— Особо, ребят, не резвитесь, что-то заигрались совсем, — прессуют матерящихся юнцов мудрые, ветхие старички в поникших плечах: складки и голова. Молодые и бодрые проходят мимо: мат так мат, — че, пацаны, мелкие ещё. В мужской раздевалке всегда можно мат. Но не слишком, не перебарщивая. Но вообще, можно. Тем более тут, где все свои — можно все. Сауна, раздевалка, тут все едины, все как один — все равны... Повелось думать и полагать. Однако, ничего подобного.

Никаких вам тут равноправия и всеобщего единения, никаких чудесных преобразований, рассеивания границ, страт, социальных классов. Всяк мужик поделён и отсортирован. Пойти хотя бы посмотреть, как кто снимает трусы.

Тут все и вскрывается. Но «дело» не в трусах. 

ИЗ ТРУСОВ: В РАЗДЕВАЛКЕ

Трусы все снимают по-своему. У кого как сподручно — нет, через голову никто не снимает, трусы — это вам не майки, майку всякий снимет, и через голову и через нет, а с трусами у каждого свой подход.

Первым делом трусы снимают ветхие и мудрые — своё повидали. Хоть и медленно, все ж спина так наскоро не разгибается уже, десяток седьмой пошёл, если не восьмой, потому не спешно, но без зазрения совести, сталкивают трусы с безпахового таза и ровненько сворачивают в тумбу. Демонстрация чресел проходит безболезненно, совсем незаметно ни для демонстрирующих, ни для потерпевших. Вразвалочку следуют в душевую. В целлофановом пакете несут с собой парные зелья, мочалку и детское мыло.

Не менее вольно, но с оглядкой по сторонам справляются твердомышечные мóлодцы, и бравые и с прыщами, слегка разворачивая корпус в сторону глухой стены, — все ж не смотрите, вертится в голове, судя по напряжённому лбу.

Крепко оформленные за сорок все также не слишком обременены стеснением, а вот таковые, но скруглённые линией «живота», чаще несколько горбятся, как бы защищая свои укрытые слезоточивым мхом принадлежности к полу М.

Оплывшие тяжбами жира никогда не снимают трусы! Плавки, всосавшись пиявкой в излишние ингредиенты тела, не покидают переносчика паховых волос ни на минуту. Душ, парная, сауна, кабинка для смены белья — неотъемлемый элемент тела, шестьдесят пятый орган — раздутые синие плавки. Исчезают они под действием абры-кадабры: таз укрывается махровой тканью, на раз-два-три чудесное исчезновение предмета одежды — хоп!

Их все такие же тучные сыновья придерживаются схожей политики.

Может показаться вначале, что дело в непримиримом весе. Отнюдь! Понимаешь, когда в раздевалку вваливаются все столь же тяжелые, но с меньшим запасом денежных сбережений, не вошедшие в финансовые элиты. Эти, победнее, вольны распоряжаться интимными гардеробами без чрезмерной застенчивости, хотя, конечно, и им неловко, чего уж тут говорить.

В данной весовой категории стеснение неразборчивым образом коррелирует в сложной связке «килограммы/финансовое положение».

Отцы и сыновья весовой категории «стандарт» — отдельная группа, наносят визиты совместно, в растянутых семейниках; трижды надгорбленный, пожухлый отец с невнятными бицепсами, гордо оттопыривает плечи подле атлетного сына: спортсмен, комсомолец, такой и сумки старушке донесёт, и смеситель починит, и машину подтолкнёт, МАИ уже окончил, но не с красным — он потому что сам учился, Люд, они-то все платили, а Витька у нас сам! Стянули, пошли. Стесняются, но вида не подают, — мы ж мужики.

Боязливое стягивание трусов присуще молодым одиночкам. Молчаливый, тихой сапой подкрадывается к шкафчику, надежно снимает с себя вещи, заворачивается в полотенце, спускает срамное на пол. Выглядит достойно, если не всматриваться, даже уверенно.

Поэты! Поэты, нимфы искусства, художники — демонстративно выпячивают паховый корешок в вечность. Наслаждаясь минутой, неспешно стягивают прилипшие плавки, обозревают по сторонам. Независимость, сила, полет.

Умеренные мужики первыми идут в душ. За ними великолепно несут свои чресла поэты, следом выходят молодые и тренированные, позади семейные кланы, затем оплывшие, скруглённые, старички, раздевалка пустеет — и тут-то наконец трусы могу снять и я!

БЕЗ ТРУСОВ: В ПАРНОЙ

Из душевой перемещаемся табунком в сауну.

Первыми встречаешь круглопузых и умеренных мужиков. Нефть, гидроизоляция, христианство, дача, валютные рынки, плавки отжатыми висят на крючке, рядом с термосом и шампунем. Затем выдвигаются обладатели волшебных трав и сакральных знаний, морщинистые скукоженные фигуры с облысевшим пупком — точкой космической энергии, ветхие.

— Мужики, лучший спорт — я вчера в программе смотрел у Малахова, там бабенка такая сидела, врач, представляешь, мужики, прям говорила не стеснялась — секс, говорит. А я и думаю, небось ейный-то её е...т не хуже, чем я свою. Я-то в этом деле толковый. Тут она права, бабенка эта, — и не стеснялась ведь, во! — с работы пришёл, супчика навернул и в спальню — утром бодренький, как мальчик, хоть в космос. Оно дело, мужики, я вам говорю, лучше всякого спорта.

Молодежь с широкими спинами улыбается — во дед!

Таких встречают с любовью, с пиететом!

Зашёл такой, — знай, сейчас будем париться зверобоем, мятой, гибискусом, кедровыми орешками и малиновою водой.

Гроздями висит банное и паховое — владелец точно в почтенных годах. Плавки и всю банную аппаратуру вывешивают аккуратно, по стрелочкам, на крючок у двери. Стыдный предмет гардероба пренебрегается половым уважением.

Оттрудившись с гантелями, отмахав километры бассейной воды, мышечная молодежь врывается в банное помещение быстро, сосредоточенно, с целью — спустить молочную кислоту в мышцах. Подобравшись вплотную к распаренной комнате, застывают — в ропотное мгновение стягивают плавательные трусы и скидывают их на крючок, подле дедовых, но уже не так аккуратно, без педантизма, скорее как шкурку банана в мусорное ведро — негоже пацану теребить в руках это.

Толстые толстосумы по-прежнему прикрыты вросшей лайкровой шкуркой с примесью полиамида. Нагло и важно обозначают себя в предбаннике и одетыми заходят в парную. Сыны — не без этого.

Толстые пустосумы решаются: повредить визуальную красоту наполненного предбанника или все-таки пойти супротив телесам и голенькими приобщиться к мужскому единству: разутые бубенцы выложить на пропаренные мятой лежанки?

Тут, в общем, как повезёт, но чаще такие остаются нагими.

Те же сомнения мучают молодых одиночек. Стесняться своего неустойчивого социального положения или срастись с мифологическим маскульным равенством.

Отцы и сыны, выпускники авиационного института, приверженцы вековых мужицких традиций выражают своё отношение к плавкам напористо, деловито. Так, чтоб было понятно.

— Трусы в бане надо снимать, потому что в бане всегда все снимают трусы, потому в баню — без трусов, мужики, ну вы че, это французик у нас тут ходит, стесняется, но с иностранцев, с них чего взять, они ж все чудные.

Поэты! Сказочные крылатые бригантины медленно заплывают в помывочный пар, лишившись всего святого ещё у бассейна, завёрнутые в атласное полотенце ниспускают его до полов и голые, как греческие колоны, занимают причудливые позиции вдоль печи.

Я — выжидаю, пока баня освободится.

В ТРУСЫ: ПО ДОМАМ

В трусы посетители пара лезут после контрастного или мыльного душа. Затем по домам.

В душевой происходит много всего интересного: язык тела, толщина пены, длина полотенец. Но все это требует отдельного разговора.

В переодевочной бравые хлопцы, измотанные спортивными процедурами, насупившимися мышцами меняют трусы на плавки.

Не быстро, чуть притаившись, как справиться в море, накатывают брендовое белье на ноги, скрывают пах и, все как помочившийся пёс, весело и с задором возвращаются к своим спортивным спорам.

Средняя возрастная категория, откормленные жёнами, встревают в свои  боксёры с тонким зазором предусмотрительного стеснения. Чем-то напоминают предудущих, что помоложе, есть подозрения, что это представители одной группы, разъединенные разницей лет.

Богатые телом и денежными единицами ведут себя, как и прежде: переход от плавательного белья к повседневному остаётся под рамками полотенца, а вот в отношении пышного рабочего класса наблюдается динамика — в пламенной сауне из добротного тела вместе с потом вышло и всякое стеснение. Новоявленная непосредственность родонит их с ветхозаветными, которые, отскаблив себя мылами и мочалками, невзначай надевают обвисшие, как их кожа, трусы.

Молодняк по окончании предпочтёт, как прежде, завернуться в махровое полотенце.

Отцы и сыны в мамкиных труселях из Ашана долго и с наслаждением вытираются, складывают вещи, разговаривают, позволяя подольше побыть на воздухе своим пещеристым, обмякшим телам. Здесь тоже отдаёт традициями и мужской принадлежностью.

Поэты величественны и великолепны. Сушат свои выбритые рожки феном, вальяжно расхаживают по раздевалке, смотрятся в зеркало и натягивают модные узкие плавки, будто растирают молочко для загара по телу Наоми Кэмпбелл.

И тут я решаюсь! Была не была. Закрываю глаза, сжимаю потуже веки — как в холодную воду, — пусть смотрят! Но никто ни на что не смотрит, никакого не волнует моё достояние. Я спокойно надеваю трусы, брюки и понимаю, мужчины не меряются. То есть дело не в формах и габаритах. Не это различие делит и разделяет. Не по этому признаку мужчину уходят в одни категории трусейной культуры и остаются в другой. Чем-то другим, даже в бане, когда уже казалось бы больше нечем, меряются мужчины. И различаются, делятся, подразделяются. Бывает, иной раз приметишь скосившийся взгляд, — заинтересовался все-таки, как оно там, — но взгляд редкий и чаще все юный. Познавшие жен и поездки с рассадой не подадут своёму вниманию любования чужим гребешком.

«Пузо, волосы, черенок — чего там смотреть?»

Что же нас разделяет?

По общему заключению от приобретённого опыта, снять трусы — это все больше как познакомиться с женщиной.

Текст опубликован в журнале "Interview Russia", октябрь, 2016