Все записи
10:50  /  24.01.21

918просмотров

Россия, сто лет тому назад, безумный шофер...

+T -
Поделиться:

«Мы выехали из Москвы в двенадцать часов ночи и, преисполненные глубокого доверия к везущей нас машине, заснули. Когда мы проснулись — от поезда нашего остались одни развалины. Обломки разбитых вагонов, из коих один был перевернут вверх дном, локомотив, свалившийся с откоса, десять раненных и двое умирающих, — вот та страшная картина, которая предстала перед нами. Подробностей описывать не стану. Но причины крушения преисполнены глубокого значения. Во-первых, нас вез допотопной конструкции товарный паровоз без тормоза Вестингауза. Паровоз этого типа был, конечно, когда-то изобретен на “гнилом Западе”, но там он уже давно вышел из употребления. В гору эта слабая машина еле поднимает; зато под уклон она обладает способностью мчаться с невероятной быстротою навстречу верной гибели. При этом на быстром ходу она страшно качает и прыгает, раздвигает рельсы и разрушает своею тяжестью тот путь, которым она едет. А путь наш представлял из себя опять-таки знакомую нам переходную стадию недоделанной реформы. Вместо гнилых шпал, железнодорожное начальство кое-где только-только положило свежие, но при этом только что настланный новый путь ещё не успел дать осадка, а потому оказался крайне непрочным. Благодаря обычной у нас начальственной предусмотрительности, машинист, по-видимому, не был предупрежден, что в таких местах нужно замедлять движение; поэтому он шёл полным ходом. Жертв оказалось сравнительно мало благодаря довольно обычному у нас явлению: сон до некоторой степени заменил пассажирам отсутствующие гарантии личной безопасности. Мы, спавшие, спаслись именно оттого, что не сопротивлялись и не делали противоречащих курсу поезда движений. Погибли только те, кто бодрствовал — проводник нашего вагона, потому что во время катастрофы он работал на площадке; он был раздавлен другим вагоном, который врезался в наш. Другая жертва ещё типичнее. То был священник, который готовился выйти на соседней станции и потому так же находился на площадке вагона. Он раньше других понял, куда влечет его поезд, пытался выпрыгнуть — и был раздавлен. Он погиб оттого, что возмутился против своего жребия и пытался бороться за свое существование в минуту, когда эта одинокая борьба с бессмысленным механизмом была гибельной. Само собою разумеется, что после крушения мы уже проснулись окончательно. И тут мы пережили всё то, что обыкновенно переживает русская публика, когда она решается, наконец, бодрствовать. Когда мы рассмотрели, как следует, наш разрушенный и увязший в трясине поезд, — переход от беспечности и доверчивого сна к безусловному и крайнему недоверию был необычайно резок. Недоверие наше было так сильно, что дама с маленьким ребенком не решалась даже укрыться от болотных миазмов и сырости в уцелевшем и совершенно невредимом вагоне. 44 Начался период негодования, осуждения и критики. Говорили о хищениях, злоупотреблениях и “преступном бездействии”. Кто-то кричал, что следует повесить всю железнодорожную администрацию. Не было недостатка и в протестующем студенте: он бесплодно пререкался с начальником станции, явно преувеличивая значение и ответственность этого подчиненного органа власти. Все мы начали единодушно громко требовать и заявлять о наших правах. Все с крайним нетерпением ожидали нового поезда, который повезет нас далее. Но железнодорожное начальство пребывало в состоянии испуга и растерянности, приказания свыше медлили; поэтому период ожиданий, как водится, оказался чрезвычайно долгим. Часов шесть мы сидели сначала в трясине поля, а потом на жалкой промежуточной станции. Наконец, вожделенный поезд явился. Но, о ужас! В этот раз локомотив был ещё более символическим, чем первый, и казался каким-то издевательством над нами. Он вез нас задним ходом. На маленькой станции оказалось невозможным его повернуть; поэтому, двигая нас вперед, он вместе с тем пятился раком. Такая двойственность в движениях, конечно, не могла нас успокоить. Встревоженная публика пыталась, хоть и тщетно, применить начало общественного контроля, — ей отвечали, что все зависит от распоряжений высшего начальства. Наконец, мы, голодные и усталые, кое-как черепашьим шагом доехали до большой станции. Тут после долгой остановки наш локомотив, наконец, повернули; и он повез нас далее совсем хорошо. Не всякому из читателей приходилось переживать подобные железнодорожные передряги. Но кому из нас не близки эти три стадии происшествия: локомотив, влекущий тебя к гибели, локомотив пятящийся и, наконец, локомотив, соответствующий ожиданиям? Ведь повезут же нас когда-нибудь, наконец, как следует? Из всего этого можно сделать следующие выводы. Во-первых, у нас безусловно нельзя полагаться на везущую нас машину. Доверия заслуживает только паровоз, выписанный из Англии, а ни в коем случае не домашний; образцы из прошлого нашей истории решительно не годятся для реорганизации нашего железнодорожного дела. Во-вторых, о необходимости общественного контроля следует думать не после катастрофы, а гораздо раньше — до отхода поезда. В-третьих, хотя он иногда и спасает, все-таки он не может заменить выработанных западно-европейской жизнью действительных гарантий личной безопасности: только благода- 45 ря счастливой случайности мы не проснулись на лоне Авраамовом. Наконец, сон в подобных случаях эгоистичен: ибо он спасает только тех, кто спит, и губит тех, кто бодрствует над спящими. Как после этого не понять происхождения эзопова языка в нашей литературе? Можно ли удивляться тому, что наша печать полна притчами, когда вся наша жизнь есть притча во языцех». (Кн. Евгений Трубецкой. Поучительная катастрофа (К вопросу о происхождении эзопова языка) // Сын Отечества. СПб. № 89. 31 мая (13 июня) 1905 года. С. 1.)

