Все записи
17:47  /  4.08.17

906просмотров

“Рабы - не мы.“

+T -
Поделиться:

Владимир и Юджин Кернерман  

           “Рабы – не мы “ 

Сценарий звуковой книги

Адаптация романа Ицхак Башевис Зингер “РАБ“    

Перевод  Рахили Баумволь.   

 

«Нет повести печальнее на свете,  

чем повесть о Ромео и Джульете.»                                                                                

                                       В. Шекспир.        

К читателю. 

Уважаемые читатели, разрешите нам далее называть вас, дорогие читатели. Действительно дорогие, если вы решили вместе с нами  окунуться в горячий поток человеческой любви, страдания, терпения и надежды – общечеловеческий поток жизни, которым Ицхак Зингер связал прошлое с настоящим. Если это так, то вашему вниманию предлагается музыкально-сценическая адаптацию романа «РАБ» классика еврейской прозы, лауреата Нобелевской премии Ицхака Башевиса Зингера. Автор рисует захватывающую ум и душу картину человеческой любви и страданий на фоне трагедии  еврейской нации в раздираемой войнами и погромами Польши 17-го века. Этот бестсселлер мировой литературы, впервые опубликованный в 1961г. на идиш, относительно малоизвестен русскочитающей публике.  Его перевод на русский вышел в свет в 2006 г. тиражом всего лишь 10000 экз.  Актуальность такой публикации может быть прослежена в двух сферах нашей жизни – личной и общественной.  Известна расхожая фраза: « С моим-то еврейским счастьем!..».  Уж так устроено наше мыщление, что при каждом «удобном» случае негативные мысли подавляют наш мозг, разрушают нервную систему обидой за нашу долю, а сердце – горечью за обрушившиеся на нас страдания.  В этой связи, возможно, что история любви и страданий еврея-учителя Якова и польской крестьянки Ванды поможет нам всем оценить наши страдания в ретроспективе страданий предшествующих поколений.                                                      

В общественном плане, вы можете сравнить картины геноцида и антисемитизма Европы 17-го и 21-го веков. Мало что изменилось в этом мире. Достаточно упомянуть инсинуацию центральной шведской газеты о том, что подразделения Армии обороны Израиля отстреливают палестинцев, чтобы использовать их органы.  Чем это обвинение отличается от средневековых обвинений евреев в ритуале добавления христианской крови в моцу?  Неповторимое по художественному мастерству и драматизму описание страданий нации, обвиняемой в тех же «грехах», что и 500 лет назад, несомненно актуально в условиях растущего Европейского и мирового антисемитизма и ненависти к Израилю.      Чтобы ознакомить массового читателя с этим шедевром еврейской прозы, мы решили радикально сократить (до 38 стр. машинописного текста)обьём романа, придать больший динамизм его действию при бережном сохранении духа и буквы оригинала. Это потребовало прибегнуть к лаконичной форме сценария. Она, в свою очередь предположила окончание повествования возвращением главного героя к его исходной точке. Эта же форма потребовала заменить прошедшее время повестовования на настоящее при минимальном изменении текста русского перевода оригинала. Этот и другой цитируемый текст в предлагаемой переработке отделяется кавычками и “курсивом“ от связующего и направляющего текста сценария.

Разрешите также подчеркнуть две специфические особенности музыкально-сценарного изложения романа И.Б.Зингера. Во-первых, мы надеемся, что описания событий романа в настоящем времени сделает его восприятие более действенным, активным и выпуклым. Во-вторых, ссылки жирным шрифтом в тексте на его музыкальное  сопровождение призваны сыграть особую роль в этом сценарии.  В этой связи, разрешите порекомендовать страничку Интернета «www.youTube.com.»  Введите, при возможности, в строку «Search» фразу «Max Bruch. First Violin Concerto in G minor op.26 Joshua Bell, violin».  Поверьте, что вас ждут почти 9 минут наслаждения чарующим голосом скрипки, именно голосом, поющем о вечной и негасимой любви, о страдании человека и народа... Теперь, когда вы дойдёте в тексте до очередной ссылки на эту музыку, её звучание - начало и конец, взлёт и падение - погрузит вас в глубины  человеческих душ и сочувствующей им природы. Увы,  природа – лишь часть окружающей человека реальности, которая отнюдь не всегда ему сочувствует. В  нашем, “безумном,безумном,безумном“ мире, дорогие читатели, это известно всем. Как уже упоминалось, это было хорошо известно и 500 лет назад.                                                 Позвольте, однако, представить вам общечеловеческий, исторический фон описания неиссякаемой любви двух героев романа И. Зингера.

Манифест Хмельницкого призывал к уничтожению поляков и евреев. Против евреев в манифестах выдвигались развернутые обвинения. Не только социальное противостояние и религиозная рознь, но и личные счеты Хмельницкого, стоявшего во главе большого восстания, трагически отразились на судьбе украинского еврейства, которое подверглось массовому истреблению. Восстание сопровождалось изощренными жестокостями по отношению к жителям захваченных городов. Особую ненависть повстанцев вызывали католические священники, монахи и евреи, которых обычно истребляли поголовно.

Самое ужасное остервенение проявлял народ к евреям: они осуждены были на конечное истребление, всякая жалость к ним считалась изменой. Свитки Закона были извлекаемы из синагог: казаки плясали на них и пили водку, потом клали на них евреев и резали без милосердия». Катастрофу, пережитую евреями в период восстания Хмельницкого, сравнивали с третьим разрушением Храма. Тысячи еврейских семей из сел и местечек искали спасение от казаков Хмельницкого в укрепленных городах. Однако города стали местом их массовой гибели. 

В ходе войны особый резонанс в еврейском мире вызвало истребление евреев Немирова и Тульчина (июнь 1648 г.). В Тульчине поляки в обмен на сохранение собственных жизней выдали евреев казакам, но это их не спасло. Казаки зарубили евреев, а потом покончили с поляками. Тернополь вообще отказался впустить евреев.“

Еврейский летописец Натан Ганновер свидетельствует: «С одних казаки сдирали кожу заживо, а тело кидали собакам; другим наносили тяжелые раны, но не добивали, а бросали их на улицу, чтобы медленно умирали; многих же закапывали живьем. Грудных младенцев резали на руках матерей, а многих рубили на куски, как рыбу. Беременным женщинам распарывали животы, вынимали плод и хлестали им по лицу матери, а иным в распоротый живот зашивали живую кошку и обрубали несчастным руки, чтобы они не могли вытащить кошку. Иных детей прокалывали пикой, жарили на огне и подносили матерям, чтобы они отведали их мяса. Иногда сваливали кучи еврейских детей и делали из них переправы через речки…»

Продолжим цитировать:

Современные историки ставят под сомнение некоторые аспекты хроники Ганновера, как и любой хроники той эпохи; однако реальность указанных событий возражений не вызывает.

Особо лютая резня произошла в Немировской крепости. Казаки, зная, что Немиров хорошо укреплен, прибегли к хитрости. Они подошли к Немирову, переодевшись поляками и с польскими знаменами. Евреи, думая, что это к ним на помощь подошло польское войско, открыли ворота. Около 6000 евреев погибли в Немирове. 20 сивана – день Немировской резни был определен днем ежегодного поста и молитвы.Архиепископ Тульчинский и Брацлавский Ионафан обвинил казацкое войско Богдана Хмельницкого в этнических чистках и преднамеренном убийстве 300 тысяч евреев на Правобережье Украины.

Многие были пленены и проданы в рабство крымским татарам. В конце 1648 г. число полоненных было столь большим, что неслыханно упали цены: татары меняли шляхтича на коня, а еврея - на щепотку табака. Второй раз цены на рабов упали осенью 1654 г. по весну 1655 года. XVII столетие было временем страшных испытаний и потрясений для еврейского народа.

Ну,  хватит горьких слов и объяснений - читайте, слушайте и представляйте, дорогие читатели, события тех далёких дней, которые могут  оказаться столь близкими. Пусть эта история любви и страданий  умиротворит вашу душу светлой печалью и питает Ваш ум негаснущей надеждой на лучшее.  Ведь это то, чем жил поддерживал свою жизнь и любовь главный герой И.Б. Зингера - Реб, а не Раб - меламед Яков. Мы – не рабы!                           *

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ВАНДА*                                                                                                                   1. Польша конца 17-го века. Кладбище еврейского местечка Пилица.  Погожий день конца лета.    “Высокий еврей с седой бородой, в белом халате, белом колпаке, в сандалиях на босу ногу и сумкой за  спиной  бродит среди могил, посохом раздвигает бурьян, вглядывается, наклоняется словно принюхивается к земле. Странник похож на нищего, но явно пришлого, а не из  здешних  мест: чресла его  были опоясаны не  веревкой, а широким кушаком, как это принято у посланцев земли израильской.  

- Кого вы здесь ищете? Я тут могильщик. 

- Вот как? Здесь когда-то  была могила  женщины, принявшей еврейство, - Сарры, дочери Авраама, праотца нашего. Ее похоронили в отдалении. Но я вижу, что кладбище расширилось.

- Обращенная в еврейство? Здесь у нее был надгробный камень?

- Нет, дощечка.

- Когда это было?

- Двадцать лет тому назад.

- Я тут всего шесть лет. Кем она вам приходилась? Родственницей?

- Это моя жена.

- Не знаю.  Все заросло  лебедой. Недавно еще кусок поля  забрали  под кладбище. Весь город постился...

2. В гаснущих лучах августовского солнца отдаляется кладбище, сторожка могильщика. Сумерки сопровождают пришельца по пыльным улочкам городка, вводят в Пилицкую синагогу.  В подсвечнике  мерцает  единственная поминальная  свеча. Над столиком возвышаются  полки с  книгами. Странник достает книгу, одну, другую, читает чуть раскачиваясь...                                                         

Под вечер собирается народ, приветствует странника:

- Откуда вы?

- Я приехал из Эрец-Исроэл, но когда-то я жил здесь в Польше.

- А как вас зовут?

- Яков.  Меня называли Яковом-меламедом или Яковом-мужем немой Сарры.

- А кто у вас в Эрец-Исроел?

- Мой сын, Бениамин-Элиэзер и трое внуков.  Мой сын – глава ешивы в Цфате.

- Так зачем вы, реб Яков, вернулись в Польшу?

- Чтобы забрать останки моей жены Сарры, дочери Авраама, праотца нашего,которая приняла еврейство.

- Разве в Польше разрешалось переходить в еврейство?

- У нее была еврейская душа, она была истая праведница.

Чей-то голос наконец прерывает напряжённое молчание:

- Праведница?! Но как это всё случилось?

- Это началось почти 30 лет тому назад, когда банды Украинского гетмана Хмельницкого ворвались в Юзефов, где я учил мальчиков Торе, где жила моя жена Зелда-Лея с тремя детками и все мои родственники... 

3. Отдаленное зарево пожаров. Приближаясь, оно выпячивает мечущиеся силуэты людей с развевающимися фалдами одежд и других людей в раздувающихся на ветру шароварах и с саблями в руках. Все ближе картина смертельной оргии... Мать забрасывает детей на чердак убогой хатёнки...Свора насилующих её гайдамаков... Крики:

- Вспори её поганое брюхо...

Пронзительный визг собаки, попавшей под сапог насильника.

- Ах ты, жидовская тварь! А ну-ка лезь в брюхо своей хозяйки.

Эхом отзывается собачий вой...Подпёртая колом дверь пылающей хаты. Крики запертых, сгорающих заживо людей... Сабли рубят руки тех, кто пытается выбраться через окна...Корчится в судорогах тело посаженного на кол человека. Нечеловеческий крик не глохнет, не утихает... Кирпичный дом учителя Якова... Гайдамаки убивают его жену на глазах трёх малюток.  Их хватают и тащут к глинистому бугру, где уже выкопана большая яма. Как щенков бросают деток вглубь ямы, которая уже кишит живыми тельцами.  Летят глыбы глины. Глохнут детские плач и крики. Лищь чуть колышется холм... Крушат могильные плиты на кладбище... Горят дома, синагога. Корчится над её входом шестиконечная                                   звезда. В проёме двери появляется служка с тяжёлой торой в руках. С треском обрушивается свод двери, погребая их в сбесившимся пламени... Горит костёр из книг возле школы... Яков полуголый, лежит на земле со связанными руками и ногами.  Гайдамаки тычат в него концами сабель и хохочут.

- Теперь ты  не убежишь, проклятый жид. И просто так ты не сдохнешь. Мы лучше продадим тебя как скотину ляхам, которые пустили вас, жидов, на эту поганую землю...

4. Удаляются остовы горящих домов.  Зарево пожарищ постепенно превращается в пламенеющий над рваной линией гор восход солнца. По узкой дороге спускается с гор телега, за которой бредёт босой Яков со связанными в кистях руками. Лошадь ведёт под уздцы мужик в сапогах, невысокий и коренастый. Всё ближе наплывает на спускающуюся телегу хата, одно окно которой затянуто бычьим пузырём, а второе зияет пустотой проёма. Вместе с хатой плывёт навстречу телеге тёмная неопрятная толпа мужиков и баб, застывших в молчаливом ожидании. Луч встающего солнца падает на всклокоченную  с  длинными  каштановыми волосами голову Якова. На фоне этого золотого ореола его бледное  голубоглазое лицо с каштановой бородой выглядит как фреска святого. Луч солнца скользит прямо к центру застывшей толпы и вспыхивает на единственно светлом пятне. Молодая женщина белокурая и синеглазая в светлой юбке и кофте, аккуратно подвязанная косынкой, неотрывно смотрит на Якова. Медленно и тихо вступает скрипка. Зарождается мелодия любви... Вдруг толпа взрывается, бросается к телеге.

- Ян! Зачем ты привёз этого жида?..

- Он навлечёт на нас всех беду!..

- Грех держать в нашем селе нехристов...

- Они убили Христа... он один из них...убить его, убить...

Лицо Яна багровеет.

- Убивайте свою скотину, а мою не трожьте... Он будет жить на горе в моём хлеву, а не в вашем...

Толпа отступает, медленно рассасывается её  тёмная глыба. Неподвижно лишь светлое пятно в центре тающей глыбы. Крики и ругань не в состоянии заглушить зарождающуюся мелодию любви...

- Ванда, Ванда, ты что оглохла? Помоги-же Татусе лошадь распрячь, - толстая баба с трудом снимает с телеги и тащит в хату мешок и клунки. 

Луч солнца уходит в сторону. Музыка стихает... Ванда распрягает лощадь, не отрывая взгляда от чужака. Ян развязывает ему руки.                                       

- Как зовут тебя?

- Яков.

- Будешь пасти коров, Яков, там на горе, за мостиком. Ниже не спускайся – могут убить. Жить будешь в хлеву. Как доить коров - моя дочь Ванда покажет. Она же и молоко забирать будет...

