Все записи
05:53  /  21.12.16

14468просмотров

«ТАЙНА ВЕРЫ И ТАЙНА НЕВЕРИЯ», или научные основы паратеизма

+T -
Поделиться:

[Заменяю первую версию этой статьи (озаглавленную «“Другому как понять тебя?“, или Основы научного паратеизма») на существенно доработанную (опубликованную в малодоступном издании "Исследования по истории физики и механики. 2016-2018", М.: Янус-К, 2019) и благодарю всех участников снобщества, замечания которых помогли в доработке] 

 Что такое теизм и атеизм?
Два нобелевских лауреата: теист и атеист
Паратеизм сегодня, вчера и позавчера
Что такое современная физика?
«Библейский» ответ на вопрос Нидэма
Эйнштейн и Бор о религиозной традиции
Самоочевидные истины и неочевидные чувства
«Тварь ли я дрожащая или право имею…»
Два академика: атеист и теист
Другому как понять тебя?

 

 

                   К 103-летию Виталия Лазаревича Гинзбурга, с любовью к его живой душе атеиста

Виталий Лазаревич Гинзбург, физик-теоретик, нобелевский лауреат, ушел из жизни в 2009 году. Но из моей жизни никуда он не уходил. И не только потому, что за тридцать лет знакомства мне довелось много беседовать с ним на разные острые темы науки и жизни, а недавно довелось подготовить к публикации его "Письма к любимой", написанные в самое драматичное и самое плодотворное семилетие его жизни – 1946–1953. [1]

  

Сейчас В.Л. для меня олицетворяет вопрос, не отпускающий с середины 1990-х, когда я занялся исследованием жизни Андрея Сахарова: Как понять то, что с времен античных и до наших среди умных образованных людей были и теисты и атеисты? И почему редко кто принимает этот вопрос всерьез?

В.Л. принимал всерьёз, и потому наиболее широкую известность получил не своими научными достижениями, а выступлениями на темы религии. [2] Некоторые критики в его “неуемных и неумных” высказываниях видели миссионерский зуд – желание всех обратить в свою веру, то бишь в неверие. Я видел прежде всего защиту свободы совести, как он и сам говорил. А сейчас прежде всего вижу страсть исследователя решить, казалось бы, чисто интеллектуальную проблему – “живо трепещущую”, но не поддающуюся: Как могут разумные образованные люди (включая физиков!), верить в какого-либо бога??!!

 

Что такое теизм и атеизм?

Поскольку речь идет о физике-теоретике, уточню основные понятия. Из текстов Гинзбурга видно, как трудно атеисту пользоваться обычными словарными определениями, где “несуществующему” богу приписывают разные свойства, и, соответственно, возникают теизм, деизм, пантеизм и разные прочие « -измы». Тут сам чёрт (хоть его тоже нет) ногу сломит.

В.Л., например, цитировал определение: “Теизм – религиозное мировоззрение, исходящее из понимания Бога как абсолютной личности, пребывающей вне мира, свободно создавшей его и действующей в нем” и дал свое самоопределение:

Атеист полностью отрицает существование Бога, чего-то сверхъестественного, чего-то помимо природы, считает мир существующим независимо от сознания и первичным по отношению к этому сознанию[3].

 

Для ясности, ценимой не только физиками, примем именно это определение термина «атеист».

Но если нет ничего сверх-естественного, вне-природного, то на нет и суда нет, как нет и реальных оснований для суждений о личности Бога, о его местопребывании и деятельности. Поэтому атеист Гинзбург в пантеизме видел лишь “стыдливый атеизм”, а об Эйнштейне писал, что тот “был атеистом и пользовался религиозной терминологией лишь в условном смысле”. При этом цитировал письмо Эйнштейна 1951 года своему другу-атеисту (М. Соловину):

Вполне могу понять Ваше нежелание применять слово “религия”, когда имеется в виду некий эмоциональный или психологический настрой, наиболее очевидный у Спинозы. Но я не нашел лучшего выражения, чем “религиозная”, для уверенности в рациональной природе реальности, насколько она доступна человеческому разуму. Там, где отсутствует это чувство, наука вырождается в бескрылый эмпиризм. Какого черта мне беспокоиться, наживут ли попы на этом капитал? От этого все равно нет лекарства[4].

Религиозное чувство было знакомо Эйнштейну по личному опыту. В детстве он, по его собственному свидетельству, был охвачен этим чувством, к изумлению своих просвещенных и “совсем нерелигиозных” родителей. Однако к религиозному совершеннолетию, к 13 годам, ему стало тесно в рамках традиционной религии, и на смену пришло “прямо-таки фанатическое свободомыслие”. И все же он прекрасно помнил “религиозный рай юности” и сохранил уважение к текстам Библии. Он не раз объяснял свое религиозное чувство, с иронией говоря о “профессиональных атеистах, гордых тем, что не только избавили этот мир от богов, но и «разоблачили все чудеса»”. Познаваемость мира он называл “вечной тайной”, “чудом, которое лишь усиливается при расширении наших знаний”[5].

Согласно Эйнштейну, никакие “научные утверждения о фактах и соотношениях не могут дать этических наставлений”, однако обратное влияние возможно: “Наши моральные взгляды, наше чувство прекрасного и религиозные  [или атеистические] инстинкты вносят свой вклад, помогая [или мешая]  нашей мыслительной способности прийти к ее наивысшим достижениям[6].

В квадратных скобках я решился поправить великого физика, опираясь на историю науки. Сам Эйнштейн вторую половину своей научной жизни упорно следовал по тупиковому направлению. Такого рода заблуждения бывали почти у всех великих исследователей. Тем загадочнее и величественнее их достижения.   А наивысшие достижения, подлинно новые слова науки – ее фундаментальные понятия и принципы, как писал Эйнштейн, – это логически не выводимые из опыта «свободные изобретения человеческого духа» – всего духа, а не только лишь разума. [7]

Но если Эйнштейн, с его несомненным литературным даром, не нашел более точного слова, чем “религиозное”, чтобы выразить свое мировосприятие, быть может, иного слова попросту нет?

Тогда напрашивается простое, общее и легко проверяемое различие - оно же  определение - понятий «теист» и «атеист»:

Теисту для выражения самых глубоких и полных своих представлений о себе и о мире необходимо понятие о чем-то вне-природном, сверх-природном, сверхъестественном (Бог, боги, духи и т.п.), атеисту же ничего такого не надобно.

Это определение и подразумевается далее. Так понимаемый теизм охватывает широкое многообразие представлений о мире – от самых простых верований в лешего и до основанных на некоем Священном писании и традиции его истолкования.

Конечно, самые глубокие свои представления о мире человек раскрывает не каждому, а некоторые и не заглядывают в себя настолько глубоко, чтобы такие представления выработать и как-то выразить. Подобному «заглядыванию» может помочь указанное простое определение, и если я первым предложил его, готов нести ответственность по всей строгости.

Голосование

Вы - теист или атеист? (согласно предложенному определению)

  • 172
  • 386

 

Два нобелевских лауреата: теист и атеист

 

 

Андрей Сахаров (1921-1989) и Виталий Гинзбург (1916-2009)

 

Рядом с Виталием Гинзбургом начинал свой путь в науке Андрей Сахаров. Их обоих оторвали от теоретической физики для работы над созданием термоядерной бомбы в группе, созданной в ФИАНе под руководством их общего учителя – И.Е.Тамма (первого в России физика-теоретика, получившего Нобелевскую премию). Сахаров назвал Гинзбурга одним “из самых талантливых и любимых учеников Игоря Евгеньевича [Тамма]”[1]. А Гинзбург говорил, что Сахаров “был сделан из материала, из которого делаются великие физики”, “обладал редчайшим научным талантом и оригинальностью” и что “такая гигантская и многогранная фигура неизбежно в чем-то таинственна и для обыкновенных людей загадочна[2].

Частью этой загадки для Гинзбурга был теизм Сахарова. Оба они стали народными депутатами в результате первых почти-свободных выборов в СССР в 1989 году, и на встречах с избирателями Сахаров, отвечая на вопросы, вполне определено говорил, что он не атеист.

 

Первая и последняя страницы письма В.Л.Гинзбурга (27.12.2000) о книге «Андрей Сахаров: наука и свобода»

 

 Сахаров в своих «Воспоминаниях» рассказал, что, приобщенный к традиционному православию мамой и бабушкой, он “лет в 13… перестал молиться и в церкви бывал очень редко, уже как неверующий”. А свою зрелую позицию лаконично изложил так:

“Я не верю ни в какие догматы, мне не нравятся официальные Церкви (особенно те, которые сильно сращены с государством или отличаются, главным образом, обрядовостью или фанатизмом и нетерпимостью). В то же время я не могу представить себе Вселенную и человеческую жизнь без какого-то осмысляющего их начала, без источника духовной “теплоты”, лежащего вне материи и ее законов. Вероятно, такое чувство можно назвать религиозным”[3].

Когда в беседах с вдовой Сахарова, Еленой Боннэр, я первый раз заговорил о религии, она решительно заявила: "Я – полная атеистка!” и добавила, что и “Андрей не верил в бога". Тогда я процитировал приведенное кредо. Помолчав, она вдруг сказала: "Какая я дура была! Я же печатала эти его слова! И не растрясла его, – что он, собственно, имел в виду?…”

Впоследствии Елена Георгиевна помогла мне вникнуть в религиозное чувство Сахарова, показав страницы из его дневника, где он пытался выразить свою позицию, используя уже слово “Бог”. И дала аудиозапись выступления Сахарова перед французскими физиками осенью 1989 года. Выступление он озаглавил “Наука и свобода“, говорил “без бумажек” и сделал прогноз, озадачивший многих:

“Эйнштейн, и это не случайно, стал как бы воплощением духа и новой физики, и нового отношения физики к обществу. У Эйнштейна в его высказываниях, в его письмах очень часто встречается такая параллель: Бог – природа. Это отражение его мышления и мышления очень многих людей науки. В период Возрождения, в 18-м, в 19-м веках казалось, что религиозное мышление и научное мышление противопоставляются друг другу, как бы взаимно друг друга исключают. Это противопоставление было исторически оправданным, оно отражало определенный период развития общества. Но я думаю, что оно все-таки имеет какое-то глубокое синтетическое разрешение на следующем этапе развития человеческого сознания. Мое глубокое ощущение (даже не убеждение – слово “убеждение” тут, наверно, неправильно) – существования в природе какого-то внутреннего смысла, в природе в целом. Я говорю тут о вещах интимных, глубоких, но когда речь идет о подведении итогов и о том, что ты хочешь передать людям, то говорить об этом тоже необходимо. И это ощущение, может быть, больше всего питается той картиной мира, которая открылась перед людьми в 20-м веке”[4].  [звуковой фрагмент].

Не буду поправлять Сахарова в том, насколько часто у Эйнштейна встречается параллель “Бог – природа” и насколько универсальным было противопоставление науки и религии в 16–19 веках. Сахаров жил в стране, где такое противопоставление было самым обычным делом. Тем необычнее его предвидение и тем яснее глубокая связь его религиозного чувства с научным мышлением.

В одной из последних статей Гинзбурга читаем:

“Я многих спрашивал: “Верите ли Вы в Бога?”. Ответы такие: 1) “не верю, я атеист”; 2) “не знаю, есть ли Бог или его нет, я агностик”; 3) “да, верю. Я исповедую, скажем, христианскую религию или, конкретно, православие”; 4) “не религиозен, и все известные мне религии считаю несостоятельными, но “что-то есть”. Вот это “что-то есть” ДОРОГОГО СТОИТ. В самом деле, атеизм, опирающийся на науку, на научное мировоззрение, да и другие аргументы, упомянутые выше, по моему убеждению, достаточны для того, чтобы решительно отбросить религию. Но все это еще не отвечает на мучающих многих вопросы “о смысле жизни”, о происхождении жизни и о ее неизбежном конце, о происхождении человеческого сознания и так называемой духовной жизни человека.

… Я не испытываю, К СОЖАЛЕНИЮ, “космического [религиозного] чувства” [Эйнштейна], и мне чужды пантеистические представления Спинозы. Аргументы, уже упомянутые в статье “У религии – судьба астрологии” [“Новая газета” 23.08. 2007] и выше, достаточны для отрицания религии и убежденности в торжестве атеизма. Замечание же о возможности веры в существование КАКОГО-ТО Бога в результате неудовлетворенности отсутствием ясности в отношении происхождения жизни и сознания (мышления), ничего здесь не меняет. При этом я пишу о “вере в существование Бога”, имея в виду, конечно, не Бога существующих религий. Не уверен, что такая терминология удачна, но, надеюсь, это не приведет к недоразумениям.”[5]

Заглавными буквами я выделил слова, которые можно было бы трактовать “примирительно”, но на мой вопрос, думает ли он, что религия останется лет через сто-двести, В.Л. ответил без колебаний: “Только в музеях”. Религией он обычно именовал традиционные церковно-догматические системы, отличая их все от неопределенной веры, следов которой у себя он тоже не находил.

Итак, перед нами два выдающихся физика почти одного поколения, одной и той же научной школы, теист и атеист, глубоко верующий и глубоко неверующий. “Глубоко” здесь означает, что каждый из них продумал заданный себе вопрос и ответил на него с полной (для себя) ясностью, невзирая на внешние обстоятельства – советско-атеистические в одном случае и послесоветско-теистические в другом. Один осознал, что не может даже “представить себе Вселенную и человеческую жизнь”, не используя понятий о сверх-природном, а другой своими “умственными очами” не видел ничего кроме природы.

Похоже, что Сахаров отвечал на свой внутренний вопрос, а Гинзбург задумался под влиянием перемен в настроениях общества. Первая статья Гинзбурга на темы религии, написанная совместно с близким другом Е.Л. Фейнбергом, “Об атеизме, материализме и религии” (Литературная газета, 3.6.1998) начинается так:

“В "Литгазете" от 8 апреля с. г. опубликована беседа православного богослова А. Кураева с обозревателем ЛГ О. Морозом. Тема беседы — "Человек и Бог: вчера, сегодня, завтра" — в условиях сегодняшней России весьма актуальна, и мы приветствуем открытый и откровенный обмен мнениями по этому кругу вопросов. Тем не менее, мы вряд ли взялись бы за перо, если бы А. Кураев не выступил с таким утверждением: "Сегодня атеист — крайне редко встречающееся существо, занесенное в Красную книгу. Лично я уже давно с настоящими атеистами не встречался". Между тем мы — убежденные атеисты, такими были все наши учителя (упомянем здесь лишь И.Е. Тамма), такими мы были при советской власти и остались сегодня. Вполне вероятно, что в православном богословском институте, где преподает А. Кураев, он с атеистами не сталкивается. Но в институтах Российской Академии наук, на естественных факультетах университетов, в различных НИИ ситуация совсем иная. К сожалению, мы не располагаем данными социологических опросов (а они нужны, хотя в отношении атеизма и религии это дело очень деликатное), но всё, что мы знаем, свидетельствует о прочности материалистических и атеистических воззрений и в сегодняшнем российском обществе. Кстати сказать, оказаться в Красной книге отнюдь не стыдно, об ее исчезающих обитателях принято заботиться. Поэтому, помещенные волею А. Кураева в эту книгу, мы отнюдь не обиделись, а лишь поразились той чудовищной аберрации, которая, по-видимому, присуща некоторым представителям религиозных и близких к ним кругов. Речь, по сути дела, идет о важном социальном явлении, и на нем необходимо остановиться. Мы имеем в виду вспышку религиозности и чаще псевдорелигиозности как реакцию на наше недавнее советское прошлое. Преступный коммунистический (большевистский, ленинско-сталинский) режим преследовал религию. …[6].

 

Виталий Лазаревич Гинзбург на последнем (1700‑м) заседании своего семинара в ФИАНе, 2001. Сразу за ним его ближайший друг Евгений Львович Фейнберг.

 

Впоследствии дьякон Кураев познакомился с атеистом Гинзбургом, дарил ему свои книги, они соучаствовали в дискуссиях, в ходе одной из которых Кураев признался в своей симпатии:

“Виталий Лазаревич, мне очень радостно было видеть ваше ясное лицо, ясные глаза, ум. Я хотел бы, чтобы на самом деле таких людей было бы больше, как вы. Лучше для меня, православного человека, мне легче жить рядом с умным атеистом, нежели в обществе полуобразованных суеверов-оккультистов, почитающих Анастасию под кедрами или чистящих свои кармы, чакры с помощью диагностики кармы. Так что с атеистами научными церковь всегда была в союзе против суеверий”[7].

Откликаясь на смерть В.Л.Гинзбурга, Кураев писал:

“Вчера скончался выдающийся русский ученый, лауреат Нобелевской премии Виталий Лазаревич Гинзбург. Хороший и честный человек. Мне очень горько, что его уже нет на земле. Я виноват перед ним и за него пред Богом, в которого Виталий Лазаревич не верил. Наши редкие и короткие личные встречи убедили меня в том, что Виталий Лазаревич может слушать и понимать собеседника. Когда в последние годы жизни в его круг интересов вошли религиозные вопросы, рядом с ним оказались хищники, которые свою ненависть к Церкви попробовали передать великому ученому. Я убежден, что она для него была все же совсем неорганична. И я полагал, что если бы мы сошлись поближе, если бы у нас мог быть долгий разговор без телекамер, на что-то он смог бы посмотреть иначе. Потому что столь ясный и великий ум не мог бы остаться заложником школьно-безбожных штампов сталинской поры, если бы в его кругозор включили другую информацию” [8].

«Школьно-безбожные штампы» тут совершенно не при чем, скажу я после долгих разговоров с В.Л. (без телекамер). Его атеизм вряд ли кто сумел бы пошатнуть. Такое же впечатление осталось у меня от общения с другими незурядными людьми, физиками и нефизиками – атеистами, свободно мыслящими и глубоко нравственными.

 

Паратеизм сегодня, вчера и позавчера

Мой личный опыт историка-экспериментатора и биографа-теоретика, а также свидетельства истории указывают, что, по крайней мере со времен библейско-античных и до наших дней, среди свободно мыслящих людей всегда были и теисты, и атеисты. Отсюда вывод: теизм и атеизм сосуществуют в истории культуры как способы мировосприятия, равноправные в том, что свободно выбираются, а точнее, осознаются свободно мыслящим человеком.

Признание этого факта, как устойчивой характеристики человечества, назову ПАРАТЕИЗМОМ, имея в виду смысл греческой приставки “пара-”, означающей “рядом”, а также допуская простое русское объяснение: паратеизм – это признание парности теизма и атеизма. При этом не имеет значения религиозное самоопределение самого паратеиста.

Вводя это понятие, я опираюсь на Андрея Сахарова, который считал “религиозную веру чисто внутренним, интимным и свободным делом каждого, так же как и атеизм”, и знал, что “люди находят моральные и душевные силы и в религии, а также и не будучи верующими”[9]. В его близком окружении преобладали атеисты: отец, открывший ему мир науки; И.Е.Тамм, любимый учитель в науке и жизни; обе жены, большинство друзей и коллег. Среди правозащитников рядом с Сахаровым были и теисты, и атеисты. Показательный пример - переписка 1974–75 годов между двумя из них: православным священником и физиком-атеистом, находящимся тогда в лагере. [10] Из их писем ясна глубокая взаимная симпатия, моральное единство в земных делах и почти невозможность взаимопонимания в вопросах “неземных”.

Чтобы не искать причину в наследии советского государственного атеизма, приведу несколько примеров из несоветской и досоветской истории.

Американский физик и нобелевский лауреат Стивен Вайнберг в своей популярной книге о физике ранней Вселенной заявил в философско-лирическом отступлении:

“Людям очень трудно удержаться от веры в то, что мы имеем какое-то особое отношение к вселенной, что человеческая жизнь – это не просто некий смехотворный результат цепочки случайностей, начавшейся в первые три минуты существования вселенной, а что наше существование было каким-то образом предопределено с самого начала. Случилось так, что я пишу это в самолете на высоте 10 км над Вайомингом, по дороге из Сан-Франциско домой в Бостон. Земля подо мной выглядит очень уютной — пушистые облачка здесь и там, снег, ставший розовым на закате, дороги, протянувшиеся от одного города к другому. Очень трудно осознать, что все это – лишь крошечная частичка подавляюще враждебной вселенной. Еще труднее осознать, что эта вселенная произошла из неописуемо странного начального состояния и что в будущем ее ожидает смерть от бесконечного холода или невыносимого жара. Чем более постижимой кажется Вселенная, тем бессмысленней она выглядит”[11].

Возможно, именно это заявление побудило Сахарова вдуматься в собственные представления и выразить их. Дело в том, что процитированная фраза содержится в книге, опубликованной в США в 1977 году, а в русском переводе в 1981-м, во второй год ссылки Сахарова. Для русского издания его редактор Я.Б.Зельдович написал (и “пробил”) специальное дополнение, посвященное одной из самых ярких работ Сахарова по космологии, сделанной в 1967 году, но не оцененной тогда ни самим Зельдовичем, ни Вайнбергом. Поэтому у Сахарова были причины внимательно читать эту книгу. Прекрасно понимая все научные соображения, которые подразумевал американский физик, он, тем не менее, ощущал и смысл своей личной судьбы, и смысл истории Вселенной.

Шагнем на полвека в прошлое. В 1927 году, во время Сольвеевского конгресса с участием выдающихся физиков, по воспоминаниям одного из них, кто-то задал вопрос: “Эйнштейн продолжает говорить о Боге, что это значит? Очень трудно представить, что такой ученый, как он, столь сильно привязан к религиозной традиции[12]. Свои философско-психологические объяснения предложили В.Гейзенберг и В.Паули, выслушав которых, в разговор включился 25-летний Поль Дирак:

“Я не понимаю, почему мы здесь говорим о религии. Если мы честны – а это долг ученых – мы должны признать, что религия – это куча ложных утверждений, не имеющих никакого основания в реальности. Сама идея Бога – продукт человеческого воображения. Можно понять, почему перво­бытные люди, гораздо более зависимые, чем мы, от могущественных сил природ­ы, трепеща от страха, обожествляли эти силы”….

И продолжил вполне в духе того “научного атеизма”, который преподавали в советских университетах и в котором религию называли “опиумом для народа”.

В том же 1927 году католический священник Жорж Леметр (которого Дирак знал с времен их аспирантуры в Кембридже) сделал открытие, величайшее - по физическим размерам - в истории. Он обнаружил астрономический факт расширения Вселенной и, опираясь на теорию гравитации Эйнштейна, сделал вывод, что расширение это началось с Самого Большого Взрыва.

Дирак вспоминал, что “как-то раз беседовал с Леметром о космологической эволюции и о чувстве, вызываемом грандиозностью картины, которую он нам дал. И сказал ему, что, вероятно, космология – та ветвь науки, которая находится ближе всего к религии. Однако Леметр не согласился и, подумав, сказал, что ближе всего к религии находится психология[13].

В конце 1950-х годов, выступая на конференции по астрофизике, Леметр (в своей непременной сутане) подчеркнул, что космология “находится вне всяких метафизических или религиозных вопросов. Материалисту она оставляет свободу отрицать всякое сверхъестественное существо. Верующему она не дает возможности ближе познакомиться с Богом. Она созвучна словам Исайи, говорившего о “скрытом Боге”, скрытом даже в начале творения…. Для силы разума нет естественного предела. Вселенная не составляет исключения, – она не выходит за пