принимают», это такое невытравимо еврейское, провинциальное, и поэтому я так восхищаюсь Володей, что в нем нет ни грамма заискивания, он, даже если чувствует свою ущербность, то скорей на рожон полезет, но не преклонится…

— Да, он — скала.

— Матерый человечище…

— Зря смеешься, он очень цельный человек.

— Да, это верно, верно.., и по-человечески очень симпатично. Хотя эта цельность в определенных творческих ситуациях оказывается недостатком… Цельность часто граничит с прямолинейностью, трудней взглянуть на себя со стороны, более трезво оценить свои возможности, у него, например совершенно отсутствует самоирония… Человек же «нецельный», раздробленный, может оказаться более изощренным. Я имею в виду литературу… А насчет моей любви к сплетням, то здесь и элемент провокации на обмен: я рассказываю всякие тайны, «продаю» их, в надежде обменять на другие…

— Дело в том, что ты продаешь чужие тайны, а это ты не имеешь права делать. Тем самым ты плюешь на других людей. Причем на тех, кто тебе доверяет…

— Это все дилеммы документализма, если ты помнишь наш разговор с Герцем. Ведь снимать других людей без их согласия, а потом демонстрировать, это тоже сомнительное с моральной точки зрения занятие. В этот момент ты как бы берешь на себя права Высшего Наблюдателя, ты сознательно пренебрегаешь правами частного лица ради изображения некой общей картины.

— Да, но одно дело просто фотографировать, а другое — раздевать других и демонстрировать их голую задницу (вот и «личное» выскочило). В конце концов это нарушение прав человека, за это могут и в суд потащить…

— Ну, в суд — не знаю…

— И морду набить.

— Морду — это другое дело.

Когда миновали Натанью, позвонил Володя.

— Но ты же сказал, что поедешь в одиннадцать!

— Я сказал, что поеду в одиннадцать, потому что ты сказал, что раньше десяти не встанешь, я и с Соколовым поэтому договорился в три, но поскольку ты не позвонил…

— Да я, блядь, отключился! Ты себе не представляешь, как я вчера надрался!

— Хорошо, но я здесь при чем? Откуда я знаю, что ты вообще встанешь, и когда встанешь. Смотри, ты еще можешь вполне успеть к трем, на автобусе, я тебе сейчас объясню…

Забил фонтан велеречивого мата, в пространство, от досады.

— …Смотри, мы договорились встретиться в хостеле «Нахум», это на улице Тавор, где-то рядом с базаром. Доедешь до центральной автобусной, спросишь там где базар.., да найдешь…

— Хорошо, — сказал он, смирившись. — Только подождите меня, если опоздаю.

— Конечно подождем.

По дороге я позвонил Соколову, сказал, что мы будем раньше, чем думали, и если ему удобно, то мы можем встретиться пораньше, а если нет, то, как договорились, в три.

Решили в четверть двенадцатого, у того же хостеля.

Обшарпанная Тверия похожа на арабский городок. Не знаю как передать эту фатальную неприглядность. Не город, где люди поселились давно и навечно, а лагерь перемещенных лиц: нынче — тут, завтра — там. Беспорядочный бивуак на великих развалинах. Улица, похожая на челюсть с редкими и полусгнившими зубами средневековых башен, а между ними провалы пыльных пустырей, вела вверх по исковерканному асфальту. В этой гнилой челюсти неожиданно и нелепо торчал фарфоровый зуб новенькой гостиницы. Мы немного опаздывали. Спросили у сторожа стоянки, он показал дальше наверх, дошли до сравнительно целого, трехэтажного дома. На высоком крыльце с неожиданно красивой решеткой стоит высокий (где-то метр восемьдесят) по спортивному подтянутый парень стриженный бобриком, в коротких джинсовых шортах и футболке, только бобрик седой. Я понял, что это Саша, и махнул ему рукой, он махнул в ответ и по ступенькам спустился навстречу. Первое впечатление: сильная, спортивная, молодая фигура и светло-серые глаза, а из них свет летит. Для глаз, привыкших уже к тьме Востока, ощущение непривычное, беспокоящее, тревожное, этот ровный, но сильный свет из бездонных глаз, тянет зажмуриться… Потом глаза попривыкли, но все равно я заглядывал в эти пропасти с влюбленным испугом в хребте…

Несколько общих фраз и жалоб на жару, он их не поддержал:

— Я жары вообще не боюсь, наоборот, в Вермонте так промерзаешь за лето…

Оказывается, они уже третий раз приезжают в Тверию. Странное место для уединения, но быстро выяснилось, что дело тут не в затворничестве.