Яков  открывает глаза. Темно в хлеву, но сквозь щель в дверях уже пробивается утренняя  заря. Четыре коровы  лежат  на  подстилке из соломы  с навозом. Посреди хлева - несколько  закоптелых камней - очаг. Он сбрасывает с себя дерюгу и отрывается от постели из  сена пополам с соломой. Садится и  еще  некоторое  время подремывает сидя. Спустя мгновение Яков протягивает руку и ощупью находит глиняный горшок с водой  для  омовения. Трижды обливает левую руку и трижды правую... Поднимается на ноги корова. Она поворачивает свою  рогатую голову и  смотрит  назад, словно  ей  любопытно увидеть,  как человек начинает  свой день. Большие глаза, отражают пурпур восхода.

- С добрым утром, Квятуня! - говорит Яков, - что, хорошо выспалась?

Яков распахивает дверь. Вдаль тянется высокая горная гряда со  склонами, поросшими лесами. Между ними сплетаются  космы  тумана, принимая контуры богатырей из древних легенд. Взошедшее солнце  зажигает всё вокруг. Там и сям поднимается  дым. Кажется, что недра гор пылают. В высоте парит сокол  -  удивительно медленно, полон ночного покоя, с грациозностью  создания, которое  выше всей человеческой суеты. Яков не отрывает глаз от неба.

- Вот так и продолжается этот полёт с первых  дней сотворения мира...  Но сколько ещё дней предстоит мне эта бессмысленная жизнь без священных книг, без календаря, без суббот и праздников... Ведь я забуду все заповеди - что можно делать и что нельзя... Вот что - надо найти способ записывать заповеди и отмечать дни... Надо раздобыть гвоздь... Тут за хлевом торчит из земли каменная глыба... Никто эти письмена не увидит, хлев заслонит их...               

Руки Якова – первая засечка дня и месяца...                          

В хлеву мычат коровы…                                                  

Те же руки – струйки молока дробятся, звенят, падая на дно подойника...                                                         

Вновь руки Якова рвут траву, пробивающуюся сквозь камни на крутых горных склонах. Клочья травы падают на дерюгу, которую Яков тянет за собой вверх по склону... В лучах заходящего солнца ярко пламенеют скалы.  Дрожащую пелену летнего марева наполняет щемящей  тоской заунывная песнь пастуха. Она, словно пленник, рвётся на волю из стерегущей её щетины гор“ и в изнемождении падает на каменный покров земли. Вместе с песней опускаются ранние сумерки...Чёрным пятном зияет проём двери хлева. Яков с облегчением сбрасывает с плеч дерюгу с травой, раздаёт корм коровам ...     

Горит очаг посреди хлева, бурчит каша в закопчённом горшке. Яков омывает руки, медленно отщипывает и посылает в рот кусочки ржаного хлеба. После еды он снова молится и ложится во дворе под деревом рядом с волкодавом.                

- Валаам, подвинься!

Яков  закрывает глаза. Солнце  по-летнему  пронизывает  ему  веки  красным светом. Дерево усеяно  птицами. Они щебечут, поют, заливаются. Дрёма охватывает Якова. Падает яблоко. Где-то далеко кукует кукушка. Сквозь сплетение ветвей, как сквозь сито, пробивается солнце. Свет падает паутинками, переливаясь всеми цветами радуги. Последняя пылающая росинка мечет огненные копья. Небо - голубое, без единого пятнышка. Яков приоткрывает веки.

- Боже, зачем являешь Ты эту благодать, когда знаешь, что злодеи закапывают живых детей?

Тихий вкрадчивый голос:

- Но все же мудрость Божья видна во всем.

- Тогда, зачем, Боже, Ты посылаешь ко мне Ванду, искушая плоть мою? Ведь ясно, что я не могу проводить время с иноверкой.

- Но без Ванды ты бы уже давно погиб. Ведь это она приносит тебе тайком от всех пищу. Кроме  того, она помогает тебе соблюдать еврейские законы, топит в субботу печь... Когда ты болешь, она ставит тебе пьявки. Эта Ванда не раз выручала тебя из беды. Она предана тебе как жена...

- Но она не может быть мне женой!..

- Но ты ждёшь, ждёщь её!  А вот и она...

Пес, который  стоит возле Якова, бежит навстречу Ванде. Он  виляет хвостом, прыгает на нее обеими передними лапами. Она нагибается, и он лижет ей лицо. Яков приподнимается, опираясь о ствол яблони. Звучит мелодичный голос, сливающийся с вступающей мелодией скрипки:

- Валаам, хватит! - Ванда делает вид, что сердится.

- Здравствуй, Яков, - она ставит на землю кувшины для молока.

- Здравствуй, Ванда.

- Валаам приветливей тебя!

- У собак нет чувства долга.

- У животных тоже есть душа...

Ванда возится в  сумерках, проворно и ловко переливает молоко из подойника в кувшины, трёт мочалкой маслобойку, счищает с коров ошметки грязи, прилипшие к их бокам. Вместо того, чтобы уйти, она садится на камень возле порога. Яков садится на другой камень.

- Ты когда-нибудь видишь хорошие сны?

Музыка, льющаяся с тёмного неба, крепнет. К скрипке добавляются голоса других инструментов.. 

- Да, я тебе рассказывала. Я видела, что ты  придешь. Не  во сне, а наяву. Матуся  варила ржаные клецки, а  Татуся только что куру зарезал, она была с типуном. Я  полила клецки отваром, он весь был в жирных кольцах. Я смотрела, как туман застилает миску. Вдруг я  увидела тебя, как сейчас вижу...

- Откуда у тебя такой дар?

- Не знаю, Яков, не знаю. Но что мы суждены друг другу, это точно. Татуся привел тебя с ярмарки, и у меня сразу сердце заколотило, словно молотом. У тебя не было рубахи на теле. И я тут же дала тебе рубашку Стаха. Я собиралась помолвиться с Вацеком. Но как только я тебя узнала, он для меня стал ничем... Я хочу тебя, Яков, только тебя, моего единственного...

- Ванда, ты должна забыть про это.                  

- Почему, Яков, почему?

- Я тебе говорил уже не раз.

- Не понять мне этого, Яков.

- Моя вера - не твоя вера.

- Я тебе уже говорила: хочешь, приму твою веру.

- Нехорошо  принять  веру лишь потому, что  нравится мужчина. Только тогда можно принять мою веру, когда от души поверишь в Бога и его Тору.

- Я верю в то, во что веришь ты.

- Ну, хорошо, а где бы  мы смогли  жить? Здесь, если христианин принимает еврейскую веру, его сжигают на костре.

- Где-нибудь есть место для таких, как мы.

- Разве что в турецких странах.

- Так давай, убежим туда.

- Но каким образом? Я не знаю этих гор.

- Я их знаю!

- До турецких стран далеко. Нас задержат по дороге.

Оба  молчат. Лицо Ванды  окутывается тенью. Звуки музыки уступают тихому, полному тоски пению пастуха, оплакивающего их судьбу. Срывается ветер, и стук ветвей смешивается с шумом горного ручья и тихим голосом Ванды:

- Идем ко мне!.. не могу без тебя!

- Нет, что ты... Нельзя...

5. Снова восход солнца. Снова  шагает оно по  горам, обливая  их живым золотом. Снова рука Якова царапает на каменной глыбе отметки. Их уже много, очень много коротких палочек – дней, подлиннее – месяцев, и четыре длинных – лет... Яков просыпается среди ночи. Его трясёт... В серебрянном свете луны, пробившемся через щель в двери хлева, возникает образ Ванды – белокурой и синеглазой. Волосы заплетены в толстые  косы, которые выложены вокруг головы  венком. Точеный нос и узкие скулы обрамляют ямочки на щеках. Она смущённо и призывно улыбается... Звучит мелодия любви... В ней тонет дрожащий голос Якова:

- Боже, чем  отступиться мне и прогневить Тебя, убери меня лучше из этой жизни!

Вкрадчиво и тихо звучит знакомый голос:

- Ведь  Ванда свободна,  она не мужняя жена.  

- Но есть запрет сходиться с гоями!

- А разве  Моисей  не женился  на  негритянке? Разве  царь Соломон  не взял дочь фараона?

- Те приняли  еврейскую  веру.

- Так  ведь Ванда тоже может принять еврейскую веру, она может совершить омовение в ручье.

- А  то, что  сказано: "Того, кто  вступает  в половое сношение с гойкой, можно  уничтожить"?..

- Так это лишь  в тех случаях,  когда это делается  открыто, при свидетелях и после  предупреждения...

- Боже наш, спаси меня от искушения! Я устал  от скитаний средииноверцев, разбойников, идолопоклонников. Приведи меня назад к  моим корням, откуда я происхожу!

Яков падает на колени...

6. Вспыхивает свет разгоревшейся лампады в Пилицкой синагоге…                  

- Реб Яков, что с вами?.. - несколько человек бросаются к Якову, чтобы поднять его с пола.

- Садитесь,..- ему подвигают стул.

- Спасибо, мне лучше, когда я стою.

- Но что было дальше?  Услышал ли Бог ваши молитвы? Как вам удалось вырваться из рабства?

- Шёл пятый год моего пребывания в забытой Богом деревушке. Но однажды в село пришел  поводырь с медведем…

7.  Деревенская площадь с часовней и каменным домом управляющего. Шум, гам, пыль. Со всех сторон бегут мужики с бабами и с детьми...  Мишка  ходит на задних лапах и пляшет. Обезьяна курит трубку и кувыркается. Один фокусник ходит на руках и ложится голой  спиной на доску с торчащими гвоздями. Другой играет на скрипочке, трубит в трубу и бьёт в барабан с колокольцами. Народ бесится от восторга... Заканчивается представление. Народ постепенно расходится. Яков подходит к поводырю.

- Не приходилось ли вам, почтенный, бывать в Юзефове.

- Что тебе до того, где я был?

- Я тамошний. Один из тамошних евреев.

- Там всех евреев вырезали.

- Никого не осталось?

- Очень мало. Как ты попал сюда?

- Я бежал, меня поймали и продали в рабство.

- А тебя бы вызволили евреи Юзефова, если бы узнали, где ты?

- Да. Выкуп пленника считается у нас благочестивым поступком.

- Они заплатят за весть, что ты жив?

- Конечно!

- Как твоё имя? Дай мне какую-нибудь примету, чтобы они поверили, что я говорю правду.

- Меня зовут Яков. Мою жену звали Зелда-Лея, а мать – Гликл-Зисл...

Поводырь завязывает на верёвочке узелок.

- Мне не приходилось бывать в Юзофове, но я туда непременно заверну.  Если там остались евреи, то я дам им знать, что Яков жив…

Кончается день. Наступает вечер. Солнце  клонится  к  западу. В вышине парит  орел - медленно, величаво, словно небесный  парусник. Небо ещё сияет чистотой, но над  лесными  склонами  уже клубятся клочья  молочно-белых туманов, напоминая Якову первичную  материю. Стоя  возле  хлева,  Яков  обозревает  необъятное пространство. Горы стоят необитаемые,  как   в  дни  сотворения  мира.  Лес поднимается ступенями: сначала лиственные  деревья, за ними - сосны  и ели. Еще дальше  возвышаются  скалы. На их вершинах белеет снег, серые полотнища которого сползают вниз к  лесным просекам, готовые закутать в саван  весь мир... Вот ноги Якова сами несут его к холму, откуда можно видеть дорожку, ведущую в деревню. Яков взбирается на  валун. Да, это Ванда! Её фигура, косынка, походка! Чуть слышно вступает лейтмотив музыки любви... Высокая Ванда кажется отсюда крохотным человечком величиной с палец. Яков не отводит от нее взгляд. Она словно играет с ним в прятки то исчезая из вида, то внезапно появлясь. Временами молочный кувшин, который она несёт, начинает сверкать алмазами... Вот корзинка, в которой  она приносит ему еду. Ванда все растёт и растёт. Музыка нарастает тоже, ширится... Еще мгновение, и Яков бежит ей навстречу, чтобы забрать из ее рук ношу. Ванда останавливается. Он приближается к ней словно жених к своей невесте. Вот он уже стоит возле нее, полон любви и смущения.  Помимо воли он мгновенно охватывает всю её взглядом - глаза  то синие,  то зеленые, полные губы, высокую шею,  пышную грудь.

- Добрый вечер, Ванда!

- Вечер добрый, Яков!

- Я видел, как ты шла по дороге.

- Да?..- кровь приливает к ее лицу.

- Ты казалась крохотной горошиной.

- Издали все кажется маленьким.

- Да,  это  верно. Вот звезды  огромны, как мир, но потому, что они далеки, они нам кажутся точками...

Яков берёт у нее кувшины, идёт с  ней рядом застенчиво, как мальчик. Теперь Ванда  идёт с  опущенной головой, нагибается, срывает ромашку,  отщипывает лепестки. Любит - не любит? Её тихий мелодичный голос вплетается в кружево музыки:

- Да, любит! Но как долго он будет так играть со мной?    

Солнце быстро  заходит. Оно  скатывается под гору, и день кончается. В хлеву уже темно, но Яков оставляет дверь открытой. Пляшут языки огня в очаге посреди хлева. Кипящая в горшке вода подбрасывает яйцо. Яков сидит на чурбаке. Он омывает руки, даёт им обсохнуть, молится  над ломтем хлеба, мокая его в соль. Пламя сосновых веток в очаге бросает огненные блики на лицо Ванды, отражаясь в её глазах. В унисон с бликами то возвышаются, то ниспадают звуки музыки... Ванда украдкой смотрит на Якова.

- Вкусное яйцо?

- Хорошее, свежее.

- Свежей быть не  может. Я  стояла над курицей, когда она неслась. Как только  яйцо упало  на солому, я  его подняла и подумала: для Якова! Оно еще было теплое.

- Ты добрая.

- Разве? Я могу быть и злой. Смотря к кому. Я тебе  что-то скажу, но побожись, что никому не расскажешь.

- Разве я здесь с кем-нибудь говорю?

- Ко мне приставал  родной брат, я тогда была еще девочкой одиннадцатилет.

- Антек?

- Да. Он вернулся пьяный из трактира и полез ко  мне. Матка спала. От моего  крика  она пробудилась. Она схватила лохань с помоями в плеснула  на него.

- Еврейский закон это запрещает.

- Где еврейский закон? В Юзефове?

- Это Тора. Тора вездесуща.

- Как это?

- Это учение о том, как человеку следует вести себя.

Ванда молчит. Яков повторяет:

- У евреев этого не бывает.

- Почему не бывает? Они даже убили нашего Бога.

- Как это могут люди убить Бога?

- А я знаю? Так сказал ксендз. Ты еврей?                    

- Да, еврей.

- Что-то  не  верится.  Стань  нашим  и женись  на  мне. Я буду тебе преданной женой. У  нас  будет хата в долине, и управляющий даст нам земли. Мы будем  отрабатывать помещику положенное время, а остальное будет у нас для себя. У нас заведутся коровы, свиньи, куры, гуси, утки. Ведь ты умеешь читать и писать, значит после смерти управляющего займешь его место.

- Этого я не могу сделать. Я еврей. А вдруг жива моя жена?

- По твоим словам, всех перерезали. Если  она и жива, что с  того? Она там, а мы здесь.

- Бог везде.

- Разве  Богу  жалко, если ты будешь  сам себе хозяином, а не рабом  у другого? Ты голый и босый. Целое лето ты валяешься в хлеву. Зимой мерзнешь в сарае. Если ты не сделаешься нашим, тебя раньше или позже убьют.

- Кто убьет?

- Найдется кто.

- Что ж, тогда я буду вместе со всеми святыми душами.

- Мне тебя жалко, Яков, мне тебя жалко!...       

В золе догорают последние угли.  Временами одна из коров  ударяет копытом  о  землю. Оба напряжённо молчат... Музыка гаснет вместе с огнём в очаге. Тем явственнее различим внутренний голос Ванды:

- Он колдун, колдун! Не иначе как околдовал меня! И куда он запрятал свои чары? Я готова его убить...Но ведь не пойдёшь на это, коли любишь, - Ванда прерывисто дышит, её щеки пылают в полутьме...или это отсвет угасающих углей?..

Подрагивает перевернутое ведро, на котором сидит Яков. Он смотрит  молча на Ванду,  дрожа не то от жара, не то от холода. Чуть слышно его заклинание:

- Помни, жизнь на земле - это  лишь преддверие к дворцу  потустороннего  мира. Не теряй вечного рая ради одного мгновения... 

8. Сверкает молния, и на мгновение озаряет  хлев, коров, навоз, глиняные горшки. Потом гремит гром. Яков совершает омовение рук и произносит  два благословения:  "... Творящему  первозданные  силы  природы" и "...Тому,  чьей  силой, чьих  могуществом  полнится мир". Ветер  распахивает дверь хлева. Ливень барабанит по крыше, точно град. Яков пытается закрыть дверь. Дождь хлещет  его тысячами кнутов и постепенно гаснет. С гор тянет ледяным холодом. Всё  покрыто мраком. Только закат чуть просвечивает сквозь клубы тумана, постепенно рассеивая их. Но запад остаётся под тяжелой красноватой  тучей,  словно заряженной молниями.  Вороны летают понизу, истошно каркая. Влажный воздух готов в любой миг превратиться в  дождь.

Яков лег на  постель, укрылся дерюгой.

- Нет,  Ванда сегодня не придет! Боже наш, почему я так тоскую по этой нееврейке, почему это сильней жалости к жене и детям, сильней любви к Тебе... Да, я лишился обоих  миров!..  Вдруг неведомая сила выбрасывает его из постели, несёт на каменистый  бугор, откуда  он обычно  высматривает Ванду. Вот она поднимается с  двумя кувшинами и с корзинкой, в которой  носит ему еду. На глаза Якова наворачиваются слезы.

- Боже великий, есть все же душа, которая помнит обо мне в этой глуши, которая предана мне... Убереги её от дождя на этом пути...

Вновь скрипка выводит мелодию любви.  Она то рвётся в низко нависшее небо, то падает вниз под его тяжестью... Ванда захлопывает за собой дверь хлева. Лавина дождя обрущивается на крышу, хлещет в дверь. Яков и  Ванда  как-то неловко здороваются, почти всё время стыдливо молчат. Она сразу начинает доить коров. Он умывается, готовясь  к  ужину. В хлеву - полутемно. Время от  времени сверкает молния,  и каждый раз пред  Яковом  предстаёт Ванда, освещенная  небесным светом,  словно Ванда, которую он  знает, - лищь только грубое подобие той, которая открывается ему в эти мгновения...

- Разве  она не  создана  по  образу  и подобию Божьему?..  Не  есть  ли  ее  красота   отражение великолепия  Божьего?... И как пойдёт она обратно в этот ливень с полными кувшинами молока?

- Если ты меня не прогонишь, я пересплю здесь в хлеву.

- Если не прогоню? Хозяйка ведь ты...

- Я могу переночевать где-нибудь в другом месте.

- В такой-то ливень?...    

Яков готовит  постель  для  Ванды – стелет немного сена. Ванда  ложится, накрывается шалью. Он лежит в одном углу, она - в другом. Слышно, как коровы жуют в темноте свою жвачку. Ванда лежит  так словно окаменела. Голова Якова тяжелеет, веки смыкаются.

- Только бы не храпеть!.. Слава Богу, что усталость сильнее всех желаний...    

Яков  просыпается  охваченный  страхом.  Открывает  глаза.  Возле него на соломе лежит Ванда. Она обхватывает его шею,  прижимается к нему грудью. Ее губы касаются его лица. Яков цепенеет, пораженный  случившемся. Он пытается ее  отстранить, но  Ванда тянется к нему  с невероятной силой. Он хочет заговорить с ней, но она закрывает ему рот своими  губами. Слышен стон, похожий на приглушенный вой зверя.

- Возьми меня, возьми!...

Яков лежит потрясенный, щепчет в безысходности:

- Я теряю вечный рай...

Он тяжело дышит.  Произносит с дрожью в голосе:

- Ванда, не могу я... Разве если ты окунешься...

- Уж как я мылась...

- Нет, ты должна окунуться в реке.

- Сейчас?

- Это веление Бога.

Минутное молчание.

- Я и на это готова...    

Она вскакивает и тащит его за собой. С силой распахивает дверь хлева. Дождя нет, но ночь - темна, сыра. Не  видно  ни неба, ни речки. Можно лишь  ухом уловить плеск, шелест, журчание. Ванда  одним  рывком стягивает с себя рубашку, хватает  Якова за руку и тащит его за собой. Мелкая речушка полна  камней. Как в бреду идут они вслепую в поисках глубокого места, натыкаясь  на камни,  на водоросли. Их обдаёт водой. От  холода захватывает дыхание. Яков на какую-то долю мгновения теряет под  ногами  почву. Вот он уже снова стоит на твердой почве, стараясь удержать Ванду.                      

- Окунись!                                                               

Она отпускает  его и ныряет. Он судорожно хватает её за руки, когда она снова выплывает  на поверхность. 

- Скорее, идем...

- Это для тебя! – шепчет Ванда прерывисто. 

Сквозь тьму просвечивает бледность её лица... Он берёт её за руку, и они бегут к хлеву.  В хлеву Яков нащупывает дерюгу и обтирает мокрое тело Ванды. Он стучит зубами и тяжело дышит.  В темноте глаза  Ванды светятся внутренним светом.

- Это для тебя!...

- Это не для меня, а  для Бога, - отвечает он, испугавшись собственных слов. 

Падают все преграды. Он поднимает Ванду и несёт её к постели. В ночной тишине ещё слышнее звучит музыка их любви...

Всходит солнце. Дверная щель становится пунцовой. На лицо Ванды падает золотая полоса. Тихо звучит мотив их любви. Они дремлют, но  страсть будит их. Они снова припадают друг к  другу. Он овладевает ею снова и снова, но все не может утолить  своего желания. Она  все  больше  раскаляется.

- Еще,  еще!  Дай  мне,  дай!  Муж  ты  мой! Олень, лев мой!..

В ушах Якова звуки музыки сливаются со стихом из  "Песни Песней": "Любовь  сильна как смерть..."

Наконец, он  пытается оторваться от нее, но  она виснет на его  шее и целует  его в новом приступе жажды.

- Муж мой, муж мой! Я хочу умереть за тебя!...

- Зачем умирать? Ты еще молода.

- Забери меня  отсюда...К твоим евреям...Я хочу быть твоей женой! Я тебе рожу сына!...Куда пойдешь ты, туда пойду и я. Твой народ - это мой народ, твой Бог - мой  Бог.

- Стать дочерью еврейского народа можно лишь веря в Бога.

- Я верю в Него, верю!...

Гаснет музыка...Яков нарушает наступившее молчание.

- Что слышно дома?

Ванда медленно приходит в себя.

- Что может  быть слышно? Татуся работает. Рубит  в  лесу деревья  и притаскивает  такие  тяжелые  бревна,  что  чуть  не  падает. Хочет  что ли перестроить хату.  В его-то  годы!  К вечеру он  так устает, что не может за ужином проглотить куска. Падает на постель, как подкошенный.  Дай Бог, чтобы до зимы дотянул... 

9. Падает первый лёгкий  снег. Одни снежинки падают сразу, другие  сначала кружатся в вихре, как  бы пытаясь  снова вернуться на небо.  Снег покрывает гнилую солому  крыш,  наряжает каждое бревно, каждую жердь, каждое  сломанное колесо, каждую щепку. Туман окутывает горы.  Село  белеет, преображается  на глазах. Из всех труб  поднимается  дым.  Петухи кукарекают зимними голосами... Яков стоит у двери овина и смотрит тоскливо вверх на гору.  Гора  отсюда кажется далекой, чужой, огромной, в  шапке из туч, с убеленной бородой... Яков возврашается в овин.  В овине  нет окна, но дневной свет проникает сквозь щели  в стенах.  Скрипит дверь и входит Ванда. Она несёт два куска дубовой коры, веревки и тряпки.--Я сделаю тебе лапти. Якову  приходится  протянуть  ей  ноги,  чтобы  она могла  снять мерку.  Он чувствует себя неловко - его ноги грязны. Но она бережно прикосается к ним своими  пальцами, кладёт  их  к себе  на  колени,  гладит. Затем прикладывает кору к его  стопам  и острым ножом обрезает  ее по  их форме.  Видно, что  ей это доставляет удовольствие. Но  вот лапти готовы. 

- Тютелька в тютельку, правда?

- Да, хорошо.

- Что же ты, мой Яков, такой  скучный? Теперь,  когда я рядом, я  буду следить  за тобой.  Мне  не придется лазать  к тебе на гору.  Ведь мы теперь дверь в дверь...

- Да.

- Ты совсем не рад? А я так ждала этого дня...

10. На дворе трещит мороз, но в овине не холодно. Вновь звучит музыка... Ванда лежит рядом с Яковом, прижавшись грудью к его груди,  глядя ему в рот. Она так прижимается  к нему, что  он слышит биение ее сердца. Руки ее обхватывают его ребра.  Ее жажда знаний  не уступает влечению ее плоти. Он говорит, а  она спрашивает:

- Где душа? В глазах?

- В глазах, в мозгу, она оживляет все тело.

- А куда девается душа, когда человек умирает?

- Она поднимается обратно в небо.

- У теленка есть душа?

- Нет, только дух.

- Куда он девается, когда закалывают теленка?..

- Иногда он входит в человека, который ест его.

- Ну а у свиньи тоже есть дух?

- Нет. Да... Что-то должно быть у нее...

- Почему еврею нельзя есть свинины?

- Это закон Бога. Такова Его воля.

- Я стану дочерью Бога, если перейду в еврейство?

- Да, если ты сделаешь это всем сердцем.

- Да, Яков, всем сердцем.

-Ты должна сделать это не потому,  что любишь меня,  а  потому,  что веришь в одного Бога со мной.

- Верю, Яков, верю. Но ты должен меня учить. Без тебя я слепая... Научи меня говорить по-еврейски. Я скажу слово по-польски, а ты  переводи его  на еврейский.

- Хлеб - это бройт, вол - это окс, стол - это тиш, лавка – это банк.

- А как по-еврейски коза?

- Коза по-еврейски так же - коза.

- А дах?

- По-еврейски так же - дах.

- Почему  это  так?  Почему  по-польски и по-еврейски одинаково?

- Когда евреи  жили в стране  своих  предков, они говорили на святом языке. Язык, на котором евреи говорят теперь, заимствован из других языков.

- Почему евреи более не живут в своей стране?

- Потому что они грешили.

- Что они такого сделали?

- Поклонялись идолам, грабили бедных...

- Ну, а теперь они этого больше не делают?

- Они более не поклоняются идолам.

- А как с бедными? Яков чуть медлит с ответом.

- К бедным они еще все несправедливы.

- А  кто к бедным справедлив? Мужички работают круглый год, а они голыи босы.  Управляющий палец о палец не ударяет, зато все  забирает себе, - лучший урожай, лучших коров...

- Человек за все отчитается, все с него спросится.

- Где, Яков ты мой, когда?

- Не на земле...

- Ну, мне пора. Скоро начнет светать!

Ванда на прощанье начинает целовать Якова. Она виснет на его шее, впивается в его рот. Ее лицо снова  пылает. Но вот она отрывается от него и  уходит... Что-то  бормочет у  двери, улыбаясь застенчиво и в то же время озорно.  Ночь - безлунна. Но от  снега падает отсвет на ноги Ванды и на ее лицо...Стихает музыка...

Сияет луна. Небо - ясное,  ночь – светла,  как день. Стоя у  двери овина, Яков  видит  горы, разбросанные на  необозримом  пространстве.  Под покровом  снега  зеленеют  елки. Скалы  над  лесами  походят то на покойника  в  саване,  то на зверя,  ставшего на дыбы,  то на чудовище из какого-то  другого мира. Снег не падает, но время  от времени осенним цветом слетают снежинки с деревьев. Окружающая тишина звенит так,  словно  скопище сверчков стрекочет под  снегом. Тем явственнее тревожный шопот Якова:

- Что-то она не идет?  В хате давно уже темно...Избенка торчит на  насыпи, точно гриб. Временами до него долетают шорохи, голоса.  Но вот открывается дверь, и  появляется Ванда. Не босая и укутанная в шаль, как обычно, а в тулупе, обутая, с палкой в руке.

- Татуля помер, - она припадает к Якову  и рыдает - лицо  красное, мокрое  от слез, - теперь у меня один только ты!... Один только ты!...

- Как это?.. Когда? – голос Якова прерывается.

- Он заснул с вечера, как всегда. Вдруг - раздался короткий  стон. Он испустил дух, как цыпленок.

- Куда ты?

- За Антеком. Теперь нельзя его злить. Антек твой недоброжелатель.  Он хочет тебя убрать.

- Что я могу сделать?

- Будь осторожен!    

Ванда  уходит в белую даль.  Она  все   уменьшается  и уменьшается, пока  не  превращается  в  комочек среди  снегов. Светает.  Звезды гаснут, небо становится бледно-розовым. Где-то  за горами уже восходит солнце: румянится местами снег. Яков заходит в хлев.

- Все мы рабы. Божьи рабы, - бормочит он.

Сами собой смыкаются веки. Он видит Ванду босую и укутанную в шаль, как обычно, когда она выскальзывала из тёмной хаты к нему в хлев...

- Вставай, тебя зовут к управляющему, - сестра Ванды тормошит его за плечи.

- Кто зовет?

- Какой-то парень.

Яков  встаёт. На пороге нагибается, набирает в горсть снегу, обтирает  им ладони. Шепчет слова исповеди: "Да  будет Твоя воля, чтобы смерть моя стала искуплением за все мои грехи!" Во дворе его  ждёт холоп  управлющего.

- Пошли! Господа ждут.

Голос Якова срывается:

- Что за господа?

- А черт его знает!

Яков, размеренно шагает, рядом с холопом, опустив голову.  Он бормочет:  

- Ну  вот и пришло время.  Всему должен прийти конец...                    

Он поднимает глаза.  На голубом, по-весеннему чистом небе висит единственные облачко, похожее на животное с одним рогом и с длинной  шеей...

