«Дикая груша».  Джейлан полюбился еще в «Зимней спячке» и в фильме «Однажды в Анатолии». Фильмы длинные, по три часа, время в них идет медленно, как в жизни. И мне нравится их размеренность и неторопливость. «Дикая груша» тоже кинороман. Совсем старомодный, будто ты поехал поздней осенью на дачу и нашел на чердаке сборник повестей без обложки, которых не очень-то любил в юности, потрепанную книжечку, то ли Чехова, то ли еще кого… Вроде бы все ожидаемо, настоящий реализм, без «нео», «пост» или «гипер», но тебя неожиданно пробирает это упрямство показать все так, как было, или это твое желание, что бы было все, как было, и хоть плач от того, что уже никогда так не будет. И эта тихая, напевная музыка, будто фрагмент какого-то знакомого реквиема, отголосок мотива, все время повторяющийся, возвращающийся, когда ветер тревожит море, или шумят листья, или идет снег и белеют холмы, и ворчат по-стариковски сморщенные, сухие красные листья. Старая деревенская развалюха на пригорке с загоном для овец и будкой для собаки. Их  глухие, полустертые краски так выразительны на фоне медленного, редкого снега, так… прекрасны…

      Потом, задним числом, понимаешь, что турки у него чересчур похожи на русских: вот сын-разночинец уезжает в большой город, выучиться, и он хочет стать писателем, он написал книгу, он возвращается в родной поселок, молодой гордец, всех презирающий, особенно своего отца – добряка-слабака, его безропотность и безуспешность, но время идет, амбиции тают в окрестном тумане, и в конце концов сын продолжает копать колодец, который отец уже забросил.  

Джейлан любит зиму. Средиземноморская весна живописней, чем та, что в глубинах европейской равнины, в ней не все бело, не все застыло. И еще он любит Тарковского, Одзу, Бергмана, Антониони – вы уже распознали эту золотую цепочку. В общем, не сколько жив реализм, сколько жива меланхолическая поэзия угасания. И, как штрих грозного модерна, главным героям все время снится повешенный: сыну – отец, а отцу – сын…