— Давайте мы сейчас пойдем в гребной клуб, встретим Марлин, она как раз должна закончить тренировку…

— Ваша жена греблей занимается?

— Да, три раза в день.

— Три раза в день?!

— Она, можно сказать, профессиональная гребчиха, должна постоянно, круглый год тренироваться, поэтому мы собственно и облюбовали это место, лето мы проводим в Вермонте, там замечательный гребной клуб, а на зиму приезжаем сюда. Вы знаете, этот вид спорта стал в последнее время очень популярен, причем среди людей состоятельных, и Марлин неплохо зарабатывает в качестве тренера, но у нее еще есть и спортивные амбиции, она хочет попасть в сборную…

Машину оставили у дома и пошли пешком, Саша сказал, что рядом. По дороге рассказал, что недавно тоже начал грести, а раньше, в Вермонте в основном, они с Марлин занимались конным спортом, ну и бегом. «Вон, видите наверху развалины византийской крепости? Я туда бегаю каждое утро, замечательно…»

Пройдя мимо развалин старой крепости, через пустырь, ведущий к греческой церкви, вышли на площадку рядом с озером. На причале из досок обитали мальчишки: о чем-то спорили по-русски, что-то ловили, ныряли. У берега начиналась и уходила почти под землю большая арочная галерея — остатки какой-то крепости, церкви, торговых рядов? — заставленная длинными узкими «скифами», у входа за столиком двое: здоровяк с красивым лицом, израильтянин, и щуплый парнишка, который представился Геной. Гена с израильтянином играли в шеш-беш. Подсели и мы к столику.

— Купнуться что ль? — рассуждаю вслух.

— Да, — можете переодеться вон там, в конце туннеля.

Я взял плавки и пошел вдоль галереи: в конце был закуток-раздевалка. Когда вышел, то увидел, как к столику подходит крупная женщина в мокром купальнике, показавшаяся мне немолодой (на самом деле она просто сильно устала после тренировки). Могучие ноги, узкие, но очень сильные плечи, непропорционально длинные, мускулистые руки, круглое лицо, не красавица. Общие приветствия, несколько неловкие, поскольку Марлин говорила только по-английски. Она пошла переодеваться, а мы с Сашей — купаться. Он хорошо плавал, и мы заплыли довольно далеко, потом медленно, брасом, разговаривая, поплыли обратно.

Переодевшись и попращавшись с Геной, поехали к ним домой.

— Здесь неплохой клуб, — рассказывал он по дороге, — и Гена хороший тренер, вообще все хорошие тренеры уехали из России, все, кто может заработать, он из Киева, там же замечательная гребная школа была, вот, мы теперь узнаём секреты киевской школы…

Они снимают трехкомнатную просторную квартиру в двухэтажном доме на типичной для Тверии улице, недалеко от кладбища, улице двухэтажных, неказистых, серых домов. Это край города. Из квартиры выход на крышу, откуда открывается вид на озеро, на окрестные холмы покрытые рыжей травой.

— Из-за этого вида мы и сняли эту квартиру. Она не дорогая, но вполне нам подходит.

— Да, вид чудесный!

Решили покататься по берегу, у Саши были даже планы заскочить в кибуц, где жил Калганов, Марлин давно хотела с ним познакомиться и потренироваться вместе, но от этих планов пришлось отказаться: к трем надо возвращаться, встречать Володю. Риммка уступила Саше место рядом с шофером («Вам есть о чем поболтать»), а сама села сзади с Марлин. Мы не спеша покатили, машин мало, за деревьями мелькало озеро. Первоначальная настороженность почти прошла, и возникло приятное ощущение, что мы давно знакомы. Он предложил перейти на «ты» («Я ж не из Питера»). Спросил, откуда я знаю Лешу. Я поведал о литературной студии при Университете, о Волгине. Он кивал. И вдруг его прорвало — видно было, что изголодался по разговору.

