Все записи
23:16  /  4.04.17

1581просмотр

Жизни — нет

+T -
Поделиться:

В доме пустота, тишина, куры ходят.

Яблоки какие-то шевелятся: одни горькие, другие — такие. Все ж по уму было посажено, одни падать начали, другие — созревать.

И чего я вот сижу тут? Че сижу-то? — потеря работы — орган вырвать из себя — очень. Это ж сколько — двадцать восемь лет. А казалось бы, такой мужик, а сел вот и сидишь как пень.

Звонок!

Думал, что Надя со мной будет. А у Нади срочный звонок — какой-то профессорше нужно зуб немедленно резать, а профессорше уезжать, ей на конференцию.

Через два дня Наде в Ульяновск на поезде.

— Толь, ну ты не пыхти, я совсем не могу отказать, ну никак не могу.

— Ой, ну как же, Надюш, я ж думал, мы так выходные с тобой тут...

Оставила. Одного. Уехала профессорше зуб делать, сверлить, бормашиной трещать — она ведь такая, врач всегда! Деньги — это хорошо, но не из-за денег, просто врач и врач — всегда. Она всегда на телефоне, она всегда на помощи — настоящая.

— Наденька! Я не могу один оставаться. Я не знаю, как мне тут. У меня такого еще не было. Ой, Надя! Я тогда пойду к сторожам.

— Нет, Толь, ты к сторожам не ходи, ты сейчас с ними будешь пить, разговаривать, плакаться начнешь, этого не надо всего... Потом еще обворуют. Трельяж в большой комнате открой, вот там тебе березовая водка, выпей две маленькие вот эти рюмочки и еще две — через какое-то время, ляг и смотри телевизор, я тебе буду звонить. И ничего не делай!

А я не могу тут один сидеть! Еще и без дела. Это ж теперь всю жизнь без дела. Все, считай не мужик. Это ж как перед отцом стыдно. Стоит фотография его, не шевелится, — повернусь, а он за мной, влево повернусь, а он за мной, я прямо, а он за мной — все словно смотрит мне в спину, и с укором, дышит с фотокарточки, вроде как он меня защитником растил, мужиком, говорит, растил, работать мужик должен, он до 82 работал... Может у меня уже галлюцинации? Это сколько я уже выпил? Две рюмки?

Весь измучился.

А у Аллы Андревны, соседки, помню, тоже так было, муж у нее умер, — глаза с фотокарточки пронизывают с ног до головы, вроде как смотрит, спрашивает, что ж ты Аллочка моя не спасла, не доглядела. А у меня вот отец — за мной ходит по пятам, по всему дому.

А дом дышит. Точно на меня дышит, дом-то, рылом своим поганым — старый, — скисшим чем-то на меня. Я уже сколько раз его ремонтировать собирался, все руки не дойдут.

Надя мне все говорила, Толь, ну давай сегодня, ну че нам, долго что-ль? Тут ехать близко. Сейчас все купим, ты завтра прибьешь. Ну так же невозможно, оно ж уже разваливается совсем, крыльцо-то. И шифер бы купили, там потом может вы б с Виталиком положили нормально. Оно ж всю ночь капает, спать не дает. Как у немцев спим. И вороны всю ночь по железу — ворон слушаем, ну?

Они и правда, и сейчас вон собрались, сидят, слушают, когтями своими карябают. А мы же загородом. Так вроде говорят, ворон загородом быть не должно, только в городе. Они обычно где грязь. Как крысы.

Во! Дожил, в рейтузах стою, «только писать» — это как вообще за такого замуж можно было выйти? Как женились только? Как мать ей разрешила? Отец бы её еще жив тогда был, он бы ее выпорол, не пустил. Ну она женщина такая, настойчивая. Это ж Надя. Надя у меня такая. Вот и мой отец мне говорил, чего она за тобой бегает, чего за тобой за таким бегать? И сейчас — уставился с фотокарточки, всё в след мне причитает.

А я и туда и сюда, и метаюсь по всему дому, и потом уже вышел во двор, а на улице мне кто-то сказал: «Убери фотографию».

Взял ее, повернул в другую сторону, так, чтоб немножко прикрыть. А вокруг наложил груш, яблок, слив, водки рюмашку прислонил. И вот хожу, хожу как дурак, полами скриплю из стороны в сторону, и никому вроде как и не нужен.

На крыльце встал, прислонился. А там от сторожки, от этих ворот наших, идет кто-то. С дровами и тележкой — колесики у нее так, скрипят, шатаются, и чиркают друг о друга, как бубенчики, надоедливые, не певучие.

Идут себе, меня не видят пока. Листву от черемухи руками прогребают, — все ж не подстригу никак, она висит, по машинам скребет — по крышам, и людям в глаза лезет, а вроде с участка-то с нашего торчит, все не подрежу никак.

Идут — я на них с крыльца — колесницей-околесицей, чего-то там себе поднос балаболят, а потом: «Здрасьте, Анатолий Тарасыч. А чего вы с Надей на выходные, да?» И так слово за слово, а у них тоже недавно бабка умерла и возили ее отсюда, прям с дач возили, в Электрогорск. Ну, доктор хорошая попалась, но спасти не смогли все равно.

А Надя сказала: «Толь, ну а что? У нее возраст. Ты вот про это не думай. У тебя тут и телевизор большой и свет и все... сиди себе, меня жди. Ну, или хочешь, делом каким займись, правда что. Там вот печку прочистить надо будет скоро, заслонку из туалета в гараж перенести, занавески на дверь повесить, куры там ходят, жрать хотят. Ты тогда чем-нибудь займись, и там видно будет, главное, чтоб мысли себе тяжелые не нагонял».

И вроде правда, все есть, и дела есть, а все равно, ходишь себе и ходишь, места нет, приткнуться некуда. И куда податься?.. в парник пойду.

Парник-то стеклянный, хоть не в четырех стенах, а в парнике сидеть: стекла, свет, небо над головой. В нем тихо, спокойно. Синички по стеклу прыгают. Пришел, сел и сижу с перцами разговариваю, с фасолью. У них бошки еще не замерзли, а листья уже замерзли, вот я с ними и разговариваю. Занялся. Гнилье лишнее обрываю, труху всякую скидываю. Наденьке приятно будет, а то она все это обычно. А тут приедет легче ей. На стульчике уселся, на таком крохотном, раскладном, чтоб ближе в перцам, рукам ловчее работать, но зато потом черт встанешь, измучаешься весь. Колено ни к черту.

Теща Вовкина так: сидела-сидела на стуле, бряк — упала и нога оторвалась.

Подумаешь волшебство, а нет, это ведь уже возраст и кости становятся хрупкими, на стульях нельзя возрастным людям сидеть, или в кресле или на диване. Теща задремала, а телефон зазвонил и она хотела вскочить, упала и нога оторвалась — вообще оторвалась: она отдельно, нога отдельно. Это хорошо, у Вовки все связи, ее спасли и сейчас с палкой ходит. А если б без связей? Сейчас же просто так нельзя по врачам ходить! В пясятую точно не пойдешь, я всем говорю, в пясятую не ходи, там убивают.

Вот так один останешься, не дай бог, какой инсульт хватит, пьяный, старый, а тебя в пясятую повезут, ну и все, считай в могилу.

А я же тут в самом деле один, совсем один, и тоже падал когда-то, и ногу ломал. Колено ни к черту! И как же я тут, а вдруг чего, вдруг тоже вскочу, на ногу ступлю ненароком неловко как, а соседей рядом нет, Надя уехала, звонить я ей куда буду, в Ульяновск? И вот так без ноги повезут в пясятую — в могилу. А может и к лучшему? Мужик без работы считай не мужик — баба, а это уж и не человек вовсе. Мертвый жилец. Не мужик, а хруст один.

У двери заскребыхало, гляжу, куры ко мне подходят. Кому-то я понадобился, наверное жрать захотели. Надя же с ними разговаривает. И у них наверное расписание.

Корма им насыпал, воды подлил, гляжу, чтоб всем удобно было, и приговариваю им, что вот зима сейчас подойдет, и кого-то резать будем, жалко! — голову хрясь — конечно, жалко, кого ж не жалко, но резать-то надо, — это так.

А куры едят-то едят, зернами потрескивают, но вроде все как меня слушают...  а я им говорю и говорю. Хоть все не молча с ними.

А потом что-то сказать уже нечего стало, куры все ж. Душу наизнанку перед ними не вывернешь. И что-то посмотрел на все это, сам себя послушал и думаю, вот как! Такой сильный мужик, а горе, оно ломает. И так вот сядешь — одиночество кругом — и с петухом разговариваешь. А вечером даже и не знаешь, что делать будешь. Ни вечером, ни утром. Ни завтра, ни через неделю, ни через месяц. Нету жизни. Жизни — нет.

Выпью еще, как мне Надя велела, водки березовой, лягу, как бабки с лавки, включу Малахова, там будет Добрынин — отвлечься, но сегодня траур, самолет упал, и даже Добрынина не будет, нечего посмотреть.

Ой! Бог простит, Бог простит.

Надя, ты ничего не думай. Ты сама живи. Ты врач, ты должна о людях думать. У тебя работа от Бога. А меня Бог простит. Не могу без дела. И плакать — вот как задумаешь, сразу вспоминай, что я тебе строго-настрого плакать запретил. Люблю тебя, Надя.