Все записи
10:44  /  14.04.19

1413просмотров

Письма о Розанове

+T -
Поделиться:

фрагмент из романа "Ханаанские хроники. Архив третий" https://www.moscowbooks.ru/book/984129/ 

11.4. 2000.

Наум-Матвею

Читаю Синявского о Розанове. И цитаты Розанова, как жемчужные зерна в трухе скошенной (а ведь и Синявский не лаптем щи хлебает). Какой же он все-таки… вот, не знаю как сказать о Розанове. Въедливый, ботанический ум. И даже не от ума это глубочайшее видение — буквально «от нутра». «Нашим всем литераторам напиши, что больше всего чувствую, что холоден мир становится…» Ведь это же простое ощущение, вроде бы многим свойственное, но какая здесь чувствительность! Не ум, опять же, не талант, а чувствительность! И не то, что зябко вдруг стало, мол, век железный грядет и т.д., а тут ощущение, почти предчувствие, страшного космического холода, тень которого уже ложится на землю. (Ну а нынче не «ложится», а уже разлеглась.)

За окном (задраенным!) арабская музыка, монотонно заунывная, чужая, до ненависти. И хамсин обещают сегодня. Встал, заткнул уши ватой…

И вот от этого ощущения холода идет «раскрутка» пытливой и страстной мысли: почему холодеем? А оттого, что кругом «индивидуализьм» (вот он последний воитель против него, правда, он скорее не Дон Кихот, а Санчо Панса русской соборности…), «братство» утеряно, узы рода распались, даже узы семьи… ты один, свобода, блин! Но это свобода камешка в просторах космоса. Нет рода и нет любви. Впереди гибель. На этот «индивидуализм», на всю эту «соц. демократическую сволочь» он смотрит апокалипсически. И не согласился бы, что ее можно искусством «вылечить». Только религией, «теплой, родовой». Отсюда его увлечение «юдаизмом», пристальный к нему интерес. А форма письма абсолютно личная, индивидуалистическая: обрывочки, опавшие листья, его собственной неповторимой жизни. Вот и я от того же «танцую». И мне «холодно», и мне приходится самого себя «согревать», с самим собой танцевать, беречь свое тепло (как Соллогуб писал: «улыбаюсь, забавляюсь, сам собою вдохновляюсь»)…

«Родных не помню. Рода нет. Племени нет, нация — одна ерунда. Но вот я довольно талантлив и издаю журнал. Меня запишут в историю русской литературы. Я, впрочем, нигилист и в общем мне хоть трава не расти».

Опять же он, Розанов, родной. И как точно увидел, что христианство — это убийство Бога-Отца, своего рода история Эдипа в космических масштабах.

Розанов называет социализм мнимым братством, искусственным, насильственным. Отмечая при этом, что «сила» социализма именно в иллюзии возвращения этого самого братства. Он идет еще дальше, разоблачает и христианство, как мнимое братство, братство в нищете, а не в роде, братство в отшельничестве, в уходе от мира, в смерти, а не в жизни. Он зовет Бога-отца, зовет «еврея», «ветхозаветный дым на теплых алтарях». И на самом деле сегодня иудео-христианский мир (тот самый Запад) отбросил и то и другое, но не вернулся, конечно, к ветхозаветному дыму, а вернулся к римскому закону, как основе жизни. Америка стоит на «законе». И все «лучшие люди» (соцдемократическая сволочь) поют ему осанну. Но на чем стоит этот «закон»? Пока он покоится как бы на библейских принципах (только не называйте их «христианскими»!), это гигантское здание, эта новая вавилонская башня еще как-то держится. Но свобода индивида уже выше власти рода, холод сильнее тепла (оно и по термодинамике так), и поэтому здание это будет все дальше и дальше уходить ввысь, теряясь в облаках виртуальности, пока… не рухнет. И что есть искусство в этой очевидной глобальной перспективе?

И еще меня бесит преступное скудоумие нашей, израильской «социал-демократической сволочи», их сюсюканье по поводу «универсальных ценностей». И так хочется бросить им в лицо — нет, не «железный стих», а гранату. Стихами их не проймешь.

Нет, я себя с ним не сравниваю, пойми, просто исходные побуждения те же (потому я так Розанова и люблю). Я ведь, на самом деле, розановский эпигон.

 

30.4.2000

Матвей — Науму

Наум, привет!

Ты пишешь о Розанове так, будто это человек. Для меня это удивительно: чего-то я тут недопонимаю. Ну ладно русские, но еврею-то почему надо быть первым учеником в этой школе бесчестия?

Короче, Розанов — это мразь. Можно добавлять к этому существительному (характеризующему сущность) какие угодно определения, например, талантливая мразь, любопытная мразь, если хочешь, гениальная мразь (хотя это большое преувеличение — не в смысле мрази, конечно) и т. д. и т. п., но без слова мразь эти определения вовсе лишаются смысла.

Розанов был неудачником. Жалким и злобным учителишкой, «Передоновым»: вспомни хотя бы случай с Пришвиным, которого он ни за что выгнал из гимназии и чуть не поломал человеку судьбу. Цитирую из дневника Пришвина: «из четвертого класса меня исключил за пустяковину. Нанес он мне этим исключением рану такую, что носил я ее незажитой и не зашитой до тех пор, пока В.В., прочитав мою одну книгу, признал во мне талант и при многих свидетелях каялся и просил у меня прощения („Впрочем, — сказал, — это Вам, голубчик Пришвин, на пользу пошло“). <…> Вас. Роз. ухитрился выгнать меня с волчьим билетом, так что кончать уже пришлось в Сибири в Тюмени». (Мальчик Пришвин просто назвал его дураком).

Он был неудачником с женщинами: унаследовал из тщеславия от Достоевского потасканную тетку, сделав престарелую любовницу мэтра своей женой, а потом разыгрывая — на публику — семейное счастье с другой женщиной, парализованной и темной бабой. Сюсюкает в своих «Коробах» над дочерью, а она кончает самоубийством. Построил образцовую семью, нечего сказать. Конечно, грех глумиться над несчастьем, но кто его просил выставлять свою семейную жизнь напоказ в качестве образца? Филологом-классиком (его основная специальность) он был никаким. Попробовал стать философом и написал скучную, тупую и смехотворно-кустарную книгу «О понимании». Он написал кучу якобы литературоведческих работ (типа «Легенды о великом инквизиторе»), но в истории русской литературы нет такого литературоведа — Розанова. Он пишет о литературе так, будто это сфера живых людей, с которыми он беспорядочно «дискутирует», и идей, которые он, слабо понимая и постоянно перевирая, неудачно пытается оспорить. Это типичная «нулевая степень письма». Его кумиры и сподвижники — бездарные юродивые, зоологические ксенофобы типа Говорухи-Отрока, Рцы, Меньшикова и иже с ними. Его любимая литература — Нат Пинкертон и Шерлок Холмс. Он не в состоянии «держать мысль»: бьюсь об заклад, что ты не передашь «своими словами» смысла той же «Легенды о великом инквизиторе», сколько бы ее ни перечитывал. Единственная отчетливая мысль этой книги состоит в том, что Гоголь выдумал мертвых душ, оболгав Россию, и от этого Россия переполнилась мертвыми душами. («Ну, а если „выключить Гоголя“ — Лермонтов бы его выключил — вся история России совершилась бы иначе, конституция бы удалась, на Герцена бы никто не обратил внимания, Катков был бы не нужен. И в пророческом сне я скажу, что мы потеряли „спасение России“. Потеряли»). Тупость его суждений о литературе поразительна: кто «ругает Россию», тот плохой, кто «хвалит» — хороший. Литература, в его представлении, магически «отражает наперед»: как «отразит», так все в жизни и будет. Представления неандертальца. Интересная (и, по-видимому, совершенно уникальная) особенность писаний Розанова состоит в том, что он сам не верит ни одному своему слову. Вл. Соловьев (между прочим, единомышленник по общему направлению) печатно назвал его Иудушкой, человеком без чести и без совести. Розанов, как известно, печатал одновременно под разными псевдонимами в газетах разного направления статьи прямо противоположного содержания. Будучи разоблаченным, он просто утирался, получая плевки: плюнь в глаза — все божья роса! Вот что он сам пишет по этому поводу: «…всеобщие обвинения во лжи. Вдумываюсь. Я совершенно (ни разу) не лгал, не только пером, но и устною речью, против того момента (выделено Розановым), когда говорил (писал). Я был бессилен написать неправду (нужно придумывать, лень)». Интересное представление о честности: с поправкой на «тот момент»; в следующий момент я, как псих со справкой, за себя не отвечаю. Отсюда эта навязчивая фиксация «моментов»: еду на извозчике, перебираю монеты… в крайнем случае крайним будет извозчик. При этом то, что он печатал под своим именем, «эволюционировало» в соответствии как раз с «моментом» — с тем, чья партия была в силе. Когда казалось, что верх берет «прогрессистская» партия (незадолго до и после революции 1905 года), он писал шибко революционные статьи (из которых составилась, например, сугубо прогрессистская книга «Когда начальство ушло»). Вот как он оценивал ее впоследствии: «В сущности все мое революционерство в литературе было пустомельством. Я и тогда революции (1905—6 гг.) не совсем сочувствовал; неопытность, зрелище кой-чего красивого (Элла и Шарлотта) и „айда с гимназистами“. Что делать, молодежь люблю, со стариками противно… В „Новом времени“ я ни для кого не притворялся, в „Русском слове“ иногда притворялся, — и именно тогда распускал свой противный либерализм. Черт бы его драл». Ты скажешь: признается же человек в ошибках, даже трогательно. Это так, если не знать (а тогда он еще этого не знал), что к власти придут большевики, и опять придется на старости лет приспосабливаться к «моменту»: «айда с гимназистами». Он тут же стал прославлять большевиков и извиняться перед жидами (см. «Апокалипсис нашего времени»). Трусливая мразь. Вот что записано в дневнике Пришвина: «У Гершензона. Он рассказывал, что Розанов незадолго до смерти сказал ему: „С великим обманщиком (Христом) я теперь совершенно покончил“. Еще говорил Гершензон, что основное в натуре Розанова было — трусость и что понимать его слова про обманщика нужно так: „Покончил, а может быть, и все неправда“». Розанова принято считать гением, чуть ли не пророком, но он стопроцентно садился в калошу во всех своих предсказаниях. Перечитай для смеху статью «Революционная Обломовка» (написана летом 1917 года): в ней доказывается, что особенность русской революции по сравнению с европейскими состоит в ее «мирном характере» и бескровности.

Конечно, ты скажешь, что я «перехожу на личности», какое, мол, нам дело, что это был за человек, этак и Гете «критиковали» за филистертво; опять же, антисемитами были и Шекспир, и Вольтер, и Гегель, и Лосев и, например, даже такие евреи, как Вейнингер и Пастернак, так что приходится различать между человеком и его делом. Всё так, но в том-то и дело, что к «случаю Розанова» это не относится. Ко всем остальным относится, а к нему нет. Ибо он сделал из своей душевной мерзости товар и выгодно его продал — в виде сырья, без переработки. Со смаком отдавался течению и созерцанию своих низменных душевных движений и побуждений и протоколировал их — для денег и «для известности». Ничего другого в Розанове нет: он не написал ни «Венецианского купца», ни «Феноменологии духа», не объективировал своего нутра, а подал его в непереваренном виде. Поэтому и приходится судить о его «нутре»: больше не о чем, больше там ничего нет. Сам напросился. Прислушайся к хлестаковской («легкость в мыслях необыкновенная») интонации: «мысли мои непрерывно текли, совершенно непрерывно, не останавливаясь даже на мгновение, и я никогда их не останавливал и никогда ими не управлял… „Хорошо или дурно поступал“ — я не знаю, п. ч. „хорошо или дурно“ просто отсутствуют из моего сознания, я не „при них родился“».

Конечно, если бы этим Розанов исчерпывался, мы бы о нем не говорили; чувствуется, что даже если все это правда, то не вся правда, самое главное от таких «морализаторских» оценок ускользает. Розанов, действительно, в каком-то смысле гений, а именно: в том смысле, что был плоть от плоти своего народа, русских — и выбалтывал за них, на уровне чревовещательства «от нутра», а не дискурса (в этом его отличие от бездарных Меньшиковых, Рцы и т.п.), то, что у трезвого на уме. Мерзость Розанова по-своему величественна, потому что, несмотря на запредельную «обнаженность», он никакого своеобразия-то как раз и не проявил: он просто адекватно выражал дух нации. Я не хочу сказать, что весь дух, но очень существенную и едва ли не главную его сторону. Если бы Розанов был «сам по себе», никто бы о нем и не вспомнил. Розанов — это тот писатель, какого заслужила нация (русская), потому что ни Герцена, ни Толстого она не заслужила, приходилось «напрягаться», «тянуться» за ними, а тут — давай себе волю в гнусностях и будешь всегда прав. Розанов выразил дух нации в «момент» ее беспрецедентного падения, но оказалось, что этого-то и не хватало; оказалось, что в падении-то самый и смак, и это были еще цветочки. Розанов любил царя и квартального и натравливал на жидков, но и ему не снились такие монументальные вариации на собственную розановскую тему, как Сталин и Гитлер. Между тем, грубо говоря, Сталин и Гитлер возможны только после Розанова. Дело не в личностях; дело в том, что если верхний, наделенный ответственностью слой (интеллигенция) дает себе поблажку иметь в своих рядах Розанова, то вскоре ничего, кроме Розанова, она иметь не будет. Будет фашистское искусство и «стиль Сталин», и Хрустальная ночь, и борьба с космополитизмом. Розанов наглядно демонстрирует, насколько небезобидны упражнения в стилистической вседозволенности. Потому что все происходит именно в таком порядке: сперва «все дозволено», а потом — ничего не дозволено: все шагают в ногу и борются с общим врагом-инородцем. Сперва высший слой сдает позиции и погружается в амальгаму «свободы от всего», затем оказывается, что он впадает в рабскую зависимость от толпы, обузданной по его же предписаниям, доведенным до логического предела. При этом Розанов остается, пожалуй, единственным из этой когорты (Серебряный век и проч.), кто представляет реальную опасность и сегодня. Потому что Розенберга или Геббельса можно опровергнуть, а Розанов копошится в таком слое неотрефлексированных импульсов, который может послужить либо «сырьем» для переработки в членораздельную структуру, будь то художественная либо мыслительная форма, либо прямым руководством к действию. Действие же такими субчиками предполагается одно — погром.

Вместе с тем, я осознаю, что пока даже не коснулся смысла писаний Розанова. Зане бесстыдный голос мой // Был эхо русского народа. Пусть так, но народ-то (русский) что силился выговорить-пролепетать? Не может быть, чтобы его «миссия», пускай даже «отрицательная», не поддавалась хоть какой-то, пусть приблизительной, вербализации. Думаю, смысл писаний Розанова — всецело религиозный; это, конечно, далеко не «открытие», но я что-то не читал ничего хотя бы удовлетворительного именно о розановской религиозности. Что это за православный христианин такой, который печатно называет Христа дьяволом (ни больше, ни меньше); утверждает, что Христос открыто враждебен Богу и что он хочет стереть с лица земли его (Бога) царство? В этом Розанов, конечно, прав, но мысль далеко не новая, и тут весь смысл в интерпретации, и именно в национальной интерпретации. /Кстати, вот ответ на твой вопрос о сходстве его с Ницше. Не плагиатор ли Розанов? Нет, не плагиатор. Приведу цитату: «ведь для них /позитивистов/ „история христианства“ есть история обманывающих попов, не было „мучеников“, а были „суеверные люди, Бог знает за что принимавшие мучение“, а „христианская мораль“ есть „мораль рабов“, с легкой руки и по инициативе Ницше, который так пришелся „по душе“ всем евреям (Столпнер мне пытался читать отрывки из Ницше, — которые я нашел пошлыми и глупыми)». Из приведенного пассажа вроде бы следует, что Ницше он не читал, а знакомился в изложении знакомых евреев. Правда, поскольку Розанову нельзя доверять ни в чем, напомню (лень искать точную цитату), что, рассуждая о Конст. Леонтьеве, которого принято было сравнивать с Ницше, Розанов вроде бы обнаруживает неплохое знание и понимание Ницше, но скорее всего Столпнер хорошо объяснял, а Розанов, что называется, хватал на лету. Ведь объяснил же Бакунин неграмотному Белинскому Гегеля до такой степени, что тот стал — в отличие от самого Бакунина — самым глубоким на Руси гегельянцем). И почему к этому грубо-радикальному ниспровергателю Христа с такой нежностью, как к родному, относилась русская православная церковь? Толстого, который учил, что надо жить по совести и христианским заповедям, предали анафеме, а Розанова, назвавшего Христа дьяволом, почитали за праведника. Здесь и сказывается глубочайшее внутреннее родство — по цепочке: русский народ (в наиболее мракобесных своих проявлениях) — православная церковь — Розанов. Это все близнецы-братья, и не скажешь, кто более мачехе-истории ценен. В Розанове впервые в полной мере осозналась (опамятовалась, пришла в себя) та дикая нелепость, какой было с самого начала «крещение Руси». Почему-то не ставят вопрос ребром: как можно заимствовать религию? Что это — платье, которое можно взять поносить? Почему тогда не сменить его потом на другое? Тут одно из двух: либо религия — это действительно что-то серьезное, сформировавшее народ и неотъемлемое от него, либо — просто некое «украшение», без которого можно обойтись. Почему русские, живущие «среди гипербореев», не могут обойтись без Бога, сформировавшего евреев, живших в пустыне, вообще в другом, во всех отношениях, «климате»? И что сделали русские со своими богами, которые сформировали их, русских? Своего главного бога Перуна они сбросили в речку (в Днепр), бежали за ним по берегу вприпрыжку и кричали: «Выдыбай!» Что значит: «Выплывай!» То есть, выплывай, если сможешь, а иначе ты не бог. Нация, которая способна поступить так со своими богами, не достойна нормальной религиозной жизни. Долгое время эта непреложная истина как-то «не приходила в голову» русским, точнее, не доходила до их сознания; подсознательно-то нельзя «забыть» убийство отца (толкуй хучь по Фрейду, хучь как). И вот наконец, в лице Розанова, нация это осознала; в этом «послание» Розанова, его message, его, можно сказать, всемирно-историческое значение.

Православный может убедить кого угодно в том, что Христос — свой брат славянин и что только русский может измерить его своим аршином в процессе быстрой езды и возлюбить как положено (на взаимной основе, конечно); так вот, убедить в этом можно кого угодно, но только не еврея, потому что еврей (даже если он запуган до невменяемости и говорит, что ничего не помнит) — свидетель (причем единственный) того, что это не так. А неудобного свидетеля, как следует из любого детектива, надо убрать. Иисус полностью принадлежит еврейской традиции (только худшему ее, эсхатологическому ответвлению; что делать: в семье не без урода); кстати, такого еврейского шовинизма, как у Него, не встретишь в Ветхом Завете, где действительно сознания своей богоизбранности хоть отбавляй (но есть все же и Руфь). Вот, для примера, ответ Иисуса на просьбу Хананеянки (не еврейки) спасти ее сына: «Я послан только к погибшим овцам дома Израилева. А она, подойдя, кланялась Ему и говорила: Господи! помоги мне. Он же сказал в ответ: нехорошо взять хлеб у детей и бросить псам. Она сказала: так, Господи! но и псы едят крохи, которые падают со стола господ их.» (Мф.15,24—27). Конечно, есть некая метафизическая справедливость в том, что евреи впоследствии уничтожались (или морально уничижались) именем еврея-шовиниста, иудаистского еретика. Но эта справедливость не имеет ничего общего с моральными представлениями зрелой христианской метафизики (скорее тут работает Закон, Моисеево «Око за око»); в основе же своей ситуация просто комична (все это было бы смешно, когда бы не было так грустно). Так и представляю себе Мойшу, который, тряся пейсами, приплясывая и цокая языком, с ужасом восклицает: — Славяне, почему вы так плохо поступили со своими богами? Зачем кинули в речку Перуна? — Успокойся, Мойша, тебе-то что за дело? — резонно отвечает ему славянин. Почему-то упрек евреям: зачем вы распяли Христа? (или мягче: зачем вы его не приняли?) — не кажется столь же абсурдным даже «юдофильски» (как им кажется) настроенным мыслителям-христианам (таким, например, как Вл. Соловьев или Бердяев). Но еврей не просто обличитель русского православного (как «живой свидетель»). Он обвинитель-уличитель в квадрате. Сохранив верность своему Богу, еврей поневоле напоминает русскому православному о его отринутых автохтонных богах; например — об утопленном Перуне, то есть о метафизическом убийстве Отца. К несчастью, оставшиеся здесь евреи вместо того, чтобы с гордостью нести свое звание Свидетеля, взапуски заигрывают с православием. Например, сегодня, в день православной Пасхи (как будто это не Песах, искаженный до бессмыслицы!) по радио выпустили отметить это событие артиста Козакова (а ведь его отец был еврейским писателем: никак не отделаться от убийства отца), который подробнейшим образом рассказал интересующимся (а ведь у него даже ни о чем таком не спрашивали), где, когда и в каком месте он крестил каждого из своих детей. А сам крестился еще в отрочестве. В общем, член КПСС с 1916 года. Как будто он от этого перестает быть в глазах той мрази, перед которой заискивает, жидом, причем гораздо более богомерзким, чем жид-иудаист или жид-атеист. Дело Гапона-Меня (убийство которого я считаю благим делом, кто бы ни совершил это благодеяние; скорее всего надо благодарить благодетелей-гебешников) живет и побеждает! Я уже теперь и не знаю, кто лучше — еврей-русский патриот (а это непременно предполагает: антисемит) или просто черносотенец. Пожалуй, в черносотенце все-таки больше человеческого, чем в поэте Кублановском, певце Кобзоне, олигархе Березовском, актере Козакове, режиссере Марке Захарове и т. д. и т. п. Нормальных же евреев здесь не осталось вовсе, во всяком случае, среди известных людей. По крайней мере, я их не вижу, не встречаю, не читаю. Впрочем, это естественно: нормальные люди просто уехали, и правильно сделали. Так вот, чтобы вывести это затянувшееся отступление обратно к Розанову, отмечу: еврей (каким бы он ни был) метафизически чист перед русским — он не предавал своего Бога. Но вот в чем парадокс: поскольку русский физически сильнее (во многих смыслах, в том числе и в культурном), еврей готов продать свое право первородства за чечевичную похлебку «признания» со стороны русского. Нормальный заискивает перед убогим, полноценный пытается понравиться уроду, здоровый калечит (оскопляет) себя, чтобы стать вровень с больным (метафизическим импотентом). К сожалению, ни один еврей, пишущий по-русски (в том числе и твой покорный слуга) не может в полной мере освободиться от этого комплекса. И, прости покорно, я вижу в твоем отношении к Розанову проявление этого комплекса, равно как и в «р-революционно-соцартовском» настрое Гольдштейна и т. п. Уж вам-то, казалось бы, расплевавшимся с этим психологически-кромешным и кровавым наследием, отряхнуть бы его прах со своих ног, похерить, выкинуть из памяти, отхаркать и растереть — ан нет, не получается. Хочется стать русским писателем-последователем-Розанова, получить Букеровскую премию, прославиться среди «русского народа». Желания понятные, и не мне «бросать камень». Тем не менее, признаюсь, мне иногда (и все чаще) кажется, что лучше бы нам (в том числе и мне) вовсе не писать по-русски; а уж если писать, так аналитично (без намека на непереводимую «художественность»), типа уравнений-формул, где доказывалось бы как дважды два, что русский — это тот, кто иденцифицирует себя как не-еврей. Это полное, точное и исчерпывающее определение русского. Когда русский перестанет быть антисемитом, он перестанет быть русским, так что грешно его в этом упрекать: ведь он, как все, имеет право на существование. Но что же он свое существование построил на такой изначальной и неколебимой вере в свою неполноценность? С этим уж ничего не поделаешь, и тут единственный выход — держаться от него подальше, потому что когда что-то будет не так, он назначит тебя евреем и устроит тебе погром. И те, кто думает, что все дело в плохом «материальном положении» («вот станут русские богатыми и возлюбят ближних и дальних»), так я на это отвечу, что все как раз наоборот: они бедные, потому что метафизически убогие, и никакого выхода у них нет: одна надежда, что их кто-нибудь завоюет, расчленит и заставит работать (а не воровать), чтобы разбогатеть, но это несбыточная утопия, так что русский всегда останется «прорехой на человечестве» (как раз тем, в чем упрекал Розанов еврея).

Но вернемся к идеям (религиозным). Приняв христианство, русские, по-видимому, не сразу поняли, что приняли сразу две веры, причем взаимоисключающие — веру Ветхого и Нового Заветов. В народе обе веры перемалывались автохтонным язычеством, причем более известной была, конечно, вера Нового Завета, и именно ее — веру Христа — противоестественным образом «совокупляли» с язычеством: все эти крашеные яички, куличи и колядки… И только ко времени Серебряного века, в силу многих условий (развитие библеистики, исторического сознания, отрыв интеллигенции от общенародных верований и т.п.) создалась ситуация, когда противоречия, заложенные в «принятии» чужой веры, проявились вдруг со страшной силой — взорвалась заложенная кн. Владимиром бомба замедленного действия. Розанов как раз и оказался человеком, «через сердце» которого пролегла эта трещина; в этом смысле Розанов, конечно, незаменим и уникален. Он не то чтобы выяснил (все было давно известно) — он признался себе (что было облегчено присущим ему бесстыдством), что «нутряная» вера русского человека, оставшегося язычником, несравненно ближе к Ветхому Завету, нежели к Новому. Ведь Христос безроден, антиприроден, он покровитель скопцов, а Ветхий Завет (как и античная мифология) «пахнет спермой», что несравненно ближе крестьянским верованиям. Но крестьяне забыли своих богов, поэтому интеллигенции ничего не оставалось, как принять веру Ветхого Завета, еврейскую веру. Тут и выяснилось (довольно неожиданно), что еврейская вера — это именно еврейская вера, — и больше ничья. Может быть, какую веру и можно «позаимствовать» (например, безродную веру Христа — очень даже можно), но веру Ветхого Завета — нельзя никак, потому что весь ее смысл в избрании. Евреи — избранный народ. Если это вычесть из Ветхого Завета, там не останется вообще ничего. Розанов это почувствовал и стал «юдофилом» и «христоборцем», но ненадолго. Следующее, что понял Розанов: каким бы юдофилом-евреелюбцем он ни прикидывался, он в мире Ветхого Завета навсегда останется чужим. Поскольку никакой другой веры, которая освятила бы русскую жизнь (а жизнь, не освященная верой, не имела для Розанова никакого смысла: в ней было холодно, и только Ветхий Завет нес тепло, согревал душу), не было видно (за богов, брошенных в речку, надо было расплачиваться), родилась дикая обида: за что это евреям такие поблажки? Чем они лучше? Видимо, чем-то лучше. И чем ничтожнее была их современная участь, тем мистичнее казалась эта их богоизбранность. «Переводя вопрос в глубину вещей, конечно, я хотел бы нам, русским, вернуть то, что утеряно везде, кроме Востока: эпоху святых по существу отношений пола, т.е. священного и религиозного не по форме и соизволению начальства, а реально и по ощущению зачатия детей». Далее Розанов пытается убедить себя, что без Израиля можно обойтись. «Дело в том, что у Соломона кроме Суламифи было очень много других Суламифей… Евреи у пророков везде именуют «Бога Израилева» — супругом своим. Это буквально. Это написано. Хорошо. Но «за спиной» и «в других местах» были тоже Суламифи… было у него 700 жен и «девиц без числа»; и простушка Суламифь была «одною из девиц», а «женами» и царицами были, например, Персия, бесспорно, был прекрасный Египет. И… хочу верить! даже есть это наша «матушка Русь». Мы нисколько не должны отступать перед евреями, пугаться их и будто бы их какой-то «единственной и мистической судьбы». Попросту, мы иногда их поколотим, и будет очень хорошо». Матушка-Русь как жена Соломона — это круто! Круто и то, что женами Соломона были не женщины, а страны. Но круче всего то, что Розанов «забывает», что, какую бы «жену» он ни выбрал, Соломон все же остается евреем. (Типичная черта его мышления; кажется, что над тобой издеваются, но он просто псих со справкой: «Я за себя не отвечаю»). В этом смысле Розанов не так еще страшен (что-то человеческое в нем промелькивает), как безжалостный и поистине гениальный Великий Инквизитор от православия о. Павел Флоренский. Не простая змея, а очковая. Как сказано: не так страшен я, как идущий следом за мной (а Флоренский — моложе, образованней, умнее и т. п.). Укрывшись за анонимом, Флоренский отвечает Розанову по существу. Следующую длинную цитату я считаю квинтэссенцией русского антисемитизма. «Конечно, поколотим их, и это не только хорошо иногда, но это-то таинственно предопределено нам. Для гордыни нашей в том-то и беда, что даже колотить Израиля мы предопределены не потому, что это для нас хорошо или что у нас «руки чешутся», а потому, что мы, как крепостной дядька, должны служить барину розгами, для его же пользы. Ваши соображения о Суламифи, признаюсь, не убедительны для меня, ибо одна Суламифь, первая, действительно канонизирована «песнью песней», Библией, а что касается до всех прочих, то они были, что немцы называют, Privatsache царя Соломона. Но вот, пожалуй, что важно: что слово Павлово, мне всегда поющееся в сердце, зазвучало и в ваших словах. Да, Израиль — избранный, «садовая маслина». Но Бог и нас призвал в воспитатели зазнавшейся Суламифи. От нас Бог хочет, чтобы выколачивали жидовство из Израиля, а от Израиля — чтобы он, своим черным жидовством, оттенял в нашем сознании — непорочную белизну Церкви Христовой. Своею гнусностью Израиль спасает нас, научая нас ценить благо, нам дарованное. А мы за это должны колотить Израиля, чтобы он опомнился и отстал от пошлости». Если учесть, что под «колотить» понимаются погромы, иезуитская логика великого философа (а Флоренский — гениальный мыслитель, никуда не денешься) впечатляет. Никакой Геббельс и Розенберг ему в подметки не годятся: тут не политика, а глубина религиозных созерцаний. Флоренский, как известно, был для Розанова непререкаемым авторитетом. По существу, он проповедует уничтожение евреев — но, оказывается, это нужно не для нас (не подумайте, что у нас неровен час «руки чешутся»! ), а для пользы самих же евреев, по «заказу» ихнего же еврейского Бога. Большего иезуитства, кажется, нельзя себе представить. Но это еще не все. Евреев хотя и надо «колотить», но «не до конца» (не до полного уничтожения). Слово Павлово, которое «поется в сердце»» нашего поэта-изувера, — это его изречение: «Весь Израиль спасется». Иными словами, если уничтожить весь Израиль, тогда и русские не спасутся — ведь они могут спастись только после Израиля. Вот к каким неразрешимым хитросплетениям приводит «принятие» чужой веры. И еще один вывод: после Флоренского-Розанова русские уже не могут в деле спасения (а это как-никак главное их дело) обойтись без еврея. А евреи без русских — могут (не считая уродов вроде нас с тобой). Поэтому от русских нужно держаться подальше: пусть назначают евреями кого-нибудь из своей среды и поколачивают их для их же пользы. А натуральным евреям лучше наблюдать за этим со стороны. И тем более не лебезить перед Розановыми-Флоренскими, не забывая ни на минуту, что мы без них можем, а они без нас — нет.

Еще пара слов об «эволюции» Розанова. Когда он бывал юдофилом, то хвалил Ветхий Завет и намекал, что Христос — не еврей. Когда становился юдофобом, утверждал, что «евреи распяли Христа», в котором «не было ничего еврейского». Выходит, куда ни кинь, везде клин: Христос — не еврей. Такова «логика» этого «мыслителя». Чтобы доказать, что евреи — нелюди (какое-то всемирное «неприличное место»), он доказывал, что ни один народ в мире не придумал обрезания. При этом в других своих статьях (например, о Древнем Египте) он преспокойненько констатирует, что обрезание — это обычай, распространенный в древности почти повсеместно: и в Египте, и даже во всей Африке. То есть, по обыкновению, сознательно лжет, возводит наветы (кровавые) и инсинуации. Далее, в статье «Иудейская тайнопись» (зловредная еврейская тайнопись заключается в том, что они — единственные, якобы, на земле — пишут одними согласными, без огласовки) Розанов пишет: «Ничего подобного ни с одним народом!! „Мужик Гомер“ писал свою Илиаду явно, без сокращений; и наши былинщики свои „былины“ говорили и пели явно, — кроме одного „мужика из города Ур“. „Такой же мужичок, как мы“, семит, среди арабов, финикиян, сирийцев. Даже без своего алфавита, с алфавитом чужим». Ну, не забавно ли, что этот по профессии филолог-классик называет, в противовес «Иудейской тайнописи», как раз те народы, у которых письмо было принято, как и у евреев, без огласовки! Конечно, он тут же был пойман с поличным: добросовестный еврей (кстати, христианин) Переферкович — наивный человек! — объяснил ему его ошибку. Вот как ответил на это Розанов: «Г. Переферкович и еще один еврей/выделено у Розанова/-оппонент возражали мне, что „во всех семитических языках гласные не пишутся“. На это два ответа. 1). Да все семиты и исповедовали одну религию, с одною тайною. Это были „двоюродные религии“…» Далее Розанов дает вместо двух три ответа («я за себя не отвечаю»), столь же мало относящиеся к делу, так же бесстыдно утираясь от плевков («это мне божья роса»). Не угодно ли «поспорить» с таким оппонентом? Не понимаю, как такой человек может вызвать какое-то иное чувство, кроме брезгливости. Словом, поздравляю тебя с удачно выбранным наставником.

А если кроме шуток, то проза Ваймана — слава тебе, Господи — не имеет к Розанову никакого отношения. (Вот Галковский — это законный наследник Розанова: такая же мразь, но без тени юмора, ума и таланта. За что ты его так «высоко ценишь», ума не приложу). Вайман — «последний романтик», по-старомодному чистый и наивный боец за ценности отцов-основателей; если на кого и обращается его гнев, так на прямых врагов-арабов или своих же братьев-евреев (скурвились, космополитизировались, предали высокие идеалы), но нет тенденции списывать все свои беды на, условно говоря, «жида»: а в этом — весь Розанов. И еще один момент: быть последователем Розанова можно только на очень хорошем уровне языкового чутья (чутья внутренней формы слов и разговорного синтаксиса). Здесь у Галковского есть кое-какие проблески, у Ваймана, по моему разумению, — нет. У Ваймана странное и очень редкое сочетание (если бы сам не читал, не поверил бы, что такое возможно): хорошее чувство стиля («суггестивность») при посредственном чувстве языка. Конечно, это лучше, чем если было бы наоборот. Без чувства стиля вообще не о чем было бы говорить, а с языком дело отчасти поправимое.

Я прекрасно осознаю, что написал очень плохой текст — невыверенный, непродуманный, плохо построенный, с колоссальными смысловыми лакунами и т. п. Но о Розанове я смог бы написать только сразу, в один прием. И ни за какие коврижки не стал бы писать о нем «ответственный текст». И дело совсем не в том, что он мне «мерзок»: Флоренский несравненно мерзее, но о нем я надеюсь написать, потому что он выдал ряд артикулированных, объективированных, поддающихся обсуждению идей. Ничего этого у Розанова нет, нельзя обсуждать мычание и междометия. Возможно, если какие-то аспекты покажутся сомнительными, их можно было бы обсудить. Может быть, мне легче было бы рассуждать, если бы ты высказал свое мнение (развернутое) по затронутым вопросам. А пока прошу прощения за плохое качество письма; чем богаты, тем и рады.

Всегда твой

Матвей

 

2.5.2000

Дорогой Матвей!

Оченно мне понравилось твое письмо! Сколько страсти — вулканическое извержение! Даже страшно не соглашаться.

Но вот что интересно: ты пишешь, что сознательно написал текст «невыверенный, непродуманный, с колоссальными смысловыми лакунами и т.п.», и добавляешь, что о Розанове «ни за какие коврижки не стал бы писать „ответственный текст“». Но ведь именно в этом ты его и упрекаешь, в безответственности текстов! Не значит ли это, что есть письмо «артикулированное, объективированное, поддающееся обсуждению», столь дорогое твоему сердцу, а есть художественное, и его по полочкам не разложишь и как чужую статью не перескажешь? И куда деть поэзию с ее порой нарочитой невнятностью? Может, когда страсть бьет фонтаном, уже не до ответственности? Может, ты, сам того не желая, создал поэтический текст, когда понял, что никакой другой в этом случае «не канает»? И потом, что это за совковое требование «ответственности»? Решил нацепить тогу праведника? Какая ответственность, перед кем, за что? Этак и Ницше до сих пор гвоздят, что его писания «привели» к Гитлеру. Я это не принимаю. На мой взгляд, главное в литературе именно безответственность, как предел свободы и дерзости. Где возникает ответственность — там кончается литература.

И ты сам, такой «логичный», впадаешь в вопиющее противоречие, когда признаешь, что этот гад («мразь») — он же «в каком-то смысле гений», что его «мерзость по-своему величественна», и что «он просто адекватно выражал дух нации». Ничего себе «неудачник». Всего-навсего адекватно выразил дух нации. Проявив при этом «гениальность», «величественность» и «запредельную обнаженность», да еще «хороший уровень языкового чутья» — всего-то делов. Много ли таких «неудачников» найдешь в литературе? Интересно, что Мандельштам отмечает у Розанова те же качества, что и ты: «анархическое отношение ко всему решительно, полная неразбериха, все нипочем», но только с положительным знаком — «только одного не могу — жить бессловесно… Этот анархический и нигилистический дух признавал только одну власть — магию языка, власть слова, и это, заметьте, не будучи поэтом…» Кстати, Мандельштам ошибался: Розанов, конечно же поэт, и это чушь, что он «не заботился о стиле» (как считает М-м). Он все-таки великий писательский талант, и тут ты по сути и не споришь.

Да, «сам не верит ни одному своему слову», да, «Иудушка». Но именно в этом его провиденциальность: он увидел то, что и сегодня не все еще поняли — абсолютный релятивизм всего и вся, и прежде всего в литературе (вот и ты все еще твердишь об «ответственности»). Называй это хоть «душевной мерзостью», хоть как хочешь, но он просто не знает, что «хорошо, а что дурно», «„хорошо или дурно“ просто отсутствуют из моего сознания, я не „при них родился“». Именно так. Это и есть «запредельная обнаженность», не в смысле той «искренности», о которой любят болтать любительницы литературки, а в том смысле, что за ней нет никаких истин, никаких основ, никаких опор. И уж не знаю, что ты там в моем «романе» вычитал, но и я так думаю (о литературе, при этом жизнь и литературу я разделяю, в жизни есть и ответственность, и ценности и т.п.), поэтому так восхищаюсь Розановым, и считаю его смельчаком, ведь его «запредельная обнаженность» и тогда и теперь еще (судя по твоему письму), многим казалась душевной мерзостью, и он подставлялся.

Да, всякие его поступки «по жизни» выглядят некрасиво, но он же был человек модерна, он типичный модернистский жизнестроитель, он свою жизнь обнес сакральным кругом, за которым нет законов, нет добра и зла, он жил, как на сцене!

А твои обвинения «по жизни» просто смехотворны: не преуспел в построении семьи? Трахал Суслову, вдову кумира? Ай-яй-яй, в этом есть что-то некрофильское, согласен. Ладно, не был он героем-любовником, так что? Ученого филолога, или философа из него не вышло? И слава богу. «Не держит мысль»? А что делать, если она, «как конн нэудэржими»? Да, это «недержание» превратил в творческий метод, аргументируя свои утверждения по системе «псих со справкой». Да, «опорой», ему служит «момент», к которому он «приспосабливается», и не скрывает этого. И что? Если хочешь знать, то и «по жизни» все меняется в каждый следующий момент и все относительно, и то, что было справедливо, интересно, важно вчера, сегодня уже обретает другую цену, или ценность. А мы, значит, такие принципиальные, и ответственные, у нас незыблемые ценности, мы убеждений не меняем, хоть тут мир тресни!

В общем-то, он был юродивый. Есть такой типичный «русский жанр», и в искусстве, и в жизни (жизнетворчестве), меня он, допустим, не привлекает, но в России это дело любят. «Трус»? И что? Дело житейское. Кто не трус — пусть первый бросит в меня камнем. Хотя христианина, плоть от плоти христианской страны, назвавшего Христа дьяволом, я не могу считать трусом. Ты, правда, называешь это не смелостью, а «бесстыдством», но и для бесстыдства нужна смелость. Частую смену взглядов ты тоже объясняешь трусостью и угодливостью, мол, конъюнктурщик. Но он и о живых людях высказывался без оглядки и врагов нажил не счесть, уж куда больше, чем друзей, что никак в «угодника» и «труса» не вписывается. Впрочем, ты ведь сам говоришь: «приходится различать между человеком и его делом». И почему то, что прощаешь Флоренскому, не прощаешь Розанову? «Ибо он сделал из своей душевной мерзости товар и выгодно его продал». И что получил с продажи? Нажил-то он немного, чуть ли не с голоду помер. И ты не унизишь произведение тем, что его создатель ради денег старался. Да кто из великих не хотел денег и славы? Гегель не хотел? Шекспир? Микеланджело? А ты поди, «продай» свой «душевный товар», хоть самый мерзостный, хоть самый благородный, а мы посмотрим, много ли найдешь покупателей. Нет, для «выгоды», то есть для успеха, одной мерзости или одного благородства мало.

Но что спорить, если ты сам пишешь: «Конечно, если бы этим Розанов исчерпывался, мы бы о нем не говорили; чувствуется, что даже если все это правда, то не вся правда, самое главное от таких „морализаторских“ оценок ускользает».

Я так понимаю, что больше всего злит тебя его погромный антисемитизм, что не уравновешивает его глубокое и искреннее (на мой взгляд) юдофильство. Что ж, тут все более или менее понятно. А твои культурно-исторические пассажи насчет русских, евреев, а также евреев с крестом на пузе, читал с большим удовольствием. Кстати, все что ты написал о русской нации, о ее неизлечимой неполноценности, о ее предательстве собственных богов и о ее «эдиповом комплексе» по отношению к евреям, и о «ваших» евреях (я бы еще добавил сюда и некоторых «наших», израильских, и прав Флоренский, выколачивать надо из них жидовство!), все это по мифопоэтическому, а также психоаналитическому размаху ужасно напоминает Розанова.

Что касается «невозможности позаимствовать религию», то христианство позаимствовали не только русские, и у народов Западной Европы на этой почве не возник, насколько могу судить, комплекс неполноценности. Может, все дело в том, что есть религии, которые позволяют себя заимствовать, более того, даже приспособлены к этому, а то и «заточены» на распространение, как, например, христианство. Эту заточенность еще любят называть «универсализмом». Но, как известно, чтобы сделать учение доступным широким массам, его надо упростить, и чем шире охват, тем примитивней идейная платформа (меньше общий знаменатель). И тут ты очень верно подметил, что есть христианство Нового Завета, а есть — Ветхого, а я бы сказал, что есть иудаизм Ветхого Завета, а есть иудаизм декадентский, выродившийся, истеричный, апокалипсический, агрессивно проповеднический и примитивный (поповский), позднее названный христианством, с его магией немедленного спасения — только покайся. Так вот народы Западной Европы спасло (от такого примитивного христианства и от комплексов) та самая контрабанда античного язычества, античной философии, которую удалось протащить в католичество. Русские этого не удостоились. И в том не вина их, а беда. Они были слишком далеко, и античные традиции Рима и Византии дошли до них, как эхо… К тому же, и это немаловажно: русские не заимствовали христианство, а оно было им навязано силой. Норманнская верхушка русского государства относилась к подвластным смердам, как к своей добыче. Она и приняла византийское христианство, чтобы «приобщиться к мировой культуре» (культура в Россию всегда шла через верхи, через правительство, и спускалась вниз по разнарядке, не зря же Пушкин заметил, что правительство — единственный европеец в России). А насчет того, что побросали в реку своих перунов, или, как Пушкин писал: «с тупым равнодушием усвоили веру, избранную их вождем», то удивляться надо не тому, что побросали (попробуй, забалуй у викингов), а тому, что еще столетия после принятия христианства некоторые еще шли за этих «перунов» на смерть… А высказывание Пушкина характерно как пример отношения представителя правящего класса (не из худших) к смердам — считал их тупыми и равнодушными. Единственной возможностью хоть какой-то свободы на Руси был уход от власти и социальной жизни (она всегда связана с властью): либо в леса и дальние земли, либо в монашество, странничество, юродство. Потому и нет в России «гражданского общества», а «элита» любую инициативу подозревает в покушении на свою власть.

Русские не рабы по природе, как некоторые утверждают, они порабощенные. И с рабством своим породнившиеся, как баба, которую в отрочестве отдали за жестокого мужика — и куда от него уйдешь? Все-таки дом, хлеб, и детей ему нарожала…

Кажется, я незаметно оседлал свого любимого исторического конька… Только замечу, закругляя мысль, что за века до Петра степень кровной и культурной чужеродности народа и власти смягчилась, почти стерлась, но Петр восстановил ее вновь! Для осуществления намеченного поворота на Запад он нанял огромную армию иностранных наемников, в основном немцев (те же норды, что и основали русское государство). Полагал, не без оснований, что сложившаяся русская «элита» не способна или не заинтересована проводить преобразования, вот и обновил правящий класс, сделав ему массовое переливание крови, так что даже русские цари уже с конца 18 века были по крови почти чистыми немцами. А русская церковь, институт наиболее народный, была полностью подчинена государству. Конечно, какие-то западные традиции верхушка восприняла, но строго следила — чтобы не в ущерб собственной власти. Тот же Пушкин после знаменитой аудиенции у молодого царя пишет по его заказу верноподданническую записку «О народном воспитании»: «Кадетские корпуса… требуют… большего присмотра за нравами, кои находятся в самом гнусном запущении. Для сего нужна полиция, составленная из лучших воспитанников… Должно обратить строгое внимание на рукописи, ходящие между воспитанниками. За найденную похабную рукопись положить тягчайшее наказание, за возмутительную — исключение из училища…» Ну и так далее. А «официальные лица» были еще откровеннее. Глава Министерства просвещения адмирал Шишков посчитал, что «…Обучать грамоте весь народ… принесло бы более вреда, нежели пользы». А Бенкендорф пояснял: «Не должно слишком торопиться с… просвещением, чтобы народ не стал… в уровень с монархами и не посягнул на ослабление власти».

Так что освобождение рабов в 1861 году запоздало. И указом народную психологию не изменишь, все так и осталось в парадигме хозяин-раб. Это я к тому, что твой подход к русской истории метафизический (как у Розанова!), а у меня — исторический, и русская история все-таки антисемитизмом не исчерпывается.

И последний момент (по порядку, но не по важности). Ты приписываешь мне некий «русский» комплекс, жалкое желание «стать русским писателем… прославиться среди „русского народа“». Пора бы, мол, вам, израильтянам, «расплевавшимся с этим психологически-кромешным и кровавым наследием, отряхнуть бы его прах со своих ног, похерить, выкинуть из памяти, отхаркать и растереть» и — лучше всего – «вовсе не писать по-русски». «Ан нет, не получается».

Да, не получается. Я, когда приехал, еще лелеял мечты перейти на иврит, но ни упорства, ни таланта на такой переход не хватило. Можно, конечно, вообще не писать, быть инженером, преподавателем и т.д., но это не интересно… Нельзя же себя душить, а так уж вышло, что русский язык стал воздухом бытия. Опять же: не вина, а беда. И, на мой взгляд, это не противоречит тому, что «с этим психологически-кромешным и кровавым наследием» я расплевался, и даже, смею надеяться, отряхнул его прах со своих ног. Но почему нужно «похерить, выкинуть из памяти»? Это опыт, в каком-то смысле уникальный и неповторимый. (Он опыт из лепета лепит и лепет из опыта пьет.) И, может быть, мое осмысление этого опыта будет интересно кому-то еще, в Израиле, или в России, или еще где. Хочу ли я прославиться среди русского народа? Ну, если уж писать по-русски, хочется это делать как можно лучше, и если кому-то в России это покажется интересным — мне будет приятно, не скрою. Но уж точно я не ищу славы в русском народе — он мне чужд, и я не собираюсь его чему-то учить и куда-то звать. Но если такой вот (мой) взгляд со стороны и кому-то «из народа» покажется любопытным, я не обижусь.

Писал тебе, и вдруг — сирена: сегодня день Катастрофы (и Героизма, они добавляют), со вчерашнего вечера и до завтрашнего утра все увеселительные заведения закрыты. А во время сирены в 11 утра — минута молчания. И видно из окна, как машины на дорогах останавливаются, люди выходят и стоят, опустив голову. Не все, надо сказать. Но большинство. Это о «моментах» товарища Розанова… А вчера вечером по телеку читали письмо одного старика по фамилии Гоголь, он в Освенциме, когда отправляли прибывших в газовые камеры, изображал оркестр и играл им Моцарта на губной гармошке, такая классная немецкая гармошка, звучит, как орган, так вот он рассказывает, что всегда играл с закрытыми глазами, чтобы не видеть идущих на смерть, а тут его взяли наши «пионеры» в поход (это уже обычай: на день Катастрофы собирают молодежь в Освенциме вместе с выжившими, ну и кто-то из правительства, называется мероприятие «марш жизни»), и он сыграл им на этой гармошке, и впервые — с открытыми глазами… Не растрогаться невозможно.

Ладно, я тоже что-то расписался, и, как обычно, свалил все в одну кучу.

Наум

 

4.5.

Матвей – Науму

LetRozanov go

На мой взгляд, защита Розанова у тебя как-то не очень прозвучала. «Свалил все в одну кучу». Может, «момент» подвел? Минута молчания, сирена — и похвала провокатору-подстрекателю, индульгенция погромщику.

На твои «подначки» отвечаю однозначно: «Нет». Не решаюсь, не интересуюсь, известности не хочу, «литературной славы» не ищу, в запредельную обнаженность, ты прав, играть не люблю (было бы что «обнажать»…). Если тебе угодно видеть в этом позу человека, который рядится в тогу праведника, спорить не стану. Скажу только, что крайне удивлен (честное слово). Привык думать о себе как о нравственном бомже, кончающем свои дни на помойке (по своей же воле и вине); никакого интереса и поучительности в этой диспозиции не нахожу (к тому же воняет) и очень всерьез подумываю о том, чтобы вообще прекратить писать (во всяком случае, печататься). «Ответственными текстами» пытался «заболтать» судьбу, сбить ее с панталыку — и только. За то, что написал о Розанове, не дал бы ломаного гроша и на самом деле не держусь ни за одно слово (не мой это «дискурс»), однако не жалею, что выговорился. Правда, выяснилось, что каждый из нас говорил о своем; для меня это лишнее доказательство того, что никакой объективации (а, стало быть, и «художественности») в текстах Розанова нет. И «самокопания» там нет и в помине (это ты «вчитываешь» себя в Розанова), а натравливание на «чужих» есть. Якобы какие-то язвы душевные этот смельчак обнажал, а он просто «не при них родился». Смелость Розанова — это смелость генерала Макашова (перехожу на личности): он знает, что свои, русские люди (парламентарии тож), не выдадут (а Христос жид, так отчего его дьяволом не обозвать?); расчет точный и безошибочный. Самым смелым, при таком подходе, надо считать скорпиона из анекдота: укусив-таки лягушку, он ответил на ее предсмертный укор: «Уж такая я сука». Скорпион сука, потому что кусает (ну, ничего не может с собой поделать, бедный), а не потому, что «рефлексирует». «Художественности» нет, а подстрекательство к погрому есть. Ну и почему я должен это любить?

И вот еще что забавно: тебя Розанов вдохновляет на «вход» в русскую культуру, а меня от нее тошнит — как раз по случаю присутствия (неистребимого) в ней Розанова. А вот, для справки, как твой кумир относится к твоему присутствию: «Нет праведного гнева, нет праведного гнева, нет праведного гнева. Нет святой ярости. Как было не догадаться на убийство иудеем первого русского человека (Богров Столыпина в Киеве) ответить распоряжением на другой же день выкинуть из русских музеев, из Музея Александра 111, Эрмитажа, Академии Художеств все эти „chefs-d’oevre“ разных Левитанов, Гинсбургов, Аронсонов, все эти павлиньи перья из иудейского хвоста. Да, — еще Рубинштейнов из Мариинской оперы и какого-то скульптора с „Ермаком“, „Грозным“ и уж, конечно, „Умирающего Спинозы“. Как его? Забыл, к счастью, имя (захлестнуло). Но мы „ленивы и равнодушны“ (Пушкин)».

Мы, евреи, не такие. /Кстати, у Пушкина «ленивы и нелюбопытны», но не бывает, чтобы Розанов чего-нибудь да не переврал. Даже от волнения (захлестнуло), перепутал падеж в жидовском имени «Спиноза», а редакторы не решились исправить: великий стилист. Безответственность, конечно, «интереснее», но это смотря на чей вкус/.

Остаюсь всегда твой

Матвей

 

 

Let Rozanov go

…Может потому, что мои собственные моральные критерии занижены, я и обозвал тебя в сердцах праведником, а может потому, что антисемитизм и вся эта антисемитская русская жизнь, которая тебе на горло наступает, и от которой тебя «тошнит», от меня далеко, я по ту сторону. Ну антисемитизм и антисемитизм, ну и хер с ним, что мне Макашов, смотрю, как на клоуна в «ящике». И вообще, весь этот их антисемитизм — это к врачу, на кушетку к Фрейду. И в этом смысле Розанов — материал для психоанализа благодатный… Что касается моего «пресмыкательства», то оно имеет место, согласен, я даже готов по-жидовски эксплуатнуть нездоровый интерес «доверчивого русского мастерового» к нашему брату. Пытаюсь оправдать себя тем, что цель моя — издать книгу на иврите (мечтаю!), а ради этого приходится идти окольным путем (в Израиль, если не пишешь на иврите, можно «прийти» только прозвучав заграницей). Пытаюсь нарваться на скандал (что-то туго выходит). Разве что Виктор Топоров облаял, но как-то лениво и не очень злобно.

Ладно. Если по существу, то я тебе так скажу: неча истерики закатывать про антисемитизм и русское бытие (ну азиатчина, кому сие неизвестно). Позиция твоя («на обочине») понятна и уважительна, хотя, как я чую, она тебя не особо радует.

Да чтой-то мы все про меня да про меня, давайте лучше про мои книги, как говорил Бернард Шоу. Тут Гольдштейн взял у меня «интервью» для газеты, сегодня вышло. Если любопытно, пришлю.

А что народ говорит за Ханаан? Неужто всем наплевать? А ты говоришь — антисемитизм! Где рецензии, скандал да вопли? Эх-ма, скучный у вас народ.

Всегда твой

Наум

 

 

8.5.

Let Rozanov go to hell

Наум, привет!

Своим последним письмом ты поставил все точки над i в нашей «тяжбе о Розанове», и выяснилось, что мы думаем одинаково, а разногласия — функция ландшафта и местопребывания (как ни обидно это звучит: тебя передвигают, как комод, — и ты приобретаешь другую «духовность»). Вывожу формулу (тянет на Нобелевскую премию): Любовь Еврея к Розанову (resp. к России) прямо пропорциональна квадрату расстояния между ними. Мой двоюродный брат Олег, писатель-юморист, живущий в Германии, сочинил афоризм: «Неправда, что я покинул Родину; просто я отъехал от нее на безопасное расстояние». Добавлю еще вдогонку (Давайте после драки // Помашем кулаками), но уже никак не в порядке «спора», пару соображений, которые иначе «пропадут втуне». Во-первых, по поводу «адекватного выражения»; мне не кажется, что ты меня в этом плане «уел»: просто я не считаю «выражение» сколько-нибудь существенной целью писательства. Скажу больше — попробуй-ка не вырази! Кого обманешь? Любое выражение, взятое как таковое (если не ставится какая-то дополнительная сверхзадача), адекватно; косноязычие так же адекватно в смысле выражения, как красноречие, Боборыкин «выразил себя» не хуже, чем Шекспир; в «самовыражении» вообще нет ни заслуги, ни особого смысла. Адеквация энтропийна: кругом разлита идущая на ущерб красота; чего в Божьем мире хоть отбавляй — так это красоты. Заслуга состоит вовсе не в адеквации, а в преодолении ее соблазна, в «преобразующем выражении», в дисциплинарном подчинении архетипам, в сублимации (дезэнтропийной возгонке), говоря психоаналитическим языком. Говоря же по-нашему-по-простому — по жречески — в жертве. А снижающее планку, расслабляющее выражение (в каковом мы погрязаем, читая Розанова) — есть духовное вредительство, дело душевно неполезное и дурное, а дурное дело нехитрое. Поэтому я смеюсь, когда мне говорят о «мастерстве» Розанова. Да, талантишко был (да и то не писательский, а «литераторский»), но распорядился им Вас. Вас. не лучшим образом. Эти завывания, после очередной мерзопакости: «О моя прекрасная душа! О моя прекрасная душа! О моя прекрасная душа!» — тьфу на тебя, слякоть гнойная. Опять Василь Васильевич // Лежит в кустах нагой. // Другой бы изнасиловал, // А я лишь пнул ногой.

И второе. Я думаю, ты неправ, возводя генеалогию Розанова к юродивому. Юродивый сидит голый на морозе, обвешанный веригами, и говорит истину царям (чтобы далеко не ходить, вспомним лубки Сурикова и Мусоргского: «Боярыню Морозову» да «Отняли копеечку»). А Розанов в тепле, соплях, детском поносе — и нос в табаке. Розанов не юродивый, а скоморох, пользующийся ярмарочной «экстерриториальностью» для того, чтобы безнаказанно натравливать толпу на слабых и убогих — на тех же юродивых, кстати. К сожалению, мы (себя не исключаю) судим о таких вещах по Тарковскому-Кончаловскому, не удосужившемуся задуматься о различии между юродивым и скоморохом.

Мне «отсюда», признаюсь, малопонятны ваши тревоги и суждения, в том числе и в твоем интервью. Ну, положим, некоторые непонятности на совести не расстояния, а «спонтанности духа» (то государственность противоречит поэзии, то, через семь строчек, уже наоборот не противоречит); но в социальных вопросах — скажем, о сионизме — мне ваша позиция недоступна, чего-то я недопонимаю; говорю без всякой иронии, потому что вы несете на своих плечах бремя еврейской государственности, а не я, и к этой вашей миссии я отношусь со всем доступным мне почтением. Но все равно не понимаю: то сионизм — продукт европейского романтизма, то — суровое требование реальности. На мой взгляд, сионизм по своей глубинной сути (поверхностной, но в этой-то поверхностности и заключается его глубина — см. Делёза и Гваттари) всегда был исключительно трезвой и анти-романтической доктриной, основанной на отказе от идеи богоизбранности (государственность может быть только «неизбранной», такой же, как у всех). Другое дело, что боролись за дело сионизма в основном люди романтического склада, но такой парадокс — обычная хитрость исторического разума. Во французской революции главную роль играли пассионарии, но, как впоследствии выяснилось, боролись они за скучные и трезвые «буржуазные ценности». С другой стороны, противники сионизма были, как правило, по психологическому складу людьми тверёзыми (плетью обуха не перешибешь), но отстаивали они как раз сугубо романтическую (и зловредную, поскольку она вела к Катастрофе) идею избранности: так, по мнению Гершензона, евреи должны холить и лелеять свою беспочвенность и неукорененность, ибо она делает их «агентами» великого отказа от наработанных и исчерпавших себя культурных навыков и провозвестниками «нового религиозного сознания». Ход событий показал, что проповедь «тихого книжника-еврея-славянофила-толстовца» и лично никак не романтика и тем более не «героя» Гершензона «подставляла» евреев и вела их прямиком в газовую камеру (запуганный «праведником», оговорюсь, что никакой «моральной ответственности» я на Гершензона, в отличие от Розанова, не возлагаю: человек добросовестно заблуждался; не так легко было под романтическими одеждами сионистской идеи разглядеть ее практическую трезвость и, главное, осуществимость. Кто же знал, что Гитлер поможет?). Такими же «провокационными и зловредными» (не по интенции, конечно) являются и приведенные Гольдштейном слова Ибсена (по последствиям совпадающие с гершензоновской проповедью). Другое дело, что государственность, фундируя единство нации, в то же время готовит почву для универсализации и «денационализации»; мне кажется, это нормальный диалектический процесс, и мне, из моего далеко не прекрасного далека, твои инвективы против современного израильского «жидовства» представляются сильно преувеличенными, равно как и упреки в отсутствии героизма в еврейском духе. Разве Иудея не была в 1-м веке чуть ли не единственной провинцией Империи, готовой умереть за идею? Разве возрождение мертвого языка — не героическое чудо? Разве Израиль не удержался (и не держится до сих пор) утесом в море терроризма? С таким же успехом евреев можно упрекать за чрезмерный, архаический по типу героизм. Вот, кстати, для тебя вопрос на засыпку: не меняется ли со временем сам характер героизма (в этом смысле «японские антитезисы» Гольдштейна представляются мне более вескими, нежели твой тезис)?

Что касается наиболее интересующего тебя, надо полагать, вопроса — о реакции на книгу, то с прискорбием должен доложить, что моих знакомых, даже если они «литераторы», очень трудно просто заставить что-нибудь прочитать. Думаю, Л… нельзя к этому принудить даже под страхом смертной казни: у человека, работающего в журнале и обязанного по службе читать невообразимую гору рукописей, вырабатывается стойкий инстинкт сопротивления. К Гене это тоже относится: он редактирует всякие там детективы и буквально надрывается. О реакции моих дам (дочери и бывшей жены) я тебе уже докладывал: дочь прочла не без интереса, а бывшая жена попыталась выяснить некоторые детали: «Ну, сейчас-то уже можно сказать, где, когда и с кем» (плоды суггестивности). Единственный человек, проявивший энтузиазм по поводу твоего текста — это мой приятель Эдик К-н (по профессии математик, обсчитывает ракеты в Институте им. Келдыша). Я даже попросил его, зная, что тебе будет интересно, изложить свои впечатления «на бумаге», но сделает ли это Эдик, не знаю, а «давить» не могу (если он напишет, то перешлю тебе по E-mail’у). Даже Лена (издательница), первой получившая книгу, кажется, так ее и не прочла (хотя она на редкость много читает, но увлечена сейчас Павичем); что касается моей жены, то она вообще не читает беллетристику (к моему счастью, поскольку она женщина ревнивая и темпераментная, несмотря на холодный ум). Вот и весь мой отчет; журналов же я, как ты знаешь, не читаю.

Остаюсь всегда твой

Матвей

 

12.5.2000. Матвею

Wait, Rozanov, wait!

Насчет формулы: любовь к России обратно пропорциональна квадрату расстояния. Остроумно, но ко мне не относится. Я России всегда боялся и (поэтому?) никогда ее не любил (потому и уехал). А сейчас люблю даже еще меньше. Почему так? Мне кажется, что «на расстоянии», когда видишь ее в целом и в сравнении с другими, она выглядит еще более уродливой (а внутри, «за деревьями», которые бывают весьма симпатичными и причудливыми, леса не видишь, можешь себе только представить…) Мне и ехать в Россию, не поверишь, но совершенно не хочется, хотя новых друзей я здесь и не нажил…

Я этого, естественно, не афиширую (хоть и обозвал «матушку» в книге «угрюмым рылом»), потому, что давно понял: чужому не гоже. «Своих» можно ненавидеть и ругать, как угодно, а на «обобщенную» неприязнь со стороны мы, как правило, обижаемся лично, хошь не хошь, она, выходит, и к нам относится… Я надеюсь, что мы с тобой от таких «комплексов» посвободней, но все же.

А вот насчет «выражения» (адекватного или не совсем) ты «вырулил» на центральную, так нами и незавершенную тему.

По-твоему получается, что цель писательства не в «выражении», и уж тем более не в «самовыражении», а «в дисциплинарном (героическом и жертвенном!) подчинении архетипам». Мы уже эту схему рассматривали, но в любом случае ты ведь сам пишешь, что конкретное творчество невозможно по схеме, оно должно быть «неотрефлектированным», спонтанным. А значит только самовыражаясь можно интуитивно («неосознанно»! ) нащупать спасительную нить архетипа. Надо признаться, что я до сих пор пребываю в отсталом убеждении, что суть искусства, суть творчества — именно самовыражение («познай самого себя»). Так что мне трудно согласиться с тем, что «в „самовыражении“ вообще нет ни заслуги, ни особого смысла». И «адекватность» самовыражения («Боборыкин „выразил себя“ не хуже, чем Шекспир»), может быть, не достаточное условие для успешного произведения, но все-таки необходимое.

А Розанов, возможно, и пишет «гадости» (кстати, чье это: «Опять Василь Васильич…»? ), но делает это необыкновенно своеобычно, а стало быть интересно (ты ж ему не отказываешь в таланте, если говоришь, что «через него» вся Россия видна, а что, Россия не интересна?). Вот «Мелкий бес» тоже про «гадости», а какая прелесть… Но, кажется, я возвращаюсь на круги своя… На самом деле, ничего, кроме антисемитизма, ты ему не предъявил. Я понимаю, что тебя так сказать, обложили. Но, признаться, для человека, больше полувека прожившего в антисемитской стране, твой пафос несколько запоздал… (Прости за подъебку, не выдержал скорпион).

И плавно переходим к «нашим» тревогам.

Попытка провести границу между сионистами и антисионистами по критерию отношения к идее «избранности» довольно глубокомысленна, но не во всех случаях «адекватно отражает»… Во-первых, Герцль (отец-основатель), конечно же, был европейским романтиком. Кстати, романтические (как мне представляется) националистические движения в Европе второй половины 19 века (которые и привели ко всем политическим и военным катаклизмам последнего века) вовсе не были чужды практичности и «суровой необходимости». (А «романтическими» я их считаю потому, что напирали на «самость» в ущерб универсальности.) Во-вторых, приятие/неприятие идеи еврейской национальной независимости (довольно фантастической в тот момент, когда она была выдвинута), пересекало идеологические линии фронта. Победила в конечном итоге линия «социалистического сионизма», направленная на строительство государства «как у всех», причем даже «интернационального». До сих пор еврейский национализм этим («левым») кругам, потомкам отцов-основателей, ненавистен. До сих пор они крутят руль в сторону арабо-еврейского «государства для всех»! Как им удавалось и удается сводить идеологические концы с концами — одному Богу известно. Не иначе как «хитрость мирового Разума». Для меня в этой ситуациии главный критерий психологический. И тревога моя связана с тем, что реальная израильская политика демонстрирует такую гибкость, которую уже одной «суровой необходимостью» не объяснишь. Тут и отсутствие сложившейся нации, и, соответственно, отсутствие «концензуса» по поводу границ (не только государственных, но и этнических: больше половины приезжающих сегодня в страну из бывшего Союза — этнически не евреи, церкви переполнены, а тут еще и предков Пушкина завозят, добавляя и расовую проблему), и просто, брат, жила тонка. Хотя, оговорюсь, не все так считают, многие объясняют нашу готовность идти на уступки не слабостью нашей, а силой. Это мы типа волк в овечьей шкуре?

А насчет героизма… Определить эту штуку сложно… Это не только воинская доблесть или готовность к самопожертвованию. Я-то в основном о героизме, как факторе культуры. Все перечисленные тобой героические деяния евреев, типа борьбы с Римом и международным терроризмом, конечно, замечательны… Кстати, Израиль уже давно не стоит утесом против терроризма, наоборот, он шаг за шагом — последние 10 лет во всяком случае — и самым малодушным образом идет ему на уступки: отступление из Иудеи и Самарии, а теперь из Ливана, о мелочах, типа освобождения убийц пачками, и не говорю. Народ, конечно, очень упорный, этого нельзя отрицать, но совершенно принципиально не героический, ибо против жертвенности. В этом смысле я теперь иначе смотрю на жертвоприношение Исаака, которое не состоялось, и глубочайший смысл этого — в отказе от жертвенности.

О делах. 4-ый том «Русских писателей» бери. Из последнего списка возьми Э. Р. Доддса «Греки и иррациональное». И «Комментарии» Адамовича. А Кантакузин у меня есть.

 

16.5. От Матвея

Наум, привет!

Возьмем быка за рога: начнем с подначки. Насчет «чужому негоже» — в этом ты прав безусловно (такой императив и для личных отношений очевиден, что уж говорить о такой тонкой материи, как «нац. чувства»). Только вот кто тут чужой и кому? Я думаю, мы с тобой (можешь по желанию тут же выплюхнуться из этой лодки) принадлежим к эфемерному суб-этносу под названием «русские евреи». Называю его эфемерным, потому что мои родители к нему еще не относились (кое-как изъяснялись на идиш), а дети уже не относятся. Этакая «однопоколенчатая эфемерида» из класса членистоногих. Можно по-разному к такой самоидентификации относиться, и нет ничего естественнее желания покончить с двусмысленностью, подавшись в ту или другую сторону. Тут, как ни странно, актуализируется проблема «праведности». Мерло-Понти выдвинул тезис: о нравственности художника следует судить по его отношению к своему произведению, художник несет ответственность перед картиной, остальное не ваше собачье дело. Я отчитываюсь перед концептами и философемами, и жить праведно для меня значит следовать девизу: «Быть может, все в жизни лишь средство…». В этом свете для меня естественнее всего расслабиться и (как насилуемой девушке) попытаться если уж не получить удовольствие, то хотя бы извлечь пользу. Все, что ты пишешь о «буре эмоций», что Розанов мне «на горло наступает» и, наконец, главный перл: «Но, признаться, для человека, больше полувека прожившего в антисемитской стране…». Так вот, дорогой мой скорпион, это все мимо. С чем у меня напряженка, так это с эмоциями, приходится их в себе культивировать, и особенно много сил уходит на разжигание в себе русофобии. Не скажу, что из ничего, что на ровном месте приходится разжигать (угольки, конечно, тлеют — как и у тебя, кстати: вспомнил же ты в Тексте бяликову свинью, повернувшуюся на другой бок), но насколько легче и приятнее было бы «понять», «войти в положение», «проявить широту» — нет, дудки. Я намерен на всю катушку воспользоваться единственным своим достоянием: безнадежной экзистенциальной ситуацией, причем не выдуманной, а реально сложившейся. Я если и «мыслитель» (какой-никакой: на свой счет особо не обольщаюсь), то экзистенциальный, а склонность имею ускользнуть в абстрактное конструирование, до которого страстный охотник. Так вот, мне важно свое достояние (моя беда — мое богатство) держать сухим, как порох; мне важно мое состояние непрерывно актуализировать, доводить до радикального экстремума, релевантного философской парадигме, ибо философское мышление отличается от всякого другого только этим — радикальностью. Меня «оберегать» от Розанова не надо; мне надо суметь уберечься от благодушия по отношению к нему — от главного врага радикальности и экзистенциальности. Я, признаться, скорее себя вижу в роли скорпиона: «Мой демонизм, как динамит, // Созрев, тебя испепелит». Потому что я русский — по привычкам, по языку, по лени и расхлябанной задушевности в общении. Мне можно то, что чужим негоже (конечно, капельку исподтишка, по-скорпионьи). Я русский (культурный) камикадзе, нанятый (за идею) своей еврейской (этнической) половиной. Мне хорошо и уютно в этой роли (на этой помойке) — и, как ни странно, только здесь. Мне вообще комфортно с русскими — не со всеми, конечно, а с теми немногими, которые сохранились в «круге общения», но и «фон», честно говоря, не давит. Почему? дай подумать; могу только высказать предположение. Вот существует такая (пошло-глуповатая, на мой взгляд, но не совсем лишенная оснований) «эпистема»: англичанин не может быть антисемитом, поскольку слишком себя уважает, чтобы посчитать еврея хоть в чем-то выше себя. Оставляя за скобками вопрос о (несомненно существующем и довольно отвратительном) английском антисемитизме, замечу, что русский в этом смысле себя не уважает нисколько — и в этом (кроме всего пакостного, что можно наговорить по этому поводу) есть свое величие. Почти христианское смирение, «кеносис». Среди евреев нет таких русофобов, как среди русских. «Как сладостно отчизну ненавидеть // И жадно ждать ее уничтоженья» — так только русский мог написать. Первое шевеление русской мысли (в лице Чаадаева) было нацелено на радикальное самоуничижение. Только русский поймет, как я его ненавижу — и испытает от этого чувство, похожее на восторг. Это, как ни странно, относится и к русским-антисемитам (вот почему и «фон» не давит). Скажу больше: к счастью, антисемитизм в России с недавнего времени перестал быть еврейской проблемой. Это русский крест, которого нация, по моим понятиям, не выдюжит. Когда в России не останется ни одного еврея — а это время не за горами: вот наше поколение «русских евреев» вымрет, и дело с концом — русский все равно будет идентифицировать себя как не-еврея. Никакой другой национальной идеи у русских нет и уже не будет. Россия не выдержала Христа (еврейского чудика-еретика), приняв его слишком близко к сердцу, а потом, в злосчастный для себя час — в час Вас. Вас. Розанова — осознав, что не бывать русскому «отроком возлюбленным»: место занято жидом, и Яхве от него (жида) не отступится, хоть в лепешку расшибись. А ты говоришь: «На самом деле, ничего, кроме антисемитизма, ты ему не предъявил». Ничего себе «кроме»: кроме ничего и нет, и не надо, и для объяснения не требуется; зато в русском антисемитизме столько смысла (включая религиозный, философский, исторический, да хучь какой), что хватит ажно для самоуничтожения нации. Чего я ей и желаю — со мной за компанию.

Теперь по поводу самовыражения. Очень кстати припомнился тебе Передонов (хотя по отношению к Розанову сопоставление слишком напрашивается, чтобы дорого стоить). Так вот, Федор Тетерников, как выяснилось из недавних публикаций (хотя Борис Парамонов на это намекал и раньше), был гомосексуалистом, педофилом и садомазохистом, что называется, «в одном флаконе». Но Федор Сологуб «сублимировал» все это «сырье» отчасти в бесплотную, почти ангельскую поэзию томления по небытию (горьковский Смертяшкин), отчасти — в неподражаемую пластику «Мелкого беса» (эта книга, единственная, оправдывает всю незадавшуюся прозу символизма). /Правда, и в поэзии промелькивали у него этакие, знаешь, нотки. «Продукты сельского хозяйства // Не хуже поместятся в стих, // Чем описанья негодяйства // Нарядных дэнди и франтих. // Дерзайте ж, юные поэты! // И вместо нежных роз и грёз // Вы опишите нам секреты // Всех ваших пакостных желез». Есть что-то виртуозно-бесовское в этом сопряжении «секретов» и секреций желез!/ И в этом разительное отличие от Розанова. Сологуб, будучи кухаркиным сыном, знал цену дисциплине, в том числе и дисциплине объективации. Он выдавил из себя Передонова (может быть, и «по капле»), конституировал его в качестве «интенционального объекта» и «воплотил»; это нормальный художнический жертвенный подвиг. А что сделал Розанов? Остался на уровне мычания — «публицистом», провокатором, «выразителем», по этим меркам и будет судим: уж не обессудьте, Вас. Вас. Останется Розанов в качестве иллюстрации к Передонову, как «шестидесятник» — по отношению к Базарову. Мода на Розанова пройдет, а Передонов никуда не денется, ибо изваян и оплачен по полному прейскуранту. Кстати, кому это интересно, был Сологуб антисемитом или нет? Или Шекспир? Мне так без разницы.

Далее. Сравним две «формулы» — мою («неосознанное дисциплинарное подчинение архетипам») и твою («Только самовыражаясь, ты можешь интуитивно („неосознанно“! ) нащупать спасительную нить архетипа»). О чем спор? Я бы даже отдал тебе это твое «самовыражение», «но разум протестует». Ведь что не самовыражение? Ты кряхтишь, вскрикиваешь, икаешь, мечешься во сне… Словом, самовыражаешься; попробуй не выразись! Не получится. Но если у тебя возникает творческая (в частности, художническая) интенция, то ясно как день, что ей предшествует некая эйдетическая структура (перехожу на уместный в данном случае феноменологический жаргон). Иными словами, прежде чем настроиться на установку типа: напишу-ка я рассказ (если угодно, «выражу себя» в рассказе), нужно, чтобы эйдос «рассказа» уже существовал в интенциональном поле твоего «жизненного мира». Снимая слой за слоем в ходе феноменологической редукции, ты обнаружишь за «рассказом» целый эйдетический спектр: художественное произведение vs жизненный мир; безучастное участие vs прагматическая активность; изоляция vs подручность и т. д. и т. п. Что могло бы означать слово «самовыражусь» без всего этого оснащения? Ровным счетом ничего. Одно из двух: или ты увязываешь свое «самовыражение» со всем этим архетипическим комплексом (отводя ему скромную роль стимулирующей обманки, против чего я возражать не стану), либо остаешься с одним этим своим «самовыражением» на руках: была золотая рыбка — осталось разбитое корыто. Если же тебе почему-то хочется считать весь этот сложно структурированный процесс «самовыражением» (если тебя это стимулирует), то ради бога, кто же против? Шиллеру, например, помогал писать запах гниющих яблок… а получались «Боги Греции». Только при чем тут философия искусства? А если тебе «не нравятся игры в кошки-мышки с мировым Разумом», то чем я могу тут помочь? Другого, бесхитростного и ясноглазого мирового Разума-арийца у меня для тебя нет. Чем богаты, тем и рады.

Относительно сионизма больше всего хочется отмахнуться: зря встрял, не моя это тема; я уж никак не историк. Но опять же «разум протестует». Пускай был раскол на идеологическом фронте между националистами и интернационалистами. Но это же пена на поверхности сионистской идеи, сути дела она не затрагивает. А суть в том, что можно быть избранным народом, но нельзя быть избранным государством. Избранное государство — это какое? Оно, например, подписывает договор, ты его исполняешь, а ему, наверное, не обязательно: оно, блин, избранное, так что ли? Не получается. А национальное (моноэтническое) оно или нет, это совершенно другой вопрос. В принципе возможно и полиэтническое еврейское государство (есть же Америка, Канада, Швейцария, Австралия да мало ли чего еще — вплоть до Союза нерушимого); я его не хочу «в наших палестинах» и, честно говоря, не считаю реально возможным, но, повторяю, к идее сионизма — независимо от того, был Т. Герцель романтиком или не был — это отношения не имеет. Политика по определению не радикальна, с ней моему бедному экзистенциальному разуму делать нечего. Так что я бы эту тему (для нас с тобой, с твоего позволения) закрыл.

Что касается «жертвоприношения Авраама», то это просто поклёп, даже обсуждать не хочется. Поклеп на Бога: старик, выходит, не разобрался. Бог потребовал того, чего потребовал, и остался доволен. А Вайману мало: он не только больший католик, чем Папа, но и больший Бог, чем Яхве. Читал ли ты «Страх и трепет» Кьеркегора? Авраам представлен у Кьеркегора как герой высшей из возможных степеней — герой веры. А датчанин был едва ли не единственным глубоким мыслителем, знавшим толк в героизме: во всяком случае, Иисус его в этом плане не впечатлил.

Напоследок — пара цитат из «Комментариев» Адамовича; прочитал книгу «запоем», чего давно со мной не случалось. Привожу без комментариев. (1954) «Да, вспомнил Розанова: в сущности, жалкий писатель, непомерно сейчас раздуваемый, гений для разбитых душ, для растерянных, сбитых с толку людей, для всех тех, кто болен несварением духовного желудка, отказывающегося принимать твердую пищу, болтун, которого наши литературные неврастеники чуть ли не сравнивают с Паскалем, — и все-таки единственный русский подлинно христианский писатель по тону и интонации, т.е. по тому, что нельзя подделать».

Из «Оправдания черновиков» (в тех же «Комментариях») /кстати, idėefixe Адамовича: «черновики важнее текстов»/: «Розановщина… Пренебрежительное это словечко вырвалось у меня почти безотчетно. Конечно, он /Розанов/ был болтуном. Нельзя сравнивать его с Паскалем, как делали это неумеренные его поклонники. Не говоря уже о мощи разума, у Паскаля был дар молчания, остановки, оставшийся Розанову неведомым. Паскаль обрывает фразу, наполняя пустоту таинственным смыслом. Розанов говорит, говорит, пришептывает, подмигивает, ухмыляется, намекает, сам себе возражает — и случается, иногда недоумеваешь: только-то и всего, Василий Васильевич? Нельзя ли было бы покороче?

Порча стиля есть желание сделать его вполне свободным: никаких рамок, и ничем художник не ограничен. Всегда и везде это идет параллельно с назойливой выразительностью чувства и с затмением разума. Разум ведь на то и дан человеку, чтобы знать цену «рамкам»».

В заключение прошу прощения за мистификацию. Стишок якобы про Василь Васильича на самом деле звучит так: Девочка красивая // Лежит в кустах нагой. // Другой бы изнасиловал, // А я лишь пнул ногой. Так что Василия Васильевича я пнул по своей инициативе. А стихи — Олега Григорьева, ленинградского юродивого, «питерского Глазкова» (очень его люблю). Кстати (впрочем, ты, наверное, это знаешь), Олег Григорьев еще в 60-е годы изобрел жанр абсурдистского черного стишка (типа: Ехал мальчик на машине, // Весь размазанный по шине) который пышным цветом расцвел в 80-е. Вот образец такого стишка, написанного Григорьевым, кажется, в начале 60-х:

Я спросил электрика Петрова:

Для чего ты намотал на шею провод?

Ничего Петров не отвечает,

Только тихо ботами мотает.

Всегда твой

Матвей

 

18.5

Матвей, привет!

Да, общность «суб-этноса» подтверждаю. Как и его «эфемерность». И, соответственно, уникальность «экзистенциальной ситуации». Также не имею ничего против экзистенциальности твоего мышления. А вот насчет «радикальности», как основного отличия философского мышления от любого другого, то боюсь, что ты даже не заметил, как пытаясь уберечься от «главного врага радикальности и экзистенциальности», прямехонько зашел к нему в гости потолковать. Розанов — враг радикализма и экзистенциализма? Да он, можно сказать, отец русского экзистенциализма, в творчестве которого русский «апофеоз беспочвенности» (философской!) выразился с особой яркостью. Кто еще так безнадежно, скрупулезно и отчаянно гнался за «актуализацией» своего мышления, судорожно цепляясь за все мимолетное? А уж радикал был, а уж экстремист — просто ай-яй-яй! Христа дьяволом обозвал — и это не радикализм мышления? Да он брат твой, брат-экзистенциалист, может поэтому ты его так ненавидишь. И вообще, радикализм мышления хорош для литературы (кстати, должен сделать тебе комплимент, твое «письмо» от «радикализма» явно выигрывает, становится гораздо ярче и суггестивней).

Но если ты под «радикализмом» разумеешь стремление доводить мысль до конца, то ты выбрал неудачное слово. Опять же выбор по стилю литературный, а не философский (то есть главное «убедить», а не «доказать»). Назвал бы философию стремлением мыслить честно, бесстрашно. Но радикализм?

Мне кажется (попытка психоанализа!), что твое отторжение Розанова связано с тем, что ты все-таки, как и сам пишешь, склонен к строгости и ответственности в мышлении, но современная философия, тем более «экзистенциальная», отчаявшись в строгости, стала все больше похожей на литературу. Тот же Кьеркегор, тобой упомянутый, прямо рядил свои рассуждения в литературные наряды. Думаю, что Розанов, как и Шестов, одни из зачинателей такого рода философии в России. То есть ребята решили, что — только литература, другого места для мышления не остается. И вообще мне кажется, что экзистенциализм, в его литературных изводах, это декаданс философии, «красивый», как и всякий декаданс, когда мысль, вместо того, что бы отмеривать путь, начинает кружить-вытанцовывать, а потом и вообще смиряется с «жизнью в танце». Видимо, мышление дошло до границ языка и приходится создавать новый язык, то есть заниматься литературой…

Вчера были на церемонии присяги младшего сына, вручили ему Танах и автомат… А на толпу израильскую посмотришь: чего-чего, а строгости в поведении у них нет. Так может и в мышлении та же ситуация: энергии и изворотливости много, а порядка… Вот и Розанов отмечал близость с жидом, да и ты пишешь, что комфортно тебе с русскими «по жизни», как-никак, а «свои»…

Олег Григорьев мне очень понравился, замечательный. Я слышал о нем, но стихов не помню. А можно книжку достать?

Кстати, можешь (см. скрепку) развлечься злобной статейкой про книжку, на этот раз Топорова (похлеще Шамира). Интересно, что он нашел «неоднозначного» в моей половой жизни?

Всегда твой             

Наум

 

21.5.

Наум, привет!

…Перехожу к делам скорпионьим. Действительно, укусы плавно перешли в поцелуи: несмотря на кажущуюся «задиристость» твоего последнего письма, меня не оставляет чувство, что драка закончилась, а продолжается размахивание кулаками. Вся твоя аргументация основана на неправильном прочтении одной-двух моих фраз. Ты почему-то приписал мне странную мысль о том, что якобы, по моему мнению, Розанов — «враг радикализма и экзистенциализма». Интересно, где ты такое вычитал? Цитирую свое предыдущее письмо: «Меня „оберегать“ от Розанова не надо; мне надо суметь уберечься от благодушия по отношению к нему — от главного врага радикальности и экзистенциальности». Разве эти слова допускают хоть какой-нибудь намек на возможность столь превратного толкования? Перечитай, пожалуйста, приведенную фразу. Сказано: благодушие по отношению к Розанову — главный враг радикальности (если бы «радикальность» относилась к «Розанову», то надо было бы изменить падеж с родительного на дательный и сказать: «к нему — главному врагу радикальности»; но нам, конечно, не до падежей). В связи с этим я и молю бога уберечь меня от такого благодушия (от которого Вайман, к сожалению, не уберегся, в частности, в своем интервью и добавил свой голос к церковно-приходскому любительскому хору). Розанов — это сама экзистенциальность в непереваренном виде; поэтому, когда чувствуешь в себе оскудение злости, очень полезно прильнуть к этому зловонному, источающему миазмы источнику. Но задача (как я ее вижу) состоит не в чистом мазохизме, а в сублимации, возгонке индуцированных паров в нечто идеальное — в эйдетические структуры, пригодные для того, чтобы их созерцали ангелы. Может, в истоках была и истерика, и мало ли чего (Когда б вы знали, // Из какого сора…), но я разделяю экзистенциальность как исток — и эйдетичность как результат. В этом смысле (в «ответственных текстах») я экзистенциалист только по проблематике, но не по методу и результатам (хотя, конечно, не мне об этом судить). И я не «отрицаю» Розанова (что за глупость!), тем более не отрицаю в нем наличия густой (густопсовой), хотя и непереработанной экзистенциальности. Я говорю только, что надо уметь правильно обращаться со всем этим хозяйством, ибо апологеты Розанова, культивирующие по отношению к этому гаду благоговение, приличествующее «нормальным» классикам, теряют единственно ценное, что есть в этой скотине — как раз провоцирующую радикальность и экзистенциальность, присущие этой талантливой мрази.

Твое понимание «радикальности» — из той же оперы; она ассоциируется у тебя исключительно с политической сферой, а я ориентируюсь на другие «маяки». Процитирую «брата Эдмунда» — по-видимому, «главного» из мыслителей нового времени: «Философия по своей сущности есть наука об истинных началах, об истоках, о „корнях всего“ /выражение Эмпедокла/. Наука о радикальном должна быть радикальна». (Гуссерль Э. Философия как строгая наука. С. 55). Заметь, что, как явствует уже из названия книги Гуссерля, для него, в отличие от тебя, радикальность и точность — вовсе не антонимы («Мышление, не поступайся ширью, // Храни живую точность, точность тайн»). Просто он нашел подход к «другой» — не математической и даже не понятийной, а «эйдетической» — точности (Аверинцев называет ее «инонаучностью»). В этом, собственно, и состоит заслуга Гуссерля: после него уже нельзя мыслить в рамках оппозиции экзистенциальность/точность, не рискуя показаться провинциалом. Философское мышление радикально, потому что оно распространяет проблематичность на самое себя (и это степень радикальности, не снившаяся политическим радикалам, опирающимся как раз на догматизм в мышлении). А вот как «живет и побеждает» идея радикальности в нынешней философской мысли. Процитирую очень интересного современного философа Анатолия Ахутина (он из достойной компании Библера-Бибихина): «Осмелюсь допустить, что современная ситуация может быть охарактеризована как философская ситуация по преимуществу, и требуется, призывается ею философ. Не сочинитель очередной спасительной доктрины, а тот, кто способен к самому делу философии, к вниманию и вопрошанию, радикальность которого соответствует радикальности назревающего недоумения. И если умственная лень или тяга к духовному комфорту не соблазнят его какой-нибудь соблазнительной доктриной или необязательным остроумием, если он в состоянии не только выдерживать напряжение радикальной озадаченности, но и содержательно осмысливать, развертывать и углублять эту озадаченность — т.е. радикально мыслить, — он уже увлекся тем делом, которым — рискну утверждать — искони занималась философия» (Ахутин А. Тяжба о бытии. С. 22—23). И еще цитата: «То, чем занимается философское мышление, — спорное; то, чем занимается радикальное мышление, т.е. философия, есть само спорное. Не в том дело, что то, чем занимается философия, все еще спорно, а в том, что то, чем занимается философия, спорно само по себе» (Там же, с. 70).