— А я тоже учился в Университете, на «журналистике», но сначала отучился два года в ВИИЯКе, у меня отец был тогда ректором военной Академии, он считал эту должность оскорблением, это уже было, так сказать, на закате его карьеры, одно время он был вторым человеком в Генштабе, нет, тот маршал Соколов — это его однофамилец, мой отец организовывал шпионскую сеть в Северной Америке, он тесно связан с похищением атомных секретов, дело Розенбергов, если помнишь, я же вообще родился в Канаде, а когда мне было четыре года, пришлось срочно уехать, тогда этот… знаменитый перебежчик, он вышел из посольства со всеми документами, вышел с женой и с маленьким ребенком в коляске, погулять, коляска была набита документами, и — до первого полицейского участка, тогда начались аресты и нам пришлось бежать через Ванкувер, на пароходе.., но мне не нравилось в ВИИЯКе, я не хотел становиться шпионом, однажды я пошел на площадь Маяковского, там тогда собирались и читали стихи, я тоже почитал, а потом ко мне подошел такой красивый высокий парень со светлыми глазами, Алейников, и говорит: ты нам понравился, пойдем с нами, и я пошел с ними, и началась моя эпопея со СМОГом… я тогда думал вернуться, в 89-ом, получил Пушкинскую, мы еще фильм сделали о СМОГе, у меня тогда была дикая куча денег, уже никогда в жизни не будет столько денег, я чувствовал себя миллионером, да, я получил сразу всякие гонорары, и за фильм, и премию, хотел купить домик на Селигере, всего пять тысяч стоил, но постепенно обстановка как-то неприятно изменилась, я раньше отпускал Марлин одну в магазин, и вообще, а потом стал чувствовать, что… на нее смотрят, как на добычу, и даже во мне уже видят иностранца, а у меня инстинкты в этом смысле обострены, нет, кто не жил в России не может этого понять, я ведь, когда мы приехали из Канады, нам дали двухкомнатную квартиру, Калужская площадь, знаешь?, и меня ужасно там травили, я очень хорошо одевался, говорил с акцентом, и каждый раз, когда я возвращался домой, на меня кидали горящую вату, я горел все свое детство, ха-ха-ха, все мои красивые шубки, свитеры, все… и я решил, что еще не время жить в России, и мы уехали, но самое смешное, что у меня была страшная куча денег, но русских, а доллары кончились, поменять было невозможно, так что мы не могли улететь, и в результате мы добирались из Минска в Ганновер, через Польшу, с лошадьми, это было самое чудесное путешествие в моей жизни, в Минске мы познакомились с коннозаводчиками, а Марлин тогда занималась конным спортом, и договорились с ними, что они нас провезут в лошадиных вагонах, а они везли лошадей на выставки, и конечно лошади там оставались, вдруг заболевали, или что, вот тогда я понял, что началось разворовывание России, ты не представляешь, что это были за лошади, каждая стоила чуть ли не миллион долларов, да-да, и вот мы в вагоне с этими лошадьми, лошади могут спать стоя, но обычно они ложатся, очень просто, раскидывают ноги и ложатся, и мы спали с ними на сене, а утром они нас будили, прям хватали зубами тельняшку и рвали, это они так шутили…

— А откуда ты знаешь, что они шутили? — спросила жена.

— А они при этом улыбались.

Все дружно рассмеялись.

Подъехали к Габриэль-центру, и я предложил зайти перекусить. «Там очень симпатично, на берегу…» Они согласились, тем более, что Марлин уже пора было есть — режим. За столом Соколов продолжил повествование.