Возле дома управляющего стоит фургон с запряженной парой. Упряжка, да и сам  фургон  имеют  не  местный  вид. На  хомутах поблескивают медные гвоздики.  Между  задними колесами висит  фонарь. Лошади накрыты шерстяными попонами. Якова вводят в дом  по начищенным ступенькам лестниц.  Одна из дверей открывается.  За столом сидят три  бородатых еврея с пейсами  и в ермолках. Среди них один знаком Якову... Он стоит пораженный. Некоторое  время  обе стороны смотрят друг на друга с изумлением.  Затем один из евреев обращается к нему по-еврейски:

- Вы - Яков Замощер?

Яков отечает, покачнувшись:

- Да, я.

- Зять реб Аврома Юзефовера?

- Да.

- Вы не узнаете меня?

- Да. Нет,..- его голос срывается.

В этот момент распахивается другая дверь, и входит управляющий -  коренастый,  с пунцово  красным носом,  с усиками, тонкими,  как мышиные хвостики,  одетый в  зеленую  бекешу  с петлицами  и  в  сапогах  с  низкими голенищами. В руке он  держит ремень, один конец которого прикреплен  к ноге зайца.  По его неровной походке и по красным глазам видно, что он навеселе. Он кричит:

- Ну что, это ваш еврей?

- Да, это он.

- Берите его и уходите! Где деньги?

Один из евреев, низенький,  с  холеным лицом,  широкой,  черной бородойвеером, черными глазами,  глубоко сидящими над белыми подушечками щек, молча вытаскивает из-за пазухи кожаный  кошелек  и сосредоточенно  отсчитывает золотые рубли - пятнадцать золотых.  Загаек щупает каждый золотой, пытается согнуть его. Только  теперь Яков осознаёт происходящее.  Его охватила невероятная беспомощность.  Он не знает, куда девать огрубевшие руки, грязные ноги, свой рваный зипун, заплатанные  штаны, длинные  до  плеч  волосы... Еврей, который считал золотые, поднимает глаза.

- Да будет благословен Воскрешающий мертвых!...

Евреи  выходят  с Яковом на  улицу, садят в фургон, возница стегает  лошадей,  и фургон катит под гору.  Яков щепчет ошеломлённо:

- Ванды нет  в  деревне...я не смог проститься с ней. Как бы только она не заболела с горя...Не суждено  ей  прийти к истине...        

Евреи в фургоне, все одновременно, говорят ему что-то непонятное. На его тело вешают покрывало, на темя  кладут ермолку. Он  сидит сжавщись, будто  голый  среди одетых.  Наконец он спрашивает:

- Откуда вы узнали обо мне?

- Как же, поводырь с медведем рассказал...

- Что сталось с моей семьей? - помолчав, осведомился Яков.

- Твоя сестра Мириам жива.

- Больше никто?

Все молчали.

- Должен ли я совершить обряд крия? Я уже забыл закон...

- По родителям да, а по детям только в течение  первых тридцати дней.

- Кто остался в Юзефове?

Все говорят разом со  щемящей  напевностью Книги Плача, голосамискорбящих.                    

- Гайдамаки разгромили город.        

- Они убивали, резали, сжигали и  вешали... Но кое-кто остался. В  основном,  вдовы, старые люди  и немного  детей, которые прятались в погребах и на чердаках или в деревнях у крестьян.

- Да,  ангел смерти делал свое  дело: после резни и пожаров началась полоса эпидемии.  Люди  падали как мухи...

Рассказывающие как бы сгибаются под тяжестью обрушившихся  несчастий.

- Юзефов более  не  Юзефов. Из священных  книг ни  одной  не осталось.  Город  полон  невежд,  сумасшедших, уродов...

- За что нам это? Ведь Юзефов был местом, где учили Тору.

- Такова воля Всевышнего.

- Но почему? Чем виноваты малые дети? Злодеи закопали их живыми.

- Три дня колыхался холм за синагогой.

- У Нахума Берви они вырвали язык.

- Они отрезали груди у Бейли Мойше-Ичи...

- Что мы им сделали плохого? Евреи поднимают  глаза  и смотрят  на Якова.

Яков  низко  опускает голову.  Он видит перед  собой  своих детей - Ицхока, Брайнделе  и  крошку - как  их бросают в  глинистую яму и  засыпают землей... Ему слышится их  придушенный крик. Он бормочет:

- Я тоже злодей, я - один из них, я – гайдамак, если я в течение пяти лет хотя бы на  одно мгновение  мог забыть  о них.

Темнеет.  Фургон въезжает в Юзофов.  

11.  Новый  день... Юзефов полон  сутолоки. Рядом с пожарищами строятся дома, кроются крыши, кишат людьми базарные лавки...Новая школа. Яков учит детей...разбирает потрёпанные книги и аккуратно что-то вписывает в них...Через открытое окно школьной комнаты он видит всё тот же холм.  Яков закрывает глаза, но холм не исчезает.

- Боже наш! Я верю, что Ты всесилен и что все, что Ты делаешь, это к лучшему. Но я  более не могу  проявлять  любовь к  Тебе. Не могу, Отец, не могу...  Не в этой, земной, жизни...

Яков лежит на школьном полу в оцепенении. Окно распахнуто,  и  ночь входит в него всем небом. Звезды перемещаются от крыши  к  крыше. Одни мерцают наподобие свечей или  лучин, другие горят ярче солнца.

- Неужто тот самый Бог, который дал  силы  гайдамакам  рубить головы  и вспарывать животы, управляет  этими  высокими мирами... Нет, раз  и навсегда не должен я задавать больше  вопросов  и искать  ответа. Какой может  быть ответ на страдания другого?       

Полуночная луна  плывёт, окруженная перламутровым кольцом. Она, как лицо пророка Осии, смотрит прямо на Якова.  Слыщно его смятенное бормотание:

- Какой позор не любить Создателя и думать  об этой Ванде...я должен вырвать ее из моего сердца. Ее желание стать еврейкой и принять еврейскую веру было не из чистых побуждений а от плотского вожделения. Кроме всего, она – там,  а я - здесь. Что же даёт это копание в себе? Ничего, кроме грехов... Может принять предложение сватов и жениться на этой вдове из  Хрубичева, которая должна  прибыть  в  Юзефов  на свидание... Конечно, у меня не будет любви к этой вдове, но, возможно, я найду с ней забвение?...

Яркий день конца августа.  Тоже открытое окно в школе.  Яков ведёт урок.  В класс входит мальчик.            

- Реб Яков, отец зовет вас.

- Кто твой отец?

- Липе Ижбицер.

- Зачем я ему нужен?

- Прибыла невеста из Хрубичева...

Ученики еле сдерживают смех. Яков краснеет, как школьник.

- Повторите пока пройденную главу Талмуда…

Новый  дом Липе Ижбицера. Яков  входит в  переднюю.  Дверь  в кухню открыта.  Там  жарят  котлеты, лук.  Хозяин открывает  дверь  в гостиную.  Все  сверкает новизной: стены, пол,  стол, стулья, книжный шкаф  с заново  переплетенными томами.        

Жена  Липе  вносит  вазу  с печеньем  и  впускает  вдову  из  Хрубичева - низкую, широкую,  в шелковом платье,  атласной  шубе и  в  чепце,  увешанном цветными лентами и фальшивым жемчугом. Её жирное лицо, полное морщин, как  бы  склеено  из множества кусков. Глаза  напоминают ягоды,  которые вынимают из вишневки. На шее висит  золотая  цепочка, а на пальцах сверкают кольца.  Она  бросает лукавый взгляд на Якова:

- Боже мой, вы же, чтобы не сглазить, богатырь!...

- Все мы такие, какими нас создал Бог.

- Конечно, но лучше быть высоким, чем быть карликом...

Она  говорит  с  плаксивым  напевом,  вздыхая,  обмахиваясь  веером и оценивая Якова опытным  взглядом.  

- В доме должен быть мужчина, а то все уплывает...Чужими руками жар не загребешь...

- Я не гожусь в коммерсанты.

- Коммерсантом никто не рождается, - отвечает гостья после некоторого замешательства, затем  протягивает руку с короткими, толстыми пальцами и берёт горсть вишен… 

Яков сидит в  школе один, перелистывает книгу за книгой.

- Вдове  нужен  торговец. Но  я не торговец.  Ей нужен  муж,  вращающийся  среди  людей.  Но  я  живу особняком.  В её глазах я здоровяк,  но внутри у меня  все сломано...            

Он закрывает руками лицо и смыкает веки, погружаясь в собственную  тьму.  Уста его непроизвольно шепчут:

- Отец в небесах, забери меня!...

Голова Якова падает на руки... Темнеет...Вокруг тишина.  Лишь стрекочут сверчки и квакают лягушки в болотце за школой...Из темноты ощутимо живая, окруженная  светом, появляется Ванда. Тихо вступает мотив любви... Лицо Ванды заплакано,  живот высокий,  глаза, полные  слез, пытаются улыбаться.

- Как же ты оставил меня, Яков? Что будет  с  твоим ребенком? Он вырастет среди мужиков!... 

Она приближается в своём головном платке с бахромой и переднике  в клеточку, обнимает его за  шею и  целует, целует...  Он вынужден нагнуться к ней,  так как  ее округлившийся живот не даёт ей подойти к нему вплотную.

- Это твой ребенок... Кровь и плоть твоя... 

Яков  вздрагивает и просыпается. Но образ Ванды исчезает не сразу. Когда видение тает,  в темноте остаётся след, как свет только что потушенной лампы. Музыка гаснет.  Яков замирает в ожидании.                    

- Это была Ванда, может она явится вновь... Она носит в своем чреве моего  ребенка.  Я не должен оставлять среди язычников ни  Ванду,  ни своего  ребенка... 

Алеет восток.  Яков  встаёт, сотворяет  омовение рук. Укладывает  свои  вещи  в мешок и идёт в синагогу.  Реб Липе Ижбицер с удивлением смотрит на Якова с мешком за спиной.

- Что это значит?

- Я еду в Люблин.

- То есть как? Мы ведь договорились насчет свадьбы!

- Я не могу пойти на этот брак.

- А что будет с учениками?

- Вам придется найти другого учителя.

- Что это вдруг?

Яков  молчит.

- Что мне написать вдове?

- Напишите ей, что мы не подходим друг другу.

- Ты уже больше не вернешься?

- Ничего не знаю.

- Сам себя подвергаешь изгнанию?

Молодой Яков в изнемождении опускается на стул... 

12. Синагога в Пилице.  Пожилой Яков в изнемождении опускается на стул...

- Реб Яков, выпейте воды...Передохните...

- Спасибо, я не устал, чуть закружилась голова...как тогда...

- Но в самом деле, как вы  рещились на добровольное изгнание?..

- Сам не знаю.  Меня как кнутом гнала тоска из Юзефова в Люблин, из Люблина в Краков и дальше окольными путями через поля и леса. Переодетый крестьянином, с мешком за плечами я шёл вверх и вверх, приближаясь к деревне, где я был рабом и где жила Ванда...

13. Луна восходит ещё засветло. Звезды зажигаются по одной, будто свечи.  Тищина.  Слышно  лишь  как стрекочут кузнечики и плещет ручеек.          

Яков глубоко вздыхает, смотрит вдаль.́

- Удастся ли увидеть Ванду еще сегодня?  Или придется ждать ее до завтра?  Вдруг она за это время вышла замуж?  Или заболела?  Или не дай Бог её убили?...

Ноги сами несут Якова.  Он мчится, словно лань задворками к дому Яна Бжика.

- Может, она в доме?  Может, в овине?..

На цыпочках он приближается к овину...Его трясёт.

- Боже! Куда меня завела страсть? Я  более  не властен над собой!..

Яков потихоньку открывает дверь овина.  При скудном  свете, который  проникает через  щели в  стенах и в крыше, он видит, что Ванда лежит до половины открытая, с обнаженной грудью.     Он произносит чуть слышно:

- Ванда, не кричи, это я, Яков...

Ванда вздыхает, её дыхание прерывается.

- Кто это?

- Не кричи, это я, Яков...

- Кто ты?

- Это я, Яков. Я пришел за тобой, не кричи, потому что...

В  это мгновение она испускает отчаянный крик.  Яков пытается  зажать ей рот... Он борется с ней в  темноте, говорит, с  трудом переводя дыхание:

- Молчи, меня  убьют!...Я пришел к  тебе!...Я тебя люблю. Я не мог забыть тебя!...

В наступившей тишине слышится мелодия любви... Она перестаёт с ним бороться, прижимается к  нему и стучит зубами, словно зимой в мороз. Тело ее  содрогается, как  в лихорадке. Он с трудом разбирает ее слова:

- Так это вправду ты?

- Да, я. Пошли!

- Яков, Яков!...

Лишь теперь он видит,  что живот у  нее  небольшой,  не такой, как он видел во сне. Она повисает на  его плече.  Она не плачет, а стонет, словно больная:

- Яков,  Яков...

- Покуда еще ночь, мы должны немедленно уходить!

Она обвиваает его шею и притягивает к себе. Из ее груди вырывается приглушенный стон, непохожий на человеческий. Он старается сохранить спокойствие.

- Нам пора уходить!

- Минуточку!..

Ванда бежит к хате. Кругом тьма и тишина, которые предшествуют ожиданию рассвета. Яков долго ждёт, окутанный мраком и предрассветным холодом. Но вот  из  хаты выходит Ванда,  обутая в  башмаки, в платке, с мешком на плечах.

- Ты их не разбудила?

- Все спят. Пошли скорей!...    

Они не идут, а бегут.  В темноте он  ее  едва видит, как будто она от него удирает, а  он, словно ночной призрак, гонится за ней. Он оступается о камни, попадает в ямы, то и дело чуть не падая...       

Алеет восток, из-за горы  появляется  восходящее солнце.  Только теперь видно, как изменилась Ванда. Она  болезненно бледна, несмотря на то, что на ее лицо падает живительный свет солнца. Глаза ее выступают  из орбит. Яков, задыхаясь, нагоняет Ванду на поляне, за  которой  простирается  лес.  

- Подожди минутку, остановись!

- Не здесь. В лесу!..       

В  лесу  их  снова  окутывает мрак,  и  силуэт Ванды делается нереальным.  Вдруг становится так светло, как  будто зажигается огромная  люстра.  Ярко-золотой  свет озаряет все кругом. Птицы свистят и щебечут.  В птичий хор медленно вплетается мелодия их любви... Они с трудом протискиваются  в пещеру с узким входом, безостановочно скользят куда-то вниз как будто бы их поглощает бездна. Но вот  пещера  настолько увеличивается, что  они могут сесть.

Голос Якова кажется далеким и незнакомым.

- Откуда ты знаешь об этой пещере?

- Знаю, знаю...

- Что с тобой? Ты больна?

Ванда отвечает не сразу:

- Пришел бы ты чуть позже, я бы уже была в могиле.

- Что с тобой случилось?

Ванда снова молчит...

- Почему  ты ушел? Куда они тебя  утащили. Говорили, что ты никогда больше не вернешься.

- Ты ведь знаешь, - евреи выкупили меня.

- Все говорили, что тебя схватили черти.

- Что  ты говоришь?!  За мной приехали и заплатили за меня управляющему пятнадцать золотых отступного.