«Вы несетесь на автомобиле по крутой узкой дороге; один неверный шаг — и вы безвозвратно погибли. В автомобиле — близкие люди, родная мать ваша. И вдруг вы видите, что ваш шофер править не может; потому ли, что он вообще не владеет машиной на спусках или он устал и уже не понимает, что делает, но он ведет к гибели и вас, и себя, и если продолжать ехать, как он, перед вами — неизбежная гибель. К счастью, в автомобиле есть люди, которые умеют править машиной; им надо поскорее взяться за руль. Но задача пересесть на полном ходу нелегка и опасна; одна секунда без управления — и автомобиль будет в пропасти. Однако выбора нет — и вы идете на это. Но сам шофер не идет. Оттого ли, что он ослеп и не видит, что он слаб и не соображает, из профессионального самолюбия или упрямства, но он цепко ухватился за руль и никого не пускает. Что делать в такие минуты? Заставить его насильно уступить свое место? Но это хорошо на мирной телеге или в обычное время на тихом ходу, на равнине; тогда это может оказаться спасением. Но можно ли делать это на бешеном спуске, по горной дороге? Как бы вы ни были и ловки, и сильны, в его руках фактически руль, он машиной сейчас управляет, и один неверный поворот или неловкое движение этой руки — и машина погибла. Вы знаете это, но и он тоже знает. И он смеется над вашей тревогой и вашим бессилием: “Не посмеете тронуть!” Он прав: вы не посмеете тронуть… Более того, вы постараетесь ему не мешать, будете даже помогать советом, указанием, действием. Вы будете правы — так и нужно сделать. Но что будете вы испытывать при мысли, что ваша сдержанность может все-таки не привести ни к чему, что даже и с вашей помощью шофер не управится, что будете вы переживать, если ваша мать при виде опасности будет просить вас о помощи и, не понимая вашего поведения, обвинять вас за бездействие и равнодушие?» (Василий Маклаков. Трагическое положение. Безумный шофёр // Русские Ведомости. № 221. 27 сентября 1915 года.)

Комментировать Всего 3 комментария
Представьте повозку, несущуюся по бездорожью...

"Тройка полураспряженных лошадей тащит ее в разные стороны, и всем этим управляет пьяный кучер. Вы лежите в этой повозке со связанными руками и ногами, с заклеенным ртом, и еще умудряетесь спать при этом. Так вот, повозка — это наше тело, лошади — это наши мысли, кучер — это наши чувства. Ваша задача — не просто проснуться и сказать: «Я все знаю». ... И затем ехать по этой дороге, никуда не отклоняясь и умело управляя всем этим с большой любовью к окружающему миру и к людям». (Георгий Иванович Гурджиев)

Примерно тогда же...

Эту реплику поддерживают: Наум Вайман

Гурджиев - это отдельная песня...

Безусловно

Но метафоричность - та же.