— … долго жили в Греции, на острове Парос, рядом Патос, это недалеко от Афин, приезжали в Израиль, мне очень нравится в Израиле, в Америке я не могу, мне просто не с кем там говорить, нет, я пытался, искал, мне говорили: вот поезжай в такой-то городок, там живут художники, ну я поехал, это было ужасно, это напыщенное эпигонство, глупые никчемные разговоры. В Нью-Йорке?! Я вообще не пойму, как человек может жить в Нью-Иорке, и в Калифорнии совершенно невозможно.., я долго жил во Флориде, я же говорю, что люблю жару, Леша — да, Леша любит Америку, а я — нет. На политические темы с ним лучше не заговаривать, однажды я ему поставил сербские песни, так он говорит: что это за примитивная чушь, дудка с барабаном, ну что, фольклор же, «дудка с барабаном», нет, сербов он ненавидит, Америка для него свободная страна, а это страна отвратительной интеллектуальной дискриминации, цензуры, советской бюрократии, это зашоренная страна, где людей ничего не интересует, у них все газеты похожи одна на другую, на «политикл коррект» они сдвинулись, такая книжка, как твоя, просто не смогла бы там появиться, это страна отвратительного ханжества и тотального отчуждения, да здесь я могу поговорить с каждым встречным, я тут подружился уже со всеми продавцами русских магазинов… Бостон — красивый город? Да совершенно обычный, вот Буэнос-Айрес — красивый город! Даже в Бразилии… да, я скиталец, наверное что-то цыганское, у меня бабка была такая кочевая душа, у нее было бесконечное количество мужей и любовников, а она читала романы и занималась математикой, выводила какие-то уравнения…

Сидели на веранде над озером, вид сказочный, даже закуску одобрили. Соколов вспоминал о СМОГе. Я заметил, что вот ведь был целый букет гениев, а серьезного имени никто в литературе не создал.

— Ну, почему. Алейников, например, он писал очень хорошие стихи. Просто ему железной трубой дали по башке в подъезде, и с тех пор он… уже не пишет. Это из той же серии, что убийство Меня. Алейников был очень талантлив. Потом Батшев.

— Ну да, и Губанов был очень таланлив, но спился.

— Да, я через год от них сбежал, сплошные пьянки, где-нибудь на даче, вечно кто-то бежит на станцию за пивом на опохмелку, потом кто-то приезжает с водкой и — по следующему кругу, какой-то угар…

— Несерьезное отношение к литературе.

— Непрофессиональное.

— Ну да.

— А для них это и не было главным. А именно вот такой образ жизни. Я, когда приехал в Америку, то у Кузьминского снова встретил такую же атмосферу, нет, когда-то у Кузьминского было замечательно, эти пять или шесть собак, которые у него там клубились, этот самовар с водкой, и сам он возлежащий.., ну а потом к нему стали американцев водить, как в цирк, и все это уже выродилось…

К Калганову мы уже не успевали, пора было возвращаться. В главном зале ресторана, между высокими стрельчатыми окнами — вид из них напоминал фантастические пейзажи гениев Возрождения — развесили местных художников, для контраста…

На обратном пути рассказы продолжились. Я спросил:

— Твой отец был жив, когда ты уехал?

— Да.

— Как он воспринял твой отъезд?

— Мой отец был очень идейный человек. У нас дома гражданская война никогда не кончалась. Мне же пришлось психушку пройти, чтобы избавиться от армии, а когда я женился на иностранке, то мне грозили и тюрьмой, и вялотекущей. А потом они покончили с собой. Отец и мать. Тут еще и семейные дела…

Меня окатило легким ужасом. И уже свет его глаз показался каким-то странным…

— Слушай.., ты извини, что я влез со своим вопросом…

— Да ничего. Мне сестра тогда позвонила, нашла меня в Америке, а я говорю: кто это? У меня нет сестры. Точно так, как она мне сказала, когда я уезжал и позвонил ей, она спросила: кто это? Я говорю: брат. У меня нет брата.

Володя уже ждал нас у того же крылечка. Он был на взводе.

— А я давно приехал, уже и выпил, и подкурил, поболтался тут по Тверии… Ты не представляешь, как я счастлив тебя видеть! — это он Соколову.

Марлин пора было на тренировку, Римма устала, и мы решили разбежаться для всяких организационных дел, а через час встретиться мужским составом, закупить съестное для вечернего сабантуя. Рядом была гостиница «Авив», номер неплохой, с джакузи, вид на Кинерет и на кладбище. Я оставил Риммку нежиться в джакузи и отправился на встречу. Соколов был на месте, и мы с ним пошли искать Тарасова. Поэт сидел за столиком на улице у какой-то забегаловки.

— Бляать! Я вчера под трипом такую поэму написал, бляать! Хотел вас угостить, бегал тут по Тверии, хотел распечатать, так в единственном русском магазине, где это делают, бумага кончилась, бляать!

И вдруг страшно закричал: «Я трезвею!», достал бутылку бренди завернутую в газету и отхлебнул.

— Чего это ты пьешь? — поинтересовался Саша.

— Бренди, самое лучшее из дешевых. Его уже в Иерусалиме зовут «тарасовкой», ха-ха-ха!

— Тебе надо поесть, — сказал Соколов.

— Да щас, конечно. У меня как раз денег — куча! У меня такой облом в последние две недели! Никогда столько денег не было!

Тарасов пошел заказывать питу со швармой, мы с Сашей остались за столиком. По-соседству сидела местная чернота и жевала.

— Я, конечно, должен был тебя предупредить, когда ты выразил желание увидеться с Тарасовым…

— Да, ты должен был меня предупредить.

— Но я подумал, что он сумеет взять себя в руки, зная, насколько ему важно с тобой повидаться… И потом, тогда получилось бы, что я на него наговариваю…

— Да, я понимаю.

— В общем-то ничего страшного, он — профессионал и контроля никогда не теряет, — заверил я.

— Конечно, ничего страшного.

Вернулся Тарасов, отхлебнул еще, закусил питой со швармой, и мы отправились на закупки. Взяли три двухлитровых бутылки красного болгарского, Саша усиленно рекомендовал: «Вкус „Изабеллы“, честное слово!», взяли пельмени, хлеб, два сорта сыра, красную икру, рыбу красную, пококетничали с молоденькой пухленькой продавщицей, она прониклась к нам такой симпатией, что когда мы уже расплачивались, подбежала и вытащила из нашей сумки, к полному недоумению хозяина, один из сортов сыра: «Вам это не надо.» Я сразу вспомнил, как в Москве в 91-ом, около Почтампта на Мясницкой-Кировской заглянул, голодный, в темное окошко киоска с надписью «Пирожки с мясом»: «Почем пирожки у вас?». В окошке показалась хорошенькая головка, внимательно посмотрела на меня и сказала: «Не рекомендую». «Понял!» — отсалютовал я и удалился.

Забив багажник провизией, заехали за Марлин, она должна была закончить тренировку. Саша пошел в клуб, а мы остались у машины. Тарасов закурил. Сказал, глядя Соколову вслед:

— Он в шикарной форме!

— Да. И вообще — хороший парень.

— Это и по прозе ясно, другого я и не ожидал.

— Ну, по прозе не всегда…

— Если внимательно читать, не так как ты.

Вернулись домой, занесли добычу, подняв на крышу стол и стулья, присели отдохнуть. Сидели, любуясь закатом. Тарасов пошел принять душ. Я пока подарил Саше «Хроники» и «Левант». Он поблагодарил, сказал, что книга ему очень понравилась, «очень понравилась», повторил он, «я давно ждал такую книгу об Израиле, для меня она запоздала чуть ли не на двадцать лет…» Полистав «Левант», с восхищением отметил некоторые строки. Мне понравилась его щедрость на похвалу, и вообще, он мне нравился. Какой-то мальчишеской открытостью, и полным отсутствием заносчивости и зависти, от которой обычно не спасает даже прививка славой. Володя вдруг обнаружил, что мы забыли купить масло и паприку для пельменей. Снова вышли: они — в местную продлавку, а я — за женой. Уже темнело. Она открыла мне дверь голая, с полотенцем на голове.

— Ой, мне здесь ужасно нравится! Такой вид! Посмотри на эти рыжие холмы, какой цвет! Как выцветший гобелен!

— Ого, какие метафоры! Да ты скоро начнешь романы писать!

— У меня нет таких претензий.

— А у кого нет претензий, у того лучше получается.

— А как здорово в джакузи! Я всю жизнь мечтала о джакузи в номере. Давай дома сделаем?

— Сделаем.

— Я так хорошо отдохнула!

— Как книжка? — я взял в руки раскрытую «Ева Браун: жизнь, любовь, судьба».

— Интересно.

— Ну, давай, одевайся.

Включил телевизор. Передавали о столкновениях в Газе, Рамалле, Шхеме, о напряженности на Севере.