- Надо  же! Как раз  в то  время, когда  меня  не  было  на месте!  Я вернулась и так и знала, что тебя уже нет. Еще раньше, чем бабы сообщили мне об этом.

- Откуда ты знала?

- Я все знаю, все знаю!... Я шла с Антеком, и вдруг солнце померкло. И навстречу нам - Войцех! верхом на лошади, а она смеется...

- Кто, лошадь?

- Да. Тогда мне открылось, что недруги мои злорадствуют...

Яков задумался.

- Я лежал в овине, когда парубок пришел за  мной. Твоя сестра пришла с ним звать меня.

-Что? Знаю! Когда я вернулась, все зубоскалили, радуясь моему горю. Откуда евреям стало известно, где ты?

- Я рассказал поводырю, который тогда приходил с медведем, и он им передал.

- Куда, в Палестину?

- В Юзефов.

- Ты даже не простился со мной. Исчез, словно земля  тебя проглотила. Словно никогда никакого Якова  и не было. Стефан приходил, он хотел со мной спать, но я ему наплевала в рожу, и он в отместку убил нашу собаку. Мамка и Бася всем говорили, что я рехнулась. Не то рехнулась, не то бес в меня вошел. Мужики хотели веревками привязать меня к столбу, но я  удрала на гору и оставалась там, покуда не привели  коров. Четыре недели я ничего не ела, кроме снега и студеной воды из речки.

- Я не  виноват, Ванда. Ведь пришли и забрали меня. Что я мог сказать? Ждал фургон. Сначала я решил, что меня ведут на виселицу.

- Ты должен был ждать, ждать... Нельзя  было так  уйти!  Хотя бы ты ребенка  оставил  мне в чреве... Была  бы память от тебя  и утеха.  Но  ведь ничего не осталось, кроме валуна за гумном, а то, что ты там нацарапал, я не смогла разобрать. И я стала биться головой о камень.

- Я ведь вернулся к тебе, вернулся!

- Я знала, что ты придешь, знала! Ты звал  меня, я слышала твой голос. Но больше не было  моих сил ждать тебя. Я сходила  к гробовщику и велела ему снять  с  меня мерку  для  гроба.  Сходила к ксендзу и исповедалась, потом облюбовала для себя место рядом с отцом.

- Ты будешь жить, теперь ты станешь еврейкой.

- Куда ты меня возьмешь? Я  больна, я не смогу больше быть тебе женой. Я  ходила  к ворожее, она научила меня, что мне надо делать. Это она привела тебя ко мне. Она, и никто другой.

- Полно! Что ты говоришь? Нельзя прибегать к колдовству.            

- Ты не сам пришел, Яков, не по своему желанию. Это я  слепила тебя из глины и заплела себе в волосы. Я достала яйцо черной курицы и схоронила его на скрещении дорог вместе с осколком зеркала, в котором мне удалось увидеть твои глаза.

- Когда?

- По полуночи.

- Но ведь этого нельзя, никак нельзя. Колдовство запрещается!..       

Тут вдруг она повисает на нем. Горькие рыдания содрогают её и бросают Якова в дрожь. Она  воет, цепляется за него, осыпает его  лицо поцелуями, лижет  его  руки. Из нее вырываются  нечеловеческие  звуки, напоминающие лай суки.

- Яков, Яков!... Не оставляй меня больше одну!...  

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. САРРА

14.  Дорога от реки Висла петляет по полям.  Небо голубое,  ласковое.  Всё вокруг полно красоты и величия - каждый цветок, каждый колосок,  каждая  травинка. Мелькают бабочки - каждая со  своим узором  на крылышках. Каждая птичка щебечет на свой лад. Яков и Ванда с мешками за плечами и с узлами в руках входят в сосновый лес. Сосны тянутся высокие и прямые, точно колонны, а  на  зеленые  кроны  опирается само  небо. На коре стволов  трепещут бриллиантовые  росинки, словно редчайшие  драгоценности. Яков шепчет:

- О, если бы мы только могли жить где-нибудь  здесь  круглый год! Чтобы  никогда не  было  зимы...  Чтобы никому не причинять зла!...

Лес кончается.  Вдали в летнем мареве колеблются контуры средневекового замка.  Странники входят в пыльное местечко, прижавшееся к дороге...                 

Евреи выходят из лавчонок  и  мастерских, чтобы  приветствовать  прибывшего мужчину - высокого, широкоплечего,  с голубыми глазами и темнорусой бородой.

- Как вас зовут?

- Яков.  

- А вашу жену?

- Сарра – она немая.

- Откуда  вы.

- Издалека.  А как называется это место?

- Пилица...  Расскажите о себе, ...сильны ли вы в науке.

- Хумаш я знаю.

- Этого достаточно! Нам нужен меламед, чтобы учить детей.  Оставайтесь.  Если всё пойдёт хорошо, построим вам дом... 

В новом доме Сарра, коротко стриженная, в платке, с животом, поднимающим длинное платье, мочит  и  солит  мясо... зажигает свечи... Вот она в чепце, в платье  в цветочках, в  вышитом передничке, в ботинках  с острыми носками сидит на скамье в женской части  синагоги. Сарра в  одной руке держит молитвенник, в другой - носовой платок...                                    

- Так не положено...

- Попробуй объяснить глухой...

- Разве она умеет молиться? Смотрит как баран на новые ворота.

- Может ее учили?

- Как можно немую учить?

- Может она онемела с перепугу?

- Вид у нее не из пугливых.

- Может злодеи отрезали ей язык?... 

Вечереет, но летнее небо ещё долго не гаснет. Сарра наглухо закрывает ставни. В плошке с маслом мерцает огонёк. Близ огня кружатся мошки и мотыльки. Яков молится. Тень от его головы раскачивается на потолке. В тесной комнатке их кровати стоят под углом. Он тушит свет.  Вновь звучит музыка любви и шепот Сарры:

- Яков, мой Яков, иди ко мне...

Яков подтрунивает:

- Эх ты, бесстыдница! Еврейской женщине не полагается звать мужа... За это тебе нужно дать развод...

- Что же можно еврейской женщине?

- Рожать детей, которые будут служить Богу.

- Хорошо, я нарожаю целую дюжину!.. А что случится, когда придёт Мессия?

- День будет тогда долгим, словно  год и солнце будет светить в  семь раз  ярче,  чем теперь.  Праведники будут  есть мясо левиафана,  дикого  быка и пить вино.

- А сколько жен будет у каждого мужчины?

- У меня будешь ты одна.

- Я буду тогда уже старая.

- Ты всегда останешься молодой...

- Какое платье будет на мне?...

Яков закрывает ей рот поцелуями... Ванда приходит в себя из забытья. Рыданья вдруг охватывают её.

- Яков, Яков, уйдём из Пилицы... Я не могу больше притворяться немой... Я научусь говорить по-еврейски... Они думают, что я и глухая... Если бы ты слышал, что они говорят о нас... Я для них – немая кукла, бессловесная корова, чурбан... А ты осёл, если женился на такой ослице...

- Такие  вещи  не пересказывают.  Это сплетни. Это такой же  грех, как есть свинину!...

- Им можно оскорблять нас, а мне нельзя рассказать об этом?

- Им тоже нельзя.

- Все они делают это. Даже Брайна, жена Гершона, главы общины.

- Каждый из них понесет наказание на небе. В священных книгах сказано, что произнесшему слово клеветы,  хулы, издевки предстоит  гореть  в  адском пламени.

- Значит, все будут гореть в аду?

- Ад достаточно велик...

- Жена раввина тоже смеялась и кивала головой.

- На небе никому не делают исключений. Даже Моисея, когда он согрешил, наказали...

Сарра задумывается.

- Коли злословить было бы так же грешно, как есть свинину,  они бы не злословили... Почему евреи одни заповеди выполняют, а другие нет?                      

- Так  было  всегда. Потому  и  был  разрушен  Храм. Из-за  чего  и сокрушались пророки. Евреи приносили жертвы, но в то  же время обирали сирот и вдов. Не есть свинину легче, чем удерживаться от злословия. Говорит  он тихо, чтобы  кто-нибудь  не  услышал. Приотворяет дверь, чтобы проверить, никто ли не притаился у замочной скважины...                                       

Ванда шепчет во сне:

- Боже , ведь ясно, что Яков человек справедливый.  Если Ты  любишь его, как я - тогда жить ему вечно... Он всё для меня: муж, отец, брат. Но куда он уходит?!.. Боже, задержи его!..

Она просыпается  в холодном поту.

- О, мой Яков! Ты  здесь, здесь! Слава  Богу!

И лицо его становится влажным от ее слез. Музыка любви смолкает. 

15. Летний зной колеблется над базарной площадью, синагогой, школой, где Яков учит детей.  Через окно видно, как в клубах пыли подкатывает  карета  помещика. Четверка лошадей запряжена цугом. Два форейтора погоняют, два холопа стоят на запятках. Один из форейторов трубит в рог. Евреи Пилицы  застывают в испуге. Адам Пилицкий, высокий, смуглый, темноглазый, с копной русых волос и бородкой клинышком, выскакивает из кареты. Он выхватывает  из ножен шпагу  и неистово кричит:

- Где Гершон? Я ему голову отрублю! Я с него живого куски буду рвать и уксусом поливать! Я его вместе с семейкой разорву на части и брошу псам!

Часть евреев  разбегается. Другие бросаются помещику в ноги. Женщины плачут все разом... Гершон в шелковой  бекеше и собольей шапке, подпоясанный кушаком, неспешным  шагом направляется к  помещику. Его багровое, как у мясника, с седой жидкой бородкой лицо мало соответствует облачению служителя  культа. Нос кривой, губы толстые, живот  выпирает, как  у беременной женщины. Глаза  под густыми бровями, разные по величине, сидят – один выше, другой ниже. За ним следует свита - мясники, торговцы  лошадьми, члены погребальной  общины. Пилицкий кричит:

- Где красный бык?

- Я его продал мясникам, Ваша светлость.

- Ты, грязный еврей, ты продал моего быка?

- Покуда я арендатор, вельможный пан, я и являюсь хозяином.

- Сейчас мы увидим, кто  тут хозяин!.. Холопы, взять его! Покончите с ним тут же на месте!... Все  евреи  разом кричат. Гершон пытается что-то  сказать, но тут же форейторы  и холопы хватают его с обеих сторон. Помещик командует:

- Веревку! Веревку! Повесить его!... Народ бросается на колени. Слышен дикий женский вопль. Гершон безуспещно пытается сопротивлять. Холоп  срывает с  него кушак. Помещик кричит:

- Столб, столб! Принесите сюда столб!...

- Вот, Ваше благородие, фонарь!... Жена  Гершона  хватает помещика за ногу и не отпускает. 

Помещик лягает  ее  другой  ногой. Он  размахивает  шпагой,  словно  для того,  чтобы отрубить  ей  голову. Раввин также пытается броситься помещику в ноги. С  головы у него сваливается ермолка, а пейсы касаются песка.                        

Вопли становятся еще громче. Яков на мгновение цепенеет.  Он бормочет:

- Значит, суждено  мне  погибнуть, но молчать я не могу! Он подбегает  к  помещику, и снимает  шапку.                

- Светлейший, из-за быка не убивают человека!.. Наступает мёртвая тишина. Ошеломленный помещик обращает взор на Якова.

- Кто ты такой?

- Я учу детей.

- Как тебя зовут?

- Яков.

- Так ты и есть тот Яков, который выманил у Исава право первородства?... - Он неистово хохочет.

Этот смех как бы прерывает экзекуцию. Все смеются. Помещик изнемогает от смеха. Он всплескивает руками, хватается за колени, покатывается.

- Мамочки  мои!... мамочки, папочки,  еврейчики!...

Те, кто  только что  пали  ниц, поднимаются и помогают ему смеяться с безумной беспечностью страха... Каждый на  свой  манер,  со  своими  ужимками.  Даже раввин смеётся. Но вот смех прекращается. Лицо  помещика снова искривляется от злобы.

- Кто ты такой? Что ты здесь делаешь? Отвечай!

- Я меламед. Учу детей.

- Чему ты их учишь,  как  выкрадывать просвиру, как отравлять колодцы? Как употреблять христианскую кровь на мацу?..

- Боже упаси, ясновельможный! Это запрещено еврейским законом.

- Запрещено?  Знаем!  Проклятый   ваш  Талмуд  учит,  как  обманывать христианский  народ.  Отовсюду  вас  выгнали,  а наш  король Казимир  широко распахнул перед вами ворота. Но как вы нас отблагодарили? Вы  устроили здесь новую Палестину. Вы  поносите и проклинаете нас на вашем древнееврейском. Вы плюете на наши святыни. Вы десять раз на день хулите  нашего Бога. Гайдамаки Хмельницкого  проучили  вас, но мало... Кто разрешил тебе быть здесь, проклятый еврей?! - кричит Пилицкий, размахивая кулаком. - Это  земля моя, не твоя! Мои родители пролили за нее  кровь. Мне не надо, чтобы ты учил еврейских ублюдков, как осквернять  мою отчизну, пожираемую всякой нечистью, отчизну, которая и так уже полумертва...

Пилицкий  запинается.  Пена  выступает  у  него  на  губах.  Евреи  снова сгибаются, переглядываясь. Раввин поднимает с земли свою ермолку и, не  отряхнув, напяливает на голову.  Холопы трясут Гершона, то и дело приподнимая  его  за ворот, словно собираясь вытряхнуть из одежды. Некоторые в толпе в страхе пытаются улизнуть. Помещик снова вскипает:

- Не разбегайтесь, еврейчики! Не убежать вам от меня! Я  вас передушу, где бы вы ни  были!... Я  вас так проучу, что вы проклянете тот день, когда ваши вшивые матери выдавили вас из своего чрева!..

- Мы не разбегаемся, светлейший!..

- Мы не убегаем, благороднейший!..

- Тебя спрашивают, так отвечай! - ревет помещик на Якова.

Пилицкий протягивает руку, чтобы ухватить его за лацкан. Но Яков оказался слишком высок. Он лишь покорно склоняет голову... Глаза  помещика как бы  ищут новую жертву... Вдруг из горла немой Сарры вырывается истошный  крик. Она  мигом  прорывается  сквозь  толпу, отталкивает  Якова  и, бросившись  к ногам  помещика,  разражается  такими рыданиями,  что  Пилицкий бледнеет и пятится  назад. Сарра, лежа, подаётся вперед и молниеносно схватив помещика за ноги, причитает:                 

- Смилостивься, барин! Господин мой.  Он - все мое богатство! Я ношу его дитя в своем чреве... Лучше убей меня. Мою голову - за голову его!.. Отпусти его, отпусти!..                    

- Кто она такая? Встань!...

- Прости его, барин, прости его! Он ни  в чем не  виноват! Он честный, он ясен как Божий день! Он святой человек! Святой человек!...

Яков нагибается, чтобы поднять ее, но руки у  него отнимаются... Все стоят в оцепенении. Мужчины простирают руки, женщины  схватившись за головы, водят вытаращенными глазами. Раввин  покачивается,  потирая руки одну о другую.  Одна из женщин шлепает себя по щекам.

