Однажды, в студеную зимнюю пору, месяцев девять назад, размышляя над загадками истории науки и остального - ненаучного - человечества, захотел я согреть душу, читая Владимира Сергеевича Соловьева. Публицистическая проза этого философа действует на меня как редкостная поэзия или как прекрасное сухое красное, освобождая от земных забот, окрыляя мысль и чувства. И неважно, что какие-то его выражения я готов оспорить (что и сделаю ниже). Стих не сводится к словарным значениям слов, а действует где-то между строк, где-то между разумом и чувством. И вино не сводится к цвету, запаху и вкусу.

Вспомнил заводную статью Соловьева «Еврейство и христианский вопрос» и решил перечитать.

Загуглил экзотическое заглавие, тюкнул на первый же линк и оказался в знакомом поле отважной свободы мысли, пропитанной глубокой верой. Чего стоит уже начало статьи:

«Взаимные отношения иудейства и христианства в течение многих веков их совместной жизни представляют одно замечательное обстоятельство. Иудеи всегда и везде смотрели на христианство и поступали относительно его согласно предписаниям своей религии, по своей вере и по своему закону. Иудеи всегда относились к нам по-иудейски; мы же, христиане, напротив, доселе не научились относиться к иудейству по-христиански. Они никогда не нарушали относительно нас своего религиозного закона, мы же постоянно нарушали и нарушаем относительно них заповеди христианской религии.»

И чего стоят «три факта суть вместе с тем три вопроса, три задачи для разрешения:

1) Почему Христос был иудеем, почему краеугольный камень вселенской церкви взят в доме израилевом?

2) Почему большая часть Израиля не признала своего Мессию, почему церковь ветхозаветная не растворилась в церкви новозаветной, почему большинство евреев предпочитает быть вовсе без храма, нежели войти в храм христианский?

3) Зачем, наконец, и ради чего наиболее крепкие (в религиозном отношении) части еврейства вдвинуты в Россию и Польшу, поставлены на рубеже греко-славянского и латино-славянского мира?»

Продолжая следить за мыслью и чувством «самого большого философа России» (по выражению Архиепископа Иоанна Шаховского), я, однако, споткнулся о предложение:

«Эта единая истинная богочеловеческая еврОПейско-христианская религия идет прямым и царским путем посреди двух крайних заблуждений язычества…»

ОП, сказал я себе, здесь, конечно, лишнее. Но, чем Бог не шутит, быть может я чего-то не понимаю? Нашел статью у себя - без «оп». Не успокоившись, прогуглил фразу с «оп», добавив фамилию философа. Получил более двухсот ссылок, включая солидные источники знаний о вере Odinblago.Ru и Predanie.Ru.

“Н-да…”, - сказал я себе, - “Надо что-то делать…” Отыскал дореволюционное Собрание сочинений, в котором нашел нужное место:

Этот вещдок я послал в самый первый из указанных гуглом сайт Vehi.Net и в самый солидный - Odinblago.Ru . Первый не ответил и не исправил, второй исправил и поблагодарил.

Занимаясь таким просвещением России, я вдруг понял, что и сам изрядно просветился. Сразу за факсимильной цитатой следует вдохновенный текст, который автор, похоже, не в силах был прервать:

 «Истинный Богъ, избравшій Израиля и избранный имъ, есть Богъ сильный, Богъ самосущій, Богъ Святой. Сильный Богъ избираетъ себѣ сильнаго человѣка, который бы могъ бороться съ Нимъ; самосущій Богъ открывается только самосознательной личности; Богъ святой соединяется только съ человѣкомъ, ищущимъ святости и способнымъ къ дѣятельному нравственному подвигу. Немощь человѣческая ищетъ силы Божіей, но это есть немощь сильнаго человѣка: человѣкъ отъ природы слабый не способенъ и къ сильной религіозности. Точно также человѣкъ безличный, безхарактерный и съ мало развитымъ самосознаніемъ не можетъ понять какъ должно истину самосущаго бытія Божія. Наконецъ человѣкъ, у котораго парализована свобода нравственнаго самоопредѣленія, который неспособенъ начинать дѣйствіе изъ себя, неспособенъ совершить подвигъ, добиться святости — для такого человѣка святость Божія всегда останется чѣмъ-то внѣшнимъ и чуждымъ — онъ никогда не будетъ «другомъ Божіимъ». Ясно отсюда, что та истинная религія, которую мы находимъ у народа израильскаго, не исключаетъ, а напротивъ требуетъ развитія свободной человѣческой личности, ея самочувствія, самосознанія и самодѣятельности. Израиль былъ великъ вѣрою, но для великой вѣры нужно имѣть въ себѣ великія духовныя силы. Съ своей стороны энергія свободнаго человѣческаго начала всего лучше проявляется именно въ вѣрѣ. Весьма распространенъ предразсудокъ, будто вѣра подавляетъ свободу человѣческаго духа, а положительное знаніе расширяетъ свободу. Но по существу дѣла выходитъ наоборотъ. Въ вѣрѣ человѣческій духъ переступаетъ за предѣлы данной, наличной дѣйствительности, утверждаетъ существованіе такихъ предметовъ, которые не вынуждаютъ у него признанія, — онъ свободно признаетъ ихъ. Вѣра есть подвигъ духа, обличающаго вещи невидимыя. Вѣрующій духъ не выжидаетъ пассивно воздѣйствій внѣшняго предмета, а смѣло идетъ имъ навстрѣчу, онъ не слѣдуетъ рабски за явленіями, а предваряетъ ихъ, — онъ свободенъ и самодѣятеленъ. Какъ свободный подвигъ духа, вѣра имѣетъ нравственное достоинство и заслугу: блаженны невидѣвшіе и вѣровавшіе. Въ эмпирическомъ познаніи напротивъ нашъ духъ, подчиняясь внѣшнему факту, страдателенъ и несвободенъ: здѣсь нѣтъ ни подвига, ни нравственной заслуги. Разумѣется, эта противоположность вѣры и познанія не безусловна. Ибо вѣрующій всегда такъ или иначе познаетъ предметъ своей вѣры, а съ другой стороны положительное знаніе всегда принимаетъ на вѣру нѣчто такое, что не можетъ быть эмпирически доказано, а именно, — объективную реальность физическаго міра, постоянство и всеобщность законовъ природы, нелживость нашихъ познавательныхъ средствъ и т. п. Тѣмъ не менѣе несомнѣнно, что преобладающей чертой въ области вѣры является активность и свобода нашего духа, а въ области эмпирическаго познанія — пассивность и зависимость. Чтобы признать и познать данный извнѣ фактъ, не требуется самостоятельности и энергіи человѣческаго духа: она нужна, чтобы вѣрить въ то, что еще не перешло въ видимый фактъ. Явное и настоящее само настаиваетъ на своемъ признаніи, сила же духа въ томъ, чтобы предугадать грядущее, признать и объявить тайное и сокровенное. Вотъ почему высшая энергія человѣческаго духа проявляется въ пророкахъ израилевыхъ не вопреки ихъ религіозной вѣрѣ, а именно въ силу этой вѣры.»

Соловьев лишь два года изучал биологию на естественно-научном факультете (впоследствии мастерски применив свои знания в статье «Смысл любви»). Но он не размышлял над историей первой современной науки – физики. Иначе понял бы, что вдохновенно выраженная им библейская богочеловеческая вера была опорой для всех великих изобретателей современной физики, начиная с Коперника и Галилея и вплоть до современников Соловьева - Фарадея и Максвелла. Помимо “признания и познания эмпирических фактов” их изобретательство требовало “самостоятельность и энергию человеческого духа”. Ведь новые фундаментальные понятия – это, по словам Эйнштейна, «свободные изобретения человеческого духа, не выводимые логически из эмпирических данных». Необходим “подвиг духа” вместе с библейским самосознанием человека, чтобы ввести в язык науки нелогичные новые слова, которым лишь предстоит опытная проверка. Об этой необходимости сказал тот же Эйнштейн:

“Науку могут творить только те, кто охвачен стремлением к истине и к пониманию. Но само по себе знание о том, что СУЩЕСТВУЕТ, не указывает, что ДОЛЖНО БЫТЬ целью наших устремлений. В здоровом обществе все устремления определяются мощными традициями, которые возникают не в результате доказательств, а силой откровения, посредством мощных личностей. Укоренение этих традиций в эмоциональной жизни человека – важнейшая функция религии. Высшие принципы для наших устремлений дает Еврейско-Христианская религиозная традиция.”

Тот же смелый «еврейско-христианский» эпитет, что и у Соловьева.

Как назвать религиозную ориентацию «Великолепной восьмерки» изобретателей современной физики? Коперник, Галилей, Кеплер, Ньютон, Максвелл, Планк, Эйнштейн и Бор формально, по рождению, принадлежали к разным конфессиям. В первой четверке – два католика и два протестанта. Во второй четверке – три протестанта и один еврей (впрочем, по злободневным тогда нацистским меркам, «еврейско-христианский» Бор – тоже еврей). Но каждый из восьмерки, взрослея, вышел за стандартные рамки.