Боюсь, что и наша «тяжба о дисциплине» также основана на недоразумении. Я напираю на «дисциплину» ситуативно, в противовес произволу «самовыражения». Если же сосредоточиться на самой «творческой дисциплине», то твое понимание нисколько не расходится с моим: то, что ты написал о «великом эксперименте» (опытная проверка: приведет ли спонтанная искренность volens-nolens к «следованию архетипам»? ), не вызывает у меня возражений. Я думаю, ты тем самым вполне объективно (как ни странно, более объективно, чем профессиональные критики) оценил «подлинный» смысл своего Текста. Что свидетельствует, кроме всего прочего, об абсолютной профнепригодности «критиков» типа Виктора Топорова. Тут своя ирония: ты «получил под дых» от выкормыша своего же кумира Василь Васильича. Но к чести Розанова нужно сказать, что нынешние антисемиты (а рецензия Топорова — откровенно антисемитский текст) утратили все «высокие» составляющие (как-то: религиозное, философское и т.п.) и остались при чистой зоологии («этнопсихология», прошу прощения за возникающие обертоны). Никаких красот стиля (ты правильно отметил языковую неряшливость в употреблении слова «неоднозначный», но таких примеров можно привести из этой относительно короткой статьи десятки) я в этом «переводчике Бенна» тоже не нахожу (ты слишком снисходителен по отношению к этой козявке); вижу только хамоватое невежество вкупе с гебешными навыками. Не забыл «просигнализировать» властям, что р-русские книги за бесценок утекают к жидам; а зачем они здесь, если такие говнюки-якобы-критики даже не знают своих непосредственных предшественников («у какого-то Виктора Исааковича» — он даже не узнал Камянова, замечательного литературного критика!) и думает, что журнал «Начала» (одно из лучших у нас философских изданий) выходит в Израиле? И совершенно параноидальный эгоцентризм: человек уверен, что ему подсунули роман Ваймана исключительно для того, чтобы таким косвенным путем намекнуть, что автобиографическая проза самого Топорова (видимо, «Записки скандалиста») — говно. Просто всемирный заговор сионистов какой-то! Какие уж там архетипы! Хотя, конечно, на остро поставленный Топоровым вопрос: зачем нормальным евреям писать по-русски? — ответа нет (я, по крайней мере, его не нахожу). Но возвращаюсь к дисциплине. Сергей Хоружий (дальше пойдет скрытая реклама) в своей последней книге описывает практику «отсечения своей воли» у монахов исихастского склада: «Аскеты проповедуют послушание, а не распинаются о свободе, однако именно начало духовной свободы прочно принадлежат к истокам и основаниям подвига. Умное делание всецело держится на решениях и ответственности самого подвижника. „Отсечение своей воли“, что входит в эту работу, требует подчиняться и вверяться не внешнему авторитету или формальной власти, а только лишь воле Божией — в кою входят через слушание-послушание Традиции. В полном согласии с этой аскетической икономией, „заволжцы“ /речь идет о „заволжских старцах“, последователей Нила Сорского/ остаются равнодушными к внешней дисциплине, хотя именно послушание является для них основной заповедью и задачей» (Сергей Хоружий. О старом и новом. С. 223). Конечно, стратегия спасения (и, соответственно, сотериологические архетипы) аскета и художника в корне различны, но есть и нечто общее; поэтому их сопоставление могло бы дать очень интересные результаты, которых Хоружий, имеющий (при большом уме и основательной образованности) совершенно превратное теоретическое представление о художестве, получить не может.

Всегда твой

Матвей

 

Комментировать Всего 27 комментариев

Насчет "самовыражения" я на стороне Матвея.

И еще очень мне по душе его понимание Гуссерлевой феноменологии - примерно так и я ее понимаю, только не сумел это выразить со столь кристальной ясностью.

Что говорить: ума - палата. Но насчет "самовыражения" все же не ясно. Я понимаю, почему ты, Боря, и Матвей "против", понимаю, что смущает. Но все ж по сути: разве не себя мы хотим "продолжить" в произведении, разве не в этом  "интенция"? Недавно прочитал (забыл, то ли у Франка, то ли у Хайдеггера), что искусство - такой дополнительный орган человека. Другое дело, какой материал мы берем для этого, и если берем язык, то, как самостоятельная стихия, не диктует ли он нам свои пути? Пусть так, но эта "диктовка" все же в противоборстве и синтезе с нашей интенций "выразить себя". Опять же "познай самого себя"...

"На входе" в творчество хотеть можно чего угодно. Но если в процессе оного "предметом" твоего хотения не становится  полноценная жизнь самого произведения как автономного (в отношении к тебе) субъекта, едва ли твой труд будет успешным. Формула "познай самого себя" тоже сомнительна. Потому как после завершения работы ты уже не тот, каким был до.  

Мне кажется, что соединение стихии Я и стихии языка в произведении (если говорить о литературе) сложнее, чем та схема, которую ты рисуешь: на входе "что угодно", а внутри "забота о полноценной жизни произведения". Все-таки "на входе" не просто некий "энергетический выброс", а и желание понять себя, время, мир. И это сталкивается сплавляется с языком, который тоже есть стремление понять историю и мир (как время-историю), т. е. с языком, как культурой. В общем, без "самовыражения" никуда. 

На мой взгляд «самовыражение« неизбежно, поэтому не может быть предметом собственного интереса художника. Самовыражение - неизбежный побочный  продует любой творческой деятельности 

Эту реплику поддерживают: Борис Цейтлин

Неизбежный - да, но я бы не назвал его побочным. Для автора он таки центральный. А для читателя-зрителя именно индивидуально окрашенное произведение (не это ли самовыражение?) особенно интересно. Человеку интересен жругой живой человек. Конечно, и "концепции" о человеке интересны, но по-другому, они не задевают, задевает "ток крови" живого человека. Так мне кажется. В музыке это еще более ярко, чем в литературе.

я имел ввиду именно автора , в том числе, разумеется , композитора. В музыке надличное , стихийное, архетипическое, сильнее самовыражения. Только что в другом блоге Боря Цейтлин процитировал Юнга: «"Любое отношение к архетипу, переживаемое или просто именуемое, "задевает" нас; оно действенно потому, что пробуждает в нас голос более громкий, чем наш собственный. Говорящий праобразами говорит как бы тысячью голосов, он пленяет и покоряет, он поднимает описываемое им из однократности и временности в сферу вечносущего, он возвышает личную судьбу до судьбы человечества и таким путем высвобождает в нас все те спасительные силы, что извечно помогали человечеству избавляться от любых опасностей и превозмогать даже самую долгую ночь.       Такова тайна воздействия искусства. Творческий процесс, насколько мы вообще в состоянии проследить его, складывается из бессознательного одухотворения архетипа, из его развертывания и пластического оформления вплоть до завершенности произведения искусства. Художественное развертывание праобраза есть в определенном смысле его перевод на язык современности, после чего каждый получает возможность, так сказать, снова обрести доступ к глубочайшим источникам жизни, которые иначе остались бы для него за семью замками". 

Должен от себя  сказать, что я отчетливо ощущал все это в процеесе сочинения музыки с самой юности 

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров, Борис Цейтлин

Готов согласиться, что архетипы "поднимают", "избавляют" и вообще,  в них все дело. Искусство есть - освобождение архетипов. Но путь к ним, их "открытие" - индивидуально, читатель-слушатель-зритель воспринимает их через призму "личного спасения" (избавления) автора, его индивидаульно открытия архетипа, для себя и "зрителя". Так мне кажется. Должно быть взаимодействие автора и архетипа, иначе можно и статью прочитать об архетипах, она вряд ли "спасет". 

Конечно, но «самовыражение» здесь все равно только неизбежное следствие, как отпечатки пальцев, Наум 

Эту реплику поддерживают: Борис Цейтлин

Пусть так. Важно, что оно - часть процесса и часть результата.

Ага, ведь и зверь своими следами самовыражается. Однако по лесу (саванне, степи) он ходит не затем, чтобы наследить.

Я не понял Вашего примера со зверем. Ваша идея (Вы ее неоднократно излагали), что "язык" ведет поэта, а не поэт "сочиняет" (в том случае, если выходит что-то "путное") мне кажется неверной. То есть неверно исключать "мотивировки" автора-творца. Все-таки творчество (в наше время) акт индивидуальный. А значит, он есть проявление индивидуальности, иначе говоря, самовыражение.

Подобно зверю, писатель самовыражается, как верно Миша заметил, непроизвольно. А что происходит помимо твоей воли, то незачем (избыточно) ставить целью. Когда мы беседуем по скайпу, Вы ведь не заботитесь о том, чтобы по голосу я Вас узнал. 

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев, Алексей Буров

Любое целеполагание в "художестве" уводит жизнь в дидактику. Но я не говорю о цели самовыразиться. Я говорю именно о непосредственном сапмовыражении, пусть "зверином", да, как голос. И этот голос ведет. Это внутренний голос. "Мы только с голоса поймем..."

Эту реплику поддерживают: Борис Цейтлин

«Познай себя как способного к радикальному самоизменению».

Именно так, если присмотреться, понимается философское самопознание с момента его зарождения в античности 

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров, Борис Цейтлин

Ну, в общем, да, так. Нет возражений.

Наум, спасибо, сильный диалог 

Спасибо, Михаил, я рад, что тебе было интересно.

Борис Цейтлин Комментарий удален автором

Переписка с Матвеем вообще самое в его книге интересное (разумеется, для меня).

Ну, если хоть часть книги для такого ценителя интересна - даену, как говорят евреи на Пасху (нам достаточно). Но мне кажется, что самое интеерсное - линия любви. В общем-то это роман о любви. Хотя не все это так видят.

При чтении первых двух эпистол возникло ощущение, что некто (Розанов?) сам с собою противоборствует. Потом, когда уже после драки махали кулаками (любя друг друга), это впечатление пропало. Но кажется, такое впечатление неизбежно при любом разговоре оппонентов, хорошо знающих Розанова, - и это, конечно же, обусловлено свойствами самого В.В. и в этом же его значение как литератора. Спасибо за удовольствие.

Эту реплику поддерживают: Владимир Генин, Михаил Аркадьев, Борис Цейтлин

Спасибо, дорогой Виктор. Я рад, что было интересно.

Да, очень сильный диалог. Все время ощущение диалога Ивана с Чортом, причем непонятно, кто и вас Чорт. 

Вождь говорил: оба хуже. Но я бы сказал: две чертяки (ласково). 

Я рад, что разговор показался Вам интересным!

Я хотел этим сказать, что письма вполне могли бы принадлежать одному человеку.

На самом деле, для меня первые три - письмо, ответ и ответ на ответ - представляют собой самодостаточный треугольник, и после ответа на ответ мы снова оказываеся в точке начала, так что возможно было бы читать эту сказку про поповскую собаку бесконечно и с ускорением, пока Россия и Израиль со своими русскими и евреями не сольются в портрет Розанова...

Эту реплику поддерживают: Наум Вайман

Да, Вы правы, разговор идет по кругу (с добавками). Но это обычный сценарий разговоров на "серьезные" темы. Но мне особенно важно, что по-Вашему "письма могли бы принадлежать одному человеку". Это "намек" на литературность текста, что не может меня не радовать, поскольку это "роман".

Эту реплику поддерживают: Владимир Генин

Почитываю сейчас Хайдеггера, и хочу привести его рассуждения о языке, которые уместны для нашего разговора, и поразительно напоминают рассуждения Мандельштама на эту тему, буквально дословно...

Язык есть то, в чём бытие являет себя человеку, становясь доступным его сознанию. 

Истина не есть нечто раз и навсегда данное, исчерпанное в своей определённости. Она представляет собой скорее постоянный переход тайного в явное. Истина всегда является. Но таким способом открывается людям само бытие. Действительно, понятия истины и бытия для Хайдеггера нераздельны. 

«Бытие, высветляясь, просит слова. Оно, - пишет мыслитель, - говорит за себя. Давая о себе знать, оно в свою очередь позволяет сказаться экзистирующей мысли, дающей ему слово. Слово тем самым выступает в просвет бытия» [3, с. 219]. Замечу, что последнее сочетание - «просвет бытия» - служит у философа синонимом человека и его мира - т.е. прежде всего сферы культурных смыслов [3, с. 212].

Найти и дать такое слово, которое было бы адекватным являющейся истине, - дело великой важности, на которое способны немногие. Лишь немногие способны на то, чтобы вполне исполнять главное предназначение человека - пребывать в просвете разверзающегося бытия. И вот мы подошли к заключительной формуле первого пути: язык есть творение, в котором посредством человеческой мысли вершится самораскрытие бытия. Подобно дому, он создаётся людьми из не созданного ими «материала».

Созидая язык, бытие является в нём как интеллигибельное, потенциально осмысленное. И поскольку эта потенция осуществляется духовным усилием людей, постольку существует человеческий мир - мир культуры. «Только там, где есть речь, там есть мир», - подчёркивает философ, перекликаясь со своим ровесником Витгенштейном1 [5, с. 40].

«Язык их (древних греков) - построяемый дом наличного присутствия всего присутствующего - ждал их, дабы им жить и строить в нём» [9, с. 293].

В качестве исходной человеческой обязанности философ постулирует вслушивание в бытие, говорящее нам своей тишиной. «Звон тиши» - так, загадочно-парадоксально, мыслитель именует образ, которым бытие проговаривает себя в мире.

«Язык, - пишет Хайдеггер, - есть язык бытия» [3, с. 220]. Из этого следует, что его сущность есть звон тиши [10, с. 9]

Переставая ответствовать зову бытия, речь становится неподлинной. Вместо существенного, она воплощает случайное, путаное, обыденное. Опасность такого заслона усугубляется угрозой неразличения: с притуплением слуха к бытию люди теряют умение отличать существенное от случайного и запутываются в слухах, кривотолках и лжи 

поэтов и мыслителей он называет «хранителями жилища языка»: «Их стража - осуществление открытости бытия, насколько они дают ей слово в речи, тем сохраняя её в языке». суть их миссии совпадает с общим предназначением человека, служащего - т.е. должного служить, по слову Хайдеггера, «пастухом бытия». Но так как большинство людей не соответствуют своему призванию, только благодаря духовным усилиям поэтов и мыслителей язык остаётся домом бытия, а потому и жилищем - именно родным, надёжным жилищем, а не психоневрологическим диспансером - для человека. С тех пор как поэтичность выветрилась из народной жизни, поэты и мыслители остаются последними особо призванными зиждителями языка. любой человек может стать в положение ответствующего бытию. И напротив, мыслители и поэты ничем не отличаются от прочих смертных, пока, выражаясь словами Пушкина, Аполлон не требует их к священной жертве. Созидая язык в своём творчестве, творцы сохраняют его от уклонения в беспочвенность и разрыва с онтологическими корнями.

Эту реплику поддерживают: Борис Цейтлин