— Выключи, я не могу это слышать. Я почти забыла…

Когда мы пришли, стол уже был накрыт. Зажгли свечи, разлили вино, выпили за знакомство. Озеро исчезло в глубоком сумраке. Тарасов витийствовал, обращаясь в основном к Соколову:

— Ты не представляешь, какая у меня карусель! Две недели жила у меня эта армянка, она оказалась осведомительницей полиции, когда-то работала в борделе и они ее повязали, героина у нее дохуя, она сидит на полграмме в день, муж ее известный актер в России, она его заложила, у нее четырехкомнатная квартира в Питере, а он туда девок водит, притон устроил, надоело ей, она позвонила в полицию, да нет, в Питере, они сделали облаву, нашли наркотики, теперь у нее неприятности, ей угрожают, так она у меня отсиживалась, она в Карабахе воевала, такое рассказывала, бляать! Это же зверье, оказывается, армяне эти, они там деревнями вырезали… да вытурил я ее в конце-концов, она и меня так заложит, она при мне говорила, вот заложу десять человек, мне столько-то дадут, а если одиннадцать… потом на мне еще повис друг из Киева, вдруг приехал и поселился… с Н… нет, мы не помирились, но это не страшно, у меня в последнее время ощущение, что она вернется… интересно, где она сейчас (смотрит на часы), еще на работе.., это не страшно…

Володя царствовал за столом. Саша слушал его захлебывающийся от возбуждения, пьяный речитатив, как падишах — сказки Шехерезады, только головой покачивал. За рассказами тянули вино, Володя — бренди. Девушки быстро отстали. В конце выяснилось, что мы с Сашей выпили почти три литра, давно я столько не выпивал, и интересно, что совершенно не запьянел.

— У Квинси об этом очень хорошо… — поймал я обрывок фразы Тарасова и тоже решил ученость свою показать:

— Это про гашиш что ль?

Но Тарасов мое поползнавение срезал, как покушение на его ведущую роль:

— Не про гашиш, а про опиум! Наум, не надо козырять невежеством…

Соколов рассмеялся. Но Володя и за него взялся, устроил ему строгий экзамен.

— Ты Радова читал?

— Нет.

— Ты Радова не читал?! Но это же один из лучших прозаиков! Да ты что, не следишь вообще?!

— Почти не слежу.

— Нуу…

Когда Саша на минуту вышел, он разочарованно махнул мне рукой: «Нет, это не серьезно.» Потом стал планировать на завтра поход к водопаду в Гамлу, но Соколов мягко, но твердо, отказался, мол, режим, тренировки. Я почувствовал, что он хочет «вынырнуть», вернуться к привычному образу жизни.

— Бляать, да вы что! Это же самое красивое место в мире!

— Ну, видали мы водопады, ниагары всякие…

— Да причем здесь ниагары! — Володя лез в бутылку. — Мы завтра едем и всё!

— Не родился еще тот человек, — сказал вдруг Соколов с мрачной усмешкой, — который заставит меня сделать то, что я не хочу.

Тарасов, хоть и был пьян, догадался, что нашла коса на камень. Его витийства становились все бессвязней, он опять вспомнил, что «бляать, так жалко, что не удалось распечатать, я бы вас угостил! Какой у меня был трип! Это чудо!»

— Трип-что? — спросила жена.

— Не то, что ты подумала, — сказал я, и гусары заржали.

И тут я вдруг почувствовал, что пора. Попрощались. Саша предложил Тарасову переночевать. Не выбрасывать же поэта на улицу.

 

Утром мы с женой еще погуляли по Тверии, совсем пустой, только продавцы сливали шлангом грязь с тротуаров возле дверей своих лавочек. Центр Тверии, «старый город», похож на негатив, все из черного базальта: дома, стены крепости крестоносцев, и блестит от росы. Блистающие руины… Дошли до могилы Рамбама. Здесь тоже все полито из шланга, полуцилиндр гробницы покрыт, как попоной, бордовым шелком с золотым магендавидом. Этот полуцилинд еще разделен марлевой перегородкой и указатель на шесте: налево — женщины, направо — мужчины. Во всем была убогость. Над этим скромным мавзолеем великого мыслителя торчал нелепый модерный «памятник» из железных листов и балок: высоченные красные угольники, переплетенные в причудливом беспорядке — авангардная пирамида… У могилы, где-то внизу, как в траншее, истово молились два «испанца» в черных кипах — тоже, святого нашли, — молились и зло поглядывали на нас.