- Люди добрые, не могу!.. Это немая, ясновельможный пан!..

- Немая?!..

- Благороднейший пан, она нема как рыба! Нема и глуха!..

- Да, да, глуха, глуха! - несётся со всех сторон.

- Эй  ты,  раввин, ты ее знаешь за  немую?

- Да, ясновельможный пан. Она жена  меламеда, она немая.  Глухонемая. Это какое-то чудо. Настоящее чудо!..

- Ой, мамочки мои!..

- Дети, мне плохо!..

И одна из женщин падает в обморок.

- Помогите ей, воды! Воды!

- Горе мне!..

И еще одна лишается чувств. Яков  наклоняется  и помогает Сарре встать. Тело  ее бессильно. Яков кое-как ставит ее, обхватив рукой подмышки. Ее голова падает ему на грудь. Она не то всхлипывает, не то икает и  дрожит мелкой дрожью. Помещик опирается на рукоять своей шпаги.

- Это вы что же, еврейчики, представление мне здесь устраиваете?...

- Какое там представление, ясновельможный!  Она до сих пор была нема и глуха...

- Да, да, мы все знаем, что она немая! - раздаются голоса.

- И вы готовы поклясться?

- Еще бы, светлейший! Не станем же мы все врать!

- Послушай, ты, Яков, твоя жена немая?

Яков медленно поднимает голову.

- Да, немая.

- Всегда?

- С тех пор как я на ней женился.

Пилицкий колеблется.

- Не верю, еврейчики, не верю! Это один из ваших  хитрых фокусов. Вы хотите  меня провести, сделать  из меня дурачка... Помните, еврейчики, если окажется, что вы врете, я сдеру с вас шкуру живьем! Я всех вас загоню в вашу божницу и подожгу ее! Там вы понемногу испечетесь. Не будь мое имя Пилицкий!

- Любезнейший пан, это чистая правда!...

Пилицкий cмотрит  на Якова и на прильнувшую к нему жену. Он  еще раз оглядывает евреев, в оцепенении уставившихся на эту  пару и друг на друга.  Его голос слегка дрожит:

- Прости  меня, Яков, я не хотел тебя обидеть, если  ты вправду святой человек, как сказала немая. Я должен уважать тебя, даже если ты еврей.

- Я  не святой человек,  ясновельможный  пан, а  человек обыкновенный, еврей, как все евреи и, возможно, хуже других...

- Гм... Святые всегда  скромны. Эй, холопы,  отпустите этого  жулика Гершона. Я с  ним рассчитаюсь как-нибудь в  другой раз. Ты больше  у меня не арендатор! Не смей больше появляться на моем дворе  и не попадайся мне на глаза.  Если ты ступишь на мою  землю,  я натравлю на тебя собак и они разорвут тебя в клочья.

- Мне причитаются деньги с Его светлости! Я  за аренду заплатил. У меня есть контракт и вексель...                    

- Что? Ничего у тебя нет, еврей! Можешь взять  свой контракт  вместе свекселем и подтереться ими!

- Так не годится, пан. Слово надо сдержать. Есть в Польше суд...

- Вот как? Ты меня призовешь к суду,  да?... Ты рехнулся, еврей!  Да, рехнулся! Если  бы сейчас не произошло то,  что произошло, я повесил бы тебя тут же на месте, и птицы жрали бы мясо с твоей башки, как сказано в Библии... Ты  шельма, ты  бестия,  ты  черт знает что! До меня дошло, что ты обираешь своих  же братьев. Я  все  это  еще расследую, и  ты  получишь заслуженное наказание. Вбей  себе это в башку, еврей, раньше, чем она будет валяться отрубленная  у твоих ног!

- Я заплатил за аренду.

- То,  что ты  заплатил, ты давным  давно уже извлек, и больше у нас с тобой никаких счетов нет. Убирайся, покуда кости целы!...

- Покамест, ясновельможный пан, арендатором являюсь я.

Адам  Пилицкий багровеет.  

- Покамест ты - дохлая собака!... Арендатором будешь ты, Яков, и только ты будешь вхож в мой замок!...

Помещик сидит с Яковом в  библиотеке замка и что-то показывает ему  в Талмуде... Растворяется дверь и входит помещица - небольшого  роста, полновата,  с круглым лицом, короткой  шеей и  высокой грудью. Золотисто-желтые  волосы ее  зачесаны  кверху  и закручены  наподобие  новогоднего  калача.  На ней черное шелковое платье в  складку со шлейфом. На грудь  свисает золотой крест, усыпанный  драгоценными  камнями. На  коротких  пальцах  сверкают  перстни. Пилицкий незаметно подмигивает ей.

- Это Яков...

- Знаю, я много раз вас видела из окна.

Помещица протявает ему руку. Яков мгновение колеблется. Затем он низко склоняется  и подносит ее пальцы к  своим губам, покраснев при этом от каштановой бороды  и до корней волос на голове. Помещик усмехается.

- Коли так, не выпьете ли с нами бокал вина?

- Нет, ясновельможный пан, это запрещает мне моя религия...

Адам Пилицкий сразу вспыхивает.

- Запрещает, вот как! Воровать у христиан - это  можно, а пить с ними вино - это  запрещается.  А  кто  это  запретил?  Талмуд,  который  велит обманывать христиан?

- Талмуд говорит не о христианах, а о язычниках.

- О язычниках? Для Талмуда все  мы язычники.  Вы дали миру Библию, но тут же свернули с Господнего пути и не признали Божьего сына. Поэтому на вас ниспосланы все беды. Сегодня карает вас  гетман Хмельницкий, а завтра придет другой гетман. Вы никогда не обретете покоя, покуда не познаете истины и...

Панна Пилицка морщится.

- Адам, эти дискуссии бессмысленны.

- Надо  же мне когда-нибудь сказать им правду. Этот еврей Гершон жулик и в придачу осел. Он ничего не знает, даже собственной Библии. Яков кажется мне  человеком  честным и  понятливым. Поэтому я хочу задать  ему  несколько вопросов.

- Не теперь, Адам, он занят хозяйством.

- Хозяйство не убежит. Садись, еврей, и не бойся. Мы  тебе  не сделаем ничего худого. Сядь  сюда. Вот  так. Ни я, ни панна не  собираемся  обращать кого бы то ни было в нашу веру. Разве заставишь верить?.. Вы упрямы. Вы отделяетесь  от всех. Наше мясо для вас трефное.  Наши вина вам запрещены.  С  нашими  дочерьми вам нельзя сходиться. Вы  вбили  себе в голову, что Бог  избрал  вас. Но для чего  Он вас избрал? Чтобы вы  жили  в темном гетто и носили желтые звезды? Я бывал за границей и видел,  как там живут евреи... Правда, они богаты. Потому что ваши головы только и думают о прибыли. Но  ненавидят вас, как пауков. Так почему же  вы не задумаетесь над своим положением  и не  попытаетесь пересмотреть вашу веру и Талмуд? А вдруг все же христиане правы? Ведь в небо никто из вас не вознесся...

- Ей  богу,  эти теологические споры не имеют  смысла!

- Почему бы нет, Тереза? Люди должны поговорить... Я  говорю с ним без гнева, как  равный с равным. Если он меня сможет  убедить, что евреи правы, я стану евреем. Помещик усмехается.

- Не могу я  никого убеждать, Ваша милость, я перенял веру от моих родителей и придерживаюсь...по мере сил... Библия священна также у христиан.

- Несомненно. Но ведь должна быть какая-то логика.  Все  народы, кроме вас и проклятых турок, приняли христианскую веру. А вы, евреи, считаете себя умнее всех на свете. Но  раз  Бог вас так уж любит, почему  он  вас в каждом поколении казнит? Почему он допускает, чтобы  бесчестили ваших  жен и живьем закапывали детей? Как ты можешь смириться с  этим, еврей? Как ты можешь спать по ночам, когда вспоминаешь все эти беды?

Яков отвечает так, словно с трудом проглотил что-то.

- Устаешь, Ваша милость, и веки смыкаются сами собой.

- Я вижу, что ты избегаешь ответа.

Тереза вскидывает голову.

- Он прав, Адам,  он прав.  Что он может ответить? И  что  можем  мы ответить на беды, сыплющиеся на нас? Спрашивать - это уже святотатство. Ты это прекрасно знаешь...

Пилицкий как-то странно переводит взор куда-то в сторону.

- Пойду, прилягу. Это верно, Яков, веки смыкаются сами собой. Тереза,ты, кажется, хотела еще о чем-то поговорить с Яковом?

- Да, мне с ним надо поговорить.

- Ну,  еврей, до свиданья. И не  бойся. Так  в  самом деле,  жена твоя немая?

- Да, немая.

- Значит, у вас тоже случаются чудеса?

- Да, ясновельможный пан.

- Ну, пойду вздремну.

Помещик  выходит, оглядываясь.  Яков  низко кланяется. Помещица обмахивается веером из павлиньих перьев.

- Садитесь. Вот так. Что пользы от этих разговоров? Надо  верить, что Бог справедливо управляет миром. Все мы прошли сквозь испытания. Когда здесь хозяйничали шведы, меня высекли на моем собственном дворе, потому что я не хотела отдаться их генералу. Был бы генерал молодым, красивым, здоровым – она меняет тон - возможно, я бы не  устояла перед искушением. Как это говорится? - На войне и  в любви все  дозволено...

- Я думал, так себя ведут только москали и казаки.

- А  чем  шведы  лучше?  Они что  ангелы? В сущности, все мужчины одинаковы. Скажу вам правду,  Яков, я их не виню. Для мужчины женщина – это создание, которое должно  его обслуживать и удовлетворять. Мужчина  словно ребенок. Он хочет груди, и ему  безразлично, чья  это грудь  - прислуги или принцессы...

Помещица улыбается  не то заискивающе, не то лукаво. Она смотрит Якову  прямо в глаза и даже чуть  подмигивает. Яков краснеет.

- Для этого у мужчины есть жена.                    

- Жена?!  Во время войны  у него  нет жены. Это во-первых. Во-вторых, собственная жена приедается. Я заказываю себе самое дорогое платье, но надев его раза три, я не хочу  на него больше смотреть и отдаю его одной из кузин моего мужа. Как для  нас  платье, так  для мужчин женщина. Поскольку она уже твоя, и ты можешь придти к ней в постель, когда тебе вздумается, в этом уже нет соблазна,  и потому желаешь новую. Я не должна вам об этом рассказывать. Вы сами мужчина и к тому же представительный, красивый, с голубыми глазами.

Кровь снова приливает к лицу Якова.

- У нас, евреев, не так.

Помещица нетерпеливо махнула веером.

- Что  не так? Мужчина остается мужчиной. Нет  разницы, еврей он  или татарин... Я  не  виню  мужчину  за  чувство  вожделения  и даже не  презираю женщину, которая  нарушает  закон. Я  считаю, что  все  идет  от  Бога, даже вожделение. Не  каждый имеет  волю,  которая  есть  у святых, чтобы обуздать брожение  крови.  Даже со  святыми случалось,  что  они  не  могли  побороть искушения.  И чем  Богу плохо, если человек  получает удовольствие от жизни?

- У евреев такого быть не может. Даже смотреть нельзя на чужую жену.

- Но ведь смотрят, мой милый Яков. Смотрят и испытывают желание. Если мужчина скажет  мне, что  желает лишь свою жену,  я назову его кретином... Я хочу вас кое о чем спросить.

- Слушаю, Ваша милость.

- Откуда вы родом? Как вы попали в наши края? Возможно, мне не следует интересоваться подобными вещами,  но есть причина, почему  я спрашиваю.  Как получилось, что вы женились на немой? Мужчина с вашей внешностью – редкость у  евреев.  

- Она у меня вторая.

- Что же случилось с первой?

- Ее погубили гайдамаки. Ее и детей.

- В каком городе?

- Я из Замоща.

- Это грустно. Что они хотят от женщин и детей?... А откуда родом ваша теперешняя жена?

- Из тех же краев.

- Почему вы избрали  именно  ее? Были ведь, конечно, в вашем городе и другие женщины?

- Мало кто остался. Большинство было уничтожено.

- Она вам, по-видимому, приглянулась? Что ж, она красивая. Этого у нее не отнимешь.

- Да.

Помещица выжидает минутку. Веер покоится на ее груди.

- Я буду  с  вами откровенна, Яков. У вас  есть среди евреев  враги, инекоторые  из   них  распространяют  слухи,  что  жена  ваша   не  немая,  а притворяется. Когда муж мой  это услышал, он был вне себя от гнева и хотел испытать вашу жену. Он собирался выстрелить у нее  за спиной из пистолета  и посмотреть, что будет. Но я его отговорила. Я сказала ему, что таких фокусов с  беременной женщиной не устраивают. Муж меня  слушается. Он делает все, о чем я его прошу. И в этом смысле он необыкновенно хороший муж... Вы сами понимаете, что если история  с  чудом - ложь, это может вызвать скверные последствия также и для остальных евреев. У священников в этих  краях  свои счеты и интересы. Особенно у иезуитов. Я хочу поэтому, чтобы вы знали, что в моем лице вы имеете близкого друга, и что вы можете  мне доверять. Не будьте со мной так скрыты  и застенчивы. Ведь, в конце концов  все мы под платьем сотканы из плоти и крови. Я буду вам защитой, Яков. Сердце мое говорит мне, что вы нуждаетесь в ней...

Яков медленно поднимает голову.

- Кто же распространяет такие слухи?

- О, у людей есть  языки. Этот  самый Гершон - хитрая  бестия, и  он занимается подстрекательством даже против моего мужа. Он плохо кончит. Но до тех пор может навредить...

Страх шепчет голосом Якова: “Жизнь Сарры  в  опасности.  Я в западне! Убежать? Но не раньше, чем она родит... И как бежать с новорожденным? Дело к зиме." Яков сидит безмолвно с  растерянностью человека,  которого  только что оглушили. Пилицка сверлит его опытным неприязненным взором, ехидно улыбаясь.

- Вам не  следует так  уж пугаться, Яков. Как говорит пословица - великий гром и малый дождь. С вами ничего худого не произойдет.

- Надеюсь. Благодаря Вашей милости. Право уж не знаю, как благодарить.

- После поблагодарите. Вы уже видели замок?

- Нет, только эти покои.

- Идемте, я вам покажу замок. Многое попортил неприятель, но кое-что из бывшего богатства уцелело. Порой мне кажется, что муж прав. Все гибнет... А раз так, надо жить пока живется. Завтра, возможно, будет уже поздно.

- Когда находишься в постоянном страхе, жизнь не идет впрок.

-А иногда наоборот. Во всех этих войнах и нашествиях моя жизнь не раз подвергалась опасности, и я научилась быть спокойной, когда другие трепещут, и  смеяться,  когда  хочется  плакать. Я ложусь в  постель, велю горничной задернуть гардины и говорю  себе, что мне осталось  жить еще один час. Вы когда-нибудь пили в постели?

- Как это? Когда болеешь?

- Нет, в полном здравии. Спальня моего мужа на  другом конце коридора, и я могу полностью отделяться. Горничная  приносит  мне  вино, и я пью, облокотившись на подушки. Тогда у меня нет больше никаких забот, а порой - и никакой ответственности, и я делаю лишь то, что доставляет  мне удовольствие...

- Вот как.

- Пойдемте!

Помещица водит его по покоям... То  тут, то  там  со стен смотрят чучела оленьих голов,  кабанов, множества птиц, кажущихся  живыми. Одна  зала увешана всяким  оружием: кинжалами, копьями,  пистолетами, а также  шлемами и  латами... Портреты  польских  королей,  древних представителей Радзивиллов  - Чартористских, Замойских,  обнаженных  женщин... Изображения баталий, дуэлей, охоты... Помещица отворяет двери спальни. Там находится  широкий альков и висит зеркало. Яков видит  свое отражение, как  в глубокой  воде, и не сразу узнаёт себя.  

- Это  дурной  тон - показывать гостю  спальню, но  евреи  ведь не считаются с этикетом... По ночам я лежу одна, вокруг мрак... А  между тем, милый мой Яков,  душа  жаждет  наслаждений...    

Вдруг помещица хватает Якова за руку:                      

- Я еще не так стара. Поцелуй меня!...

Яков застывает в оцепенении.

- Нельзя мне, любезная панна, моя вера запрещает мне это. Приношу свои извинения...

- Нечего вам извиняться. Я дура, а вы еврей. В ваших жилах течет  не кровь, а борщ!...

- Милостивая панна, я боюсь Бога.

- Так иди к нему!

16. Сентябрьская ночь вливается в открытое окно. Стрекочут  кузнечики. Квакают  лягушки.  В   небе поблескивает  серп  луны, а над  ним - яркая  звезда, светящаяся  особенным, синевато-зеленым светом.  Она мерцает из какого-то другого  мира...

Освещённый луной, в тяжёлом забытьи спит Яков.  Вдруг Сарра вскакивает, поспешно закрывает окно и  будит Якова.

- Яков, начинается...

Яков  открывает глаза.

- У тебя начались боли?

- Да.

Он мгновенно приходит в себя. В полутьме  силуэт  Сарры кажется огромным, вздутым - целая глыба страданий. Слезы наворачиваются ему на глаза.

- Я схожу за повитухой.

- Обожди еще. Может рано...- Сарра корчится от боли – зови повитуху!.. 

В доме  горит огонь в  печи.  Кипятится  вода.  В  плошке с маслом горит фитилек. Сарра  лежит на кровати. Она не  кричит, но лицо ее перекошено. В глазах Сарры  таится боль, но она пытается улыбаться. Звучит музыка любви, но как тихо и жалобно стонет скрипка!... Яков смотрит на нее со смешанным чувством любви и удивления.

- Боже наш, каким испытаниям подверг я её!..

Он приближается к ней и гладит по голове. Она хватает его  руку и  целует, целует... Сарра плачет  и  кричит, но  не  произносит ни единого слова.  Уже полдень, а она  все еще  не может разрешиться. Она  лежит вся в поту, с осунувшимся лицом и  широко раскрытыми глазами.  Вокруг постели стоят женщины, пытаясь разговаривать с ней знаками. Другие обращаются к Якову, который стоит во дворе.  Лицо его в поту, рубаха взмокла.

- Отец в небесах, спаси её...

Снова наступает ночь, а Сарра все еще кричит. Женщины вокруг в полной растерянности.

- Тяните нитку от синагоги... Намотайте ей на руку...    

Сарра с трудом тянет нитку рукой.  Нитка рвётся...

- О Боже, это дурная примета...из этого теста хлеба уже не получится...

- Спасти хотя бы ребенка!

- Что станет вдовец делать с младенцем?

- Уж кто-нибудь подвернется...

- Это несчастье  уже  причислится  к  Новому  году.

- Но ведь теперь самое время, когда решается жребий.

- Бывает, что достается и горький...                

Сарра больше не  в  силах сдерживаться. Крик вырывается  из  ее горла помимо воли:-

- Пока  что  я  еще жива!.. Я  еще  не умерла.

Ошарашенные женщины отступают.

- Мамочки мои, она говорит!

- Снова чудо?

- Она не немая!

- Гершон прав!...

- Ой, люди добрые,  я  этого не выдержу! - одна  из женщин теряет сознание.  

Все  кричат разом. Вся Пилица сбегается к дому Якова. В доме  полно  людей. Налезают  на кровать,  на  которой лежит,  раздираемая  болью,  Сарра.  

- Что вам надо от меня? Уходите отсюда! - выкрикивает она на родном польском языке, - вы притворяетесь добренькими, но вы скверные! Вы хотите похоронить меня и подсунуть Якову  кого-нибудь из своих, но я  еще жива! И  мой ребенок жив! Слишком  рано  вы радуетесь, слишком  рано!... Если  бы  всемогущий Бог желал, чтобы я  умерла,  он  бы не дал мне пройти через все то, через что  я прошла...

Женщины бледнеют в замешательстве.

- Это польская речь не еврейки, а гои!..

- Горе мне, из нее говорит злой дух!

- В  Сарру  вселился злой  дух! - вопит кто-то на  дворе в  ночную темноту.

В доме паника, в дверях пробка - не войти и  не  выйти. Кто-то натыкается на стул,  на котором  стоит плошка со светильным  маслом, и  огонек  гаснет.  Сарра в ужасе выкрикивает слова  на двух языках - слово по-еврейски, слово по-польски.

- Зачем вы погасили свет?  Я еще жива, я не в гробу еще! Зажгите свет! Где Яков? Где Яков? И он меня покинул. Он забыл свою Ванду?   

Сквозь толпу протискивается повивальная  бабка.

- Что с тобой? Что за Ванда? Тужись, доченька, тужись!...

- Света, света!  Я умираю! - надрывается роженица. Зажигают лучину.  Огненные  тени  пляшут по стенам, фантастическиискажая лица.  

- Он слишком крупный, слишком крупный! Он удался в своего батеньку! - взывает роженица по-польски, - он рвет мои внутренности!..

- Кто ты такой? Как ты вселился в Сарру - спрашивает кто-то.

- Вселился и все тут! - кричит Сарра по-польски. - А тебе что? Уходите отсюда! Уходите,  разойдитесь!  Вы  мне здесь не нужны,  все вы  мне  враги! Кровные враги!..

- Кто такая Ванда?

- Кто бы она  ни  была,  уходите отсюда!  Дайте мне спокойно  умереть! Прошу вас! Сжальтесь надо мной!...   

Яков кое-как прорывается сквозь толпу.

- Что здесь делается?! Что  здесь происходит?! - кричит он с ужасоми возмущением.

- Нечистый  дух  говорит  из  нее, - отзывается  кто-то, - он говоритпо-польски, его зовут Ванда...

Яков застывает на месте. Он  с трудом отрывает язык от гортани.

- Спасите ее, люди, спасите ее!...

- Никто меня уже не  спасет, Яков - бормочет роженица... - Прости меня, Яков, прости.                -- Приведите  раввина,  приведите  раввина! Нечистый дух можно изгнать!

- Слишком поздно, слишком поздно! Кого вы хотите позвать... Ваш Гершон мошенник и вор! Он ограбил другого еврея, которого убили казаки, и благодаря этому сделал своего зятя раввином и...

Яков - белее мела:

- Что ты говоришь, Сарра, что ты!

- Молчи, Яков! Это не я  говорю, это голос из моего  нутра говорит. Не могу  я  больше  молчать,  Яков, не могу больше! Почти два года я молчала, а теперь, когда умираю, должна говорить, не то я  лопну.  Спасибо  тебе, Яков, спасибо  за все!  Проси за меня, Яков, потому что Бога моих родителей я бросила, а  примет ли меня  на небе твой Бог - этого я не знаю... --Что она  говорит?  Что она говорит?

- Это нечистый дух! Нечистый дух!...

- Это  не дыбук, не дыбук! – голос Якова дрожит от боли.

Он прячет лицо в ладони.

- Отец на небесах, спаси ее!...

В темноте стремительно приближаются два факела.  Это двое холопов сопровождают коляску помещика.  Он соскакивает с коляски.

- Что тут происходит, еврейчики? Дьявол взялся за вас?

- Ясновельможный, нечистая  сила вселилась в жену Якова, - и кричала из нее.

- Где она? Я не слышу крика.

- Она рожает. Были крики. Вот Яков...

- Что это с твоей женой? Она снова заговорила?

- Ничего не знаю, ясновельможный. Ничего уже я не знаю...

- Все ясно. Она так же нема, как я слеп. Я с ней поговорю!

- Ваша милость, нельзя к ней! Мужчине нельзя! - кричат женщины.

- Все равно я войду!

- Прикройте ее! Прикройте...

Яков слышит стон Сарры:

- Оставь меня в покое, ясновельможный, дай мне спокойно умереть...

- Значит, ты  не  немая! Ты никогда и  не  была  немой. Ты и твой муж разыгрывали комедию... Как тебя зовут? Сарра?

- Дай мне умереть, ясновельможный, дай умереть... У  тебя нет сострадания даже к умирающей?

- Скажи перед смертью правду. Не уходи с ложью на тот свет.

- Правда  в том,  что  я его любила и люблю, ни о чем я не жалею, ясновельможный, ни о чем.

- Кто ты такая? Твой польский язык не еврейки, а крестьянки с гор.

- Я еврейка, пан помещик. Бог Якова - это мой Бог. Где раввин? Я хочу исповедаться. Где Яков, Яков, где ты?

Входит Яков. Скрипка вновь изливает печаль...

- Вот это Яков, мой муж. Почему ты ничего  не ешь? Почему вы ему не даете  есть? Покуда  жив, надо есть. Не будь таким бледным, Яков, и таким испуганным, я буду сидеть на небе среди ангелов и поглядывать на тебя вниз. Я буду наблюдать. Я не позволю причинить тебе зло. Я буду петь с ангелами и просить за тебя Бога... - льются по-польски не то состоном, не то с  напевом слова роженицы.  

- По рождению ты христианка, да?

- Я родилась тогда, когда Яков взял меня под свою защиту.

- Ну, все ясно.                

- Что ясно, ваша  милость? Ясно, что я умираю и беру с собой в могилу-дитя. А  я надеялась, что Бог жалует мне сына, и я проживу несколько славных лет с моим мужем...

Как на лопнувшей струне обрывает скрипка мелодию любви... Вдруг  роженица  начинает петь. Это деревенская песня  про сиротинушку, попавшую к лесному духу...                        

Яков стоит в оцепенении.  Помещик берёт его за локоть и силой выводит во двор.

- Удирай, иначе священники сожгут тебя... И они будут правы...

- Как я могу бежать, когда она в таком состоянии?

- Она  вот-вот будет мертва. Мне жаль тебя, еврей, поэтому я тебя предупреждаю...

Помещик садится в карету. Сопровождающие её факелы тают в темноте... Наступают сумрак, предшествующий восходу солнца.

17.  Первые лучи солнца окровавливают окна дома Якова... Пронзительный крик новорожденного... Это - мальчик. Череп его покрыт волосами...  Роженица лежит  в  бесчувственном состояния, а за  ним  наблюдают женщины. Одна из них, у которой  был избыток молока, кормит его грудью и забирает младенца с собой... Дом пустеет. Сарра всё также лежит без сознания. Яков сидит у постели Сарры и читает псалмы. Вдруг он прекращает молитву.

- Как могу я своими устами произносить святые слова? Неоплатна вина моя перед общиной и Тобой, Всевышний. Воздаяние пришло полной мерой. Не сегодня, завтра меня могут сжечь на костре. Да будет Твоя воля, чтобы смерть моя стала искуплением за все мои грехи...       

Яков  окунает  палец  в воду и смачивает Сарре  губы. Он щупает ей лоб, наклоняется над  нею,  что-то нашептывая. Она  лежит,  словно углубившись  в раздумья, не связанные с этой жизнью. Кажется, что Сарра, там наверху,  спорит,  переспрашивает, убеждает. Скулы ее шевелятся. На  висках подрагивают жилы. Порою на ее лице мелькает нечто похожее на улыбку...

- Она чиста, она праведница. В тысячу раз лучше их!  Никто ведь не  был на  небе  и  не знает,  что Богу представляется самым ценным... 

Среди ночи больная  открывает глаза. Печально, как-то умиротворенно звучит скрипка. Яков низко наклоняется  над Саррой. Губы ее шевелятся:

- Яков, уже Иом Кипур?

- Да, Сарра, Иом Кипур, сейчас ночь.

- Почему ты не в божнице?

- Когда ты выздоровеешь, я пойду о синагогу.

- Я сейчас умру.

- Что ты! Ты выздоровеешь.

- Нет, Яков, ноги мои уже мертвы.

Глаза её становятся меньше и меньше, уходят вглубь. Вот они застывают как бы слепнут.  Яков едва сдерживает рыдания:

- Это я её убил. Боже, возьми меня вместо неё...дай мне умереть вместе с ней...

Он продолжает что-то шептать в забытьи. Вдруг он вздрагивает, смотрит на Сарру - она мертва.  Лицо  ее меняется  до неузнаваемости. Рот - полуоткрыт, и одно веко опущено. Потрескавшиеся опухшие губы как бы говорят:  "все  уже позади...". Неземное всепрощение нисходит на ее мертвое лицо. Яков не плачет, но лицо его влажнеет...

- Святая душа!  Он наклоняется и целует ее в лоб.  А вдруг у неё только глубокий обморок...    

В приступе безумной  надежды  он  приоткрывает ее лицо, пытается  открыть ей  глаза, но зрачки совсем мёртвы. Он достаёт с полки молитвенник.

- Спаси, меня, Боже, потому что вода грозит затопить душу... Боже! Ты знаешь безумие мое, и вина моя не сокрыта от тебя...

Печально, как реквием, гаснет музыка любви...    

18. Конский топот среди ночи. Дверь распахивается,…и появляется голова драгуна в головном уборе с пером.

- Это ты тот самый Яков? Пойдем с нами!

- На кого мне оставить покойницу?

- Пошли. Есть приказ.    

Яков склоняется над мертвой, в последний раз открывает ее лицо. Ему  кажется, что она  улыбается  ему неживой  улыбкой. Он закрывает  ей  рот, но рот снова открывается. Яков бледнеет, прикрывает покойницу.

- Ну, я иду.

Ночь словно замерла. Ущербная луна светит мёртвым светом. Ставни  домов закрыты.  Усеянное звездами небо низко нависает над Яковом. Рослый драгун сидит  верхом на лошади, а другую держит за  узду.  Солдат достаёт длинную цепь, одним ее концом связывает Якову  руки, другой прикрепляет к чему-то, торчащему из седла. Всадники едут шагом, и Яков следует за ними. Дорога идёт среди  сжатых полей. Он безучастно шагает между двумя лошадьми и бормочет:

- Вот оно, небо. Такое же, как всегда, созданное тем же Творцом, который создал  всадника, держащего цепь - чтобы она  была крепкой... А ведь цепь можно разорвать!  Где это сказано, что человек должен дать вести  себя на  убиение?..

Теперь он знал, что ему делать. Луна уходит, скрывая свою ущербность. Яков  приближается к лошади высокого драгуна и изо всей  силы бьёт  ее локтем в живот.  Она  пугается и скачет по направлению к кустам. Драгун  кричит, схватившись за саблю. Но тут Яков резко рвёт  цепь и  вырывает ее вместе  с куском  седла. Вторая лошадь также отскакивает  в сторону и скачет прочь. Яков  бежит по полю  наугад, отдав себя на  произвол судьбы. За ним волочится цепь. Он останавливается, подбирает камень в ударяет им по обрывку цепи у самого  запястья…

19. Осенний день в лесу. Солнце просвечивает сквозь вершины сосен. Яков спит в изнемождении. Тяжёлый сон давит на голову, заставляя то и дело просыпаться.

- Зачем  я бежал? Куда? Но усталость берёт  свое..

Вновь тихо поёт скрипка и льётся мелодия любви. Во  сне он снова на той горе. Он стоит на краю обрыва и видит как Ванда, идёт вверх, разодетая, словно королева в пурпурную парчу, с короной на голове.

- Каким это  образом? Когда ты успела стать королевой Польши, и где твоя свита?

Нет, наверное, это сон... Лицо  Ванды делается мертвенно  бледным и глаза – грустными...         Это уже не Ванда, а Сарра:

- Нет, Яков, это не сон...

- Что мне теперь делать?

- Не бойся, Яков...

- Куда мне идти?

- Возьми нашего ребенка и уходи с ним.

- Куда?  

- На другую сторону Вислы.

- Хочу быть с тобой!

- Еще не время...

- Где ты? Она улыбается проясненной улыбкой и не отвечает. Он пробуждается, и образ ее  некоторое время  стоит перед ним, светлый, обрамленный стволами, - словно картина. Он протягивает к ней руки, и она исчезает. Затихает и музыка... Яков шепчет:

- Да, это она, она! Я  видел ее наяву! Но как я могу взять с собой новорожденного младенца, когда меня преследуют злодеи? И каким образом возможно в это время года перейти Вислу?...

20. Поздним вечером шагает Яков по улицам Пилицы. Ставни повсюду уже закрыты. Городок спит. Его сон сторожит почти полная луна... Лунный свет наполняет дом, в котором умерла Сарра. На кроватях  валяются пустые сенники без простыней, какое-то тряпьё. Яков застывает перед дверью, не решаясь войти.

- Что со мною происходит? Почему я ее боюсь? Она ведь мне ближе  всего  на свете... 

Дверь он оставляет открытой. С трудом дыша, Яков шарит в сеннике.Его охватывает гнев.

- Воры! Последнюю копейку  вытащили. Наверное это сделали погребальщики... Очистили  дом. Нагим явился я из чрева матери, нагим и остался...

Яков выходит и целует мезузу.

- Будь  свидетелем!

Он шагает по  направлению к кладбищу.  Еще издали он видит  могилу - свежий земляной  холмик поодаль  от  остальных могил.  В холм  воткнута дощечка: "Здесь покоится Сарра, дочь праотца Авраама." Слезы застилают глаза Якова. Он ничего  не  видит. Луна как будто гаснет  и он  сгибается, окутанный мраком. Он  падает, втискивает лицо в песок, касаясь лбом дощечки.

- Сарра, Сарра,  где ты?  Я здесь, возле тебя... Отец в небесах, не  хочу подняться, пусть  они  положат  меня рядом с  ней...

Но  вот он  приходит в себя, бормочет слова  кадиша. Устанавливает на место поваленную  дощечку, стряхивает с лица  землю. Он пятится  спиной, прощаясь  с земляным холмиком… В  ночной  темноте Яков ищет  домишко той  молодой женщины, которая взялась кормить его сына. Притаившись, словно  вор,  он напрягает  слух в надежде  услышать плач ребенка.  После некоторого  колебания, он нажимает на щеколду, и дверь отворяется. Свет луны едва освещает две кровати и две колыбели. Плачет ребенок... Сердитый мужской голос:

- Кто это там?

- Извините, это я, Яков, отец ребенка...

Напряженная тишина.  Даже ребенок перестаёт плакать.

- Вас выпустили из тюрьмы?                    

- Я сбежал. Я пришел за  ребенком...

Молчание прерывается женским голосом:

- Горе мне, как же вы возьмете среди ночи такую крошку? Малютку нельзя трогать. Любой ветерок и...

- У  меня  нет  выхода. Я  должен  сейчас  же  уходить. Эти  злодеи разыскивают меня...

Мужчина встаёт с кровати. Из-под рваной рубахи торчат тонкие ноги, кривые и волосатые.

- Без разрешения  общины  я  ребенка не  отдам...

Женщина накидывает на себя платье, подходит к печке и зажигает фитилек  в  плошке.  

- Еще  придерутся к  нам. Поговаривают, что помещик хочет забрать ребенка к  себе... Упаси боже, чего только люди не творят!..

- За труды я вам заплачу. Вот злотый.

- Речь идет не о трудах...

Яков подходит к люльке. Крохотный человечек, красный, с большим черепом, без  волос, с бледными  веками, лежит накрытый грязной подушкой.  Слезы душат Якова.

- Он плоть её, он кровь её, он сын мой...

Женщина подходит к люльке с другой стороны.

- Куда вы денетесь с таким птенцом?

- Я буду с ним осторожен. Ночь теплая...

- Не так уж тепло. Под утро свежеет. Это всё равно, что взять и убить ребёнка...

Яков не видит ни женщины, ни её мужа... Перед его взором мертвенно-бледная Сарра:

- Возьми нашего ребёнка и уходи с ним... Яков приходит в себя.

- Не хочу своего сына отдавать помещику!..

Женщина молча вытаскивает из угла корзину, стелит в нее тряпье, застиранные пеленки,  перекладывает туда ребенка,  накрывает подушкой.  

- Подождите, я нацежу немного молока из груди. Где бутылочка?..

Женщина, стоя лицом к стене, цедит из груди молоко. Она поворачивается и подаёт Якову  бутылочку,  заткнутую  тряпицей.

- Идите, Яков, скоро рассвет.

Молочная полоса рассвета робко вползает в окно дома...      

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ВОЗВРАЩЕНИЕ

21. Молочная полоса рассвета робко вползает в окно Пилицкой синагоги. Яков сидит на стуле всё в той же позе… В синагоге стоит такая  тишина, что слышно тикание стенных часов. У  кого-то вырывается  вздох.

- Что же случилось дальше, реб Яков?                                  

- Долгие недели качался я с грудным младенцем на корабле. Ребенок страдал от искусственного кормления  и чуть не  умер, но мне приснилась  Сарра, и подсказала  спасительное средство... В Иерусалиме  свирепствовал голод. Нехватало  даже  питьевой  воды... Эпидемии следовали  одна  за другой... Как сказано: ни одного мгновения без злоключения... Каждый день был пережит благодаря небу. Как видно, оно при каждой необходимости посылало к нам Сарру, которая предостерегала нас от всевозможных опасностей, давала  советы,  как  воспитывать Бениамина. То, что Бениамин-Элиэзер стал к двадцати годам главой ешибота, зятем раввина и  отцом троих  детей, было особой милостью  неба...

- Но что же заставило вас, реб Яков, покинуть семью и Святую землю?

- Не знаю, наверное, та же сила, которая двадцать пять лет назад гнала меня в горную деревушку к Ванде-Сарре.

- А что вы намерены делать теперь?

- Не знаю. Я так мечтал перехоронить Сарру в Эрец-Исроэл, на Хар Хазейтим и рядом с ней приготовить место для себя. Я надеялся, что со  смертью кончится  разлука, которая  суждена была  нам при жизни, и я смогу быть подле нее.

В наступившей тишине слышен чей-то негромкий голос:

- Попробуй найти иголку в стоге сена...

- Как видно, не суждено...

Яков читает Тору при свете поминальной  свечи, раскачивается и шепчет:  

- Зачем  я  проделал этот долгий  путь,  если не могу  взять с собой  в Эрец-Исроэл останки Сарры?.. Сама  Сарра во сне  отговаривала  меня... Впервые за двадцать лет я не посчитался с ее желанием... я не мог преодолеть какую-то силу извне... Видно, есть  бодрствующее Око, Рука, которая ведет... В каждом поколении исчезают племена. Каждое поколение - это поколение в пустыне. Листья опадают,  но ветви  остаются, ветви ломаются, но ствол остается на корню. Люди,  как  и  растения, отцветают и вянут. Итог подводится на небесах. В конечном  счете, каждый  несет ответственность лишь за самого себя...

Медленно угасает свеча. Народ  понемногу   расходится.  Кто-то предлагает:

- Реб Яков, заночуйте у меня.

- Благодарю вас, я буду ночевать в богадельне.  

22. Яков толкает дверь. В богадельне темно... вздохи, стоны, шорохи, храп. Мужской голос спрашивает:

- Кто это?

- Гость. Гость издалека.

- Что это вы - среди ночи?

- Это не среди ночи.

- Уже потушен свет.

- Я обойдусь без света.

- Вы видите впотьмах, что ли?

- Я устроюсь на полу.

- Тут где-то должна быть охапка соломы. Подождите, я найду.

- Не беспокойтесь.

- Меня если разбудят, я уже глаз не сомкну.

Глаза Якова привыкают к темноте. Люди, мужчины  и  женщины, лежат на полу и на  топчанах. Незнакомец  откуда-то приносит ворох соломы и стелит на пол. Яков ложится и осторожно, чтобы не  задеть  кого-нибудь,  вытягивает ноги.                  

- Кто вы  такой? Откуда?

- Я приехал из Эрец-Исроэл.

- Это вы реб Яков!?

- Да, я.

- Как это,  никто  не  пригласил вас  к себе?  Здесь  слышали  о  вас. Помилуйте, вы ведь здешний! Вы меня не  знаете,  но  я  знаю вас! Помню  как сейчас: вы пришли сюда и стали меламедом. Мой ребенок учился у вас грамоте.

- Как зовут вас, реб еврей?

- Меня? Меня зовут Лейбуш-Меир.

- Реб Лейбуш-Меир, надо предполагать хорошее, а  не  плохое. Откуда вы взяли, что меня не хотели пригласить ночевать? Ничего подобного!  Несколько человек звали меня  к себе, но  у меня уж  такой  обычай, - я ни к кому не хожу. Чем плохо здесь?“... 

Рассвет с трудом пробивается через грязные стёкла богодельни, едва освещая осунувшееся за ночь лицо Якова. Он стонет и бормочет сквозь сон:

- Что это со мной? Кажется,  я  заболел. Только вчера я был вполне  здоров!..

Он пытается  сесть, но и на это нехватает сил. В удивлении смотрит он в окно,  как на востоке  багровым шаром всходит дневное  светило...          

- Почему такой мутный восход?  Неужели это из-за грязных  оконных стекол или это у меня помутилось  в глазах?..

Яков снова смыкает веки… Тихо, осторожно вступает скрипка, разливая мелодию любви... Нет, это не сон, это не мутные лучи восходящего солнца... В сияющем свете – сама Сарра, словно вобравшая  в себя всю радость солнечного восхода. Она улыбается ему улыбкой матери, жены и глядит на него с какой-то особенной, новой для него любовью.

- Поздравляю тебя,  Яков!  Мы достаточно  долго  были в разлуке...

Музыка стихает. Яков приподнимает  веки.

- Вот  как, приехал сюда  умирать... Не суждено было мне лежать  в Святой  земле... Все, что творит Господь Бог - к лучшему...

Он приподнимается, превозмогая непреодолимую тяжесть.  Произносит с мучительным усилием, с трудом поворачивая голову к вчерашему соседу:

- У меня нет воды для омовения рук.

- Что значит нет? Подойдите к рукомойнику.

- Боюсь, что я болен...

- Правда?  У вас  действительно желтое лицо... Еврей протянул руку  ипощупал Якову лоб. Он приподнял щетки бровей и сказал:

- Пойду, позову доктора.

- Нет, не беспокойтесь!

- Помочь больному - это доброе дело.“                   

22. Яков  лежит на постеле в большой комнате.  Над ним хлопочет доктор:  “пускает больному  кровь, ставит пиявки, даёт  травяные настои...

23. Якову становится всё хуже и хуже. Он не в состоянии даже повернуться на другой  бок. Ему трудно открыть рот и проглотить ложку теплой воды. То и  дело  он впадает в  дремоту.  Его тело лежит на кровати, укутанное простыней и одеялом, больное, желтое, сморщенное, мертвое. Но когда  один из  могильщиков подносит к его ноздрям перышко, оно  колеблется.  Тело Якова мечется между смертью и жизнью. Горит свеча, но его глаза видят совсем другое: вот он, молодой  и здоровый Яков, на палубе какого-то судна.                                                          

Снова звучит музыка любви. Светящаяся бирюзой волна то приближает судно к лиловому берегу, то отдаляет его.  На берегу молодая Сарра простирает к нему руки и улыбается своей сияющей улыбкой.

- Яков, мой Яков, наконец-то мы будем вместе... 

Угасает последний звук скрипки, угасает жизнь. Яков  благополучно прибыл... Погребалыцики  делают свое  дело - переносят труп, открывают окно, произносят молитву. Якова кладут ногами к двери и у изголовья зажигают две свечи...

24. Солнце садится над кладбищем, где ещё совсем недавно Яков искал могилу Сарры.  Кладбище заполняет народ  со всего города.

- Ему как праведнику положено лежать на старом кладбище...

- Но оно уже давно переполнено...

- Значит, Богом отведено ему место здесь, на новом...    

Могильщик  копает  могилу,  лопата  натыкается  на  кости.  Могильщик продолжает осторожнее.  Разгребает сухой песок вокруг показавшегося трупа.

- Это одежда женщины...

- Боже наш, это Сарра...

- Смотрите, смотрите...её белокурые волосы...

- Мамочки мои, это Сарра...

Ошарашенные женщины плачут.  Мужчины некоторое время молчат, потом начинают  молиться.

- О Лорд, Бог наш, Бог праотцов наших...принял Ты Сарру, как дочь Авраама, праотца нашего, в лоно Твоё...Твоя воля, чтобы лежать им вместе. Амен... 

25. Яков в талесе, черепки на глазах, лежит рядом с Саррой в могиле.  Жалобно и торжественно, как реквием, звучит мелодия их любви. Бережно прикрывает их прах лёгкий пух земли... Над холмиком возникает камень.  На нём – силуэты двух целующихся голубей и надпись: «Спи в мире, Яков, сын Элиэзера, наш учитель и праведник, вместе с мужественная женой своей, Саррой,  дочерью праотца Авраама.» Над их именами высечены слова: Они любили друг друга при жизни, и смерть не разлучила их"… 

26. Заходит неяркое сентябрьское солнце.  В розовато-сиреневой дымке гаснет небо. Зажигаются первые звёзды... Всё дальше кладбище, могильный холмик и камень на нём... Остаётся лишь небо, бескрайнее и загадачное... На блеклом фоне множества звёзд ярко мерцают две звезды будто не могут наговориться друг с другом...  Гаснет музыка.                         КОНЕЦ.