Все они, разумеется, были еретиками в науке (напомню, что в современном русском языке одно из значений слова ‘ересь’ – отступление от господствующих или общепринятых взглядов, норм, правил). Свои же религиозные взгляды выражали весьма лаконично, если не считать Ньютона. Но как можно его не считать?! А его взгляды, обильно выраженные им собственноручно, – еретичны с любой церковной точки зрения. Эйнштейн и Бор, в детстве приобщенные к традиционному религиозному опыту, не нуждались ни в каких церквах. Все восемь при этом считали религию жизненно важной формой мировосприятия. Об этом глубже других, на мой взгляд, сказал Нильс Бор:

«Язык религии гораздо ближе к поэзии, чем к науке. Люди склонны думать, что наука занимается объективными фактами, а поэзия - субъективными чувствами. И что, если религия имеет дело с объективной истиной, должны применяться научные критерии. Однако само разделение на объективную и субъективную стороны мира кажется мне слишком принудительным. Религии всех эпох потому говорят образами, притчами и парадоксами, что не существует иных возможностей ухватить ту реальность, которая имеется в виду. Но это не значит, что реальность эта не подлинная. … То, что разные религии выражают свое содержание в совершенно различных духовных формах, не есть возражение против сути религии. Возможно, на эти различные формы следует смотреть как на взаимно дополнительные описания, которые, хоть и исключают друг друга, нужны во всей своей совокупности, чтобы представить богатство человеческих отношений с полнотой всего сущего»

Примерив названия ‘библейский теизм’ или ‘библейский гуманизм’, я все же решил, что “Великолепную восьмерку” точнее назвать ‘библейскими еретиками’, поскольку они в религии мыслили так же отважно, как и в науке, относились к церковным авторитетам столь же свободно, как и к научным, а Библию воспринимали не менее серьезно чем “Книгу природы”.

Хотя в нынешнем русском языке ‘ересь’ звучит  обычно осудительно, но в славянском переводе Нового Завета, сохранившем греческое звучание [αιρεσεις ], читаем: «Подобает бо и ересем в вас быти, да искуснии явлени бывают в вас». Синодальный перевод нашел русский синоним: «Надлежит быть и разномыслиям между вами, дабы открылись между вами искусные». А разномыслие возможно лишь при условии вольномыслия, которое вовсе не обязательно ведет к атеизму.  

О том, что среди физиков всегда преобладали атеисты, говорит старинная латинская формула “3 physici, 2 athei” , то бишь “Из трех физиков двое - атеисты”.  Так что, “Великолепная восьмерка” – малая часть меньшинства. И это не удивительно, если учесть, как Соловьев описал подлинного партнера библейского Бога. Далеко не каждый человек свободен, самосознателен и самодеятелен, не следует рабски за явлениями, а предваряет их, переступая за пределы наличной действительности.

К подобной малой части образованного меньшинства в России 19 века принадлежал сам Соловьев и его старшие собратья по свободной мысли,  религиозному чувству и дару слова: Николай Семенович Лесков и Алексей Константинович Толстой. Глубоко укоренные в русской культуре, они осознавали языческое состояние народного большинства и не разделяли самовнушительных надежд славянофилов и западников на скоропостижное светлое будущее.

Крот истории науки роет гораздо быстрее и увереннее, чем крот российской истории. И вполне понятно почему. Наукой занимается малое меньшинство населения, меньшинство наиболее просвещенное, устремленное к познанию мира и гораздо шире знакомое с миром за пределами обыденной жизни. А доля умеющих читать в России на рубеже 20-го века была не более одной пятой. Значит для огромного большинства Библия была закрытой книгой, и большинство это оставалось во власти народных, то бишь языческих, представлений о жизни.

Контраст с крошечным меньшинством тех, кто умел не только хорошо читать, но и прекрасно писать, был огромен по сравнению с Западом. И это обостряло зрение просвещенных русских писателей настолько, что Эйнштейн сказал автору его первой биографии: “Достоевский дает мне больше чем любой научный мыслитель”. Что же именно русский писатель дал немецкому физику? Показал “тайну духовного бытия”. Для физика тайна эта состоит в том, что жизнь человеческого духа опирается не на какое-то объективно проверяемое знание, а на нечто глубоко субъективное, и, тем не менее, судьбоносное, - на религиозную традицию, закрепленную в Предании и Писании.

Быть может, именно Достоевский помог Эйнштейну прийти к мысли, не раз им высказанной: Есть моральные основания науки, но не может быть научных оснований морали. По словам Эйнштейна, “наши моральные взгляды, чувство прекрасного и религиозные инстинкты помогают нашей мыслительной способности прийти к ее наивысшим достижениям”.  Происхождение своих «религиозных инстинктов», как уже процитировано, Эйнштейн связал с «еврейско-христианской религиозной традицией». Так же, как и Соловьев.

Такой вот мостик между русским религиозным философом и немецко-еврейским физиком, ставшим мировым «аватаром» современной науки.