Сегодня, наконец, выбрался из дома поглядеть на мир, на людей, себя показать. 

После Италии, небось знаете, как бывает: глаз топорщится, щеки горят, смотреть ни на что не можешь, свернешься, скукожишься в три погибели, чтоб будто и нет тебя, чтоб только «не подходите ко мне, я вас не трогаю, и вы меня не трогайте»; еда в горло не лезет, вода в рот не льётся, лицо все в пыли, в глазах песок, шею по семь раз на день мыть надо, ботинки никакая губка саламандровская не берет, угнетение, уничижение и губы, губы, губы, кругом надувные губы. 

Сложил на себе ручки и на кладбище. На Новодевичье. С Патриарших весь человеческий люд сгинул, в других районах города тоже — неизвестные наружности разгуливают. Подумал, там может сгожусь. Всех знаешь, все свои. Посидим, помолчим задушевно. 

Так и вышло. Сидели-молчали я и ещё сотен семь таких же, вернувшихся с римских развалин и адриатических вод. Теперь, оказывается, место встречи здесь. Передислоцировались. Скоро уже нужно будет места бронировать. Чем-то напомнило парк Горького на заре реконструкции.

Потом, как это всегда со мной бывает, захотелось есть. Я бы даже сказал, безудержно кушать. Начал перебирать в памяти, где ещё остались в городе оплоты пищеварения. Ну не на кладбище же просвирки собирать. Вроде везде импортозамещение — кошки во дворе не жрут. 

Смекалка подсказала проследить, где продолжат свой досуг собравшиеся на участке номер 2 — там совсем безукоризненные ценители прекрасного толпились, судя по их антикварным дужкам очков, диалогам и выбранному месту возложения цветов. 

Смекалка не обдурила, не объегорила. Дорога с Новодевичьего кладбища теперь ведёт не куда бы то там, а на Лубянский проезд. Возле Китай-города открылось маленькое, но драгоценное заведение, где меня кормили как мать родную. Белые стены, ковры, вазы из гусьхрустального, глиняные горшки с фиалками, бюфет, у которого в детстве с трудом открывалась нижняя дверка и до пластилина без бабушки было не добраться, у неё был какой-то специальный волшебный ключ, нажим и сила характера. Дверь поддавалась. А ещё стулья, как мы выбросили, рюмки, как мы разбили, и дух мельхиоровых вилок. Внутри веранда. А на веранде дежавю, подумал сессия "Хорошего текста" уже началась. Все наши. Все свои. Здравствуйте, приятного аппетита.

И что-то так радостно стало. Плечи расправил, во весь рост задышал. Несите мне форшмака, да налистничков. И котлет сковороду! Пир на весь мир. Домом запахло. 

В общем, не зря я себе свое писательское пальто прикупил! Буду теперь хаживать. На мемуары нарабатывать. А то уж боялся, и не надену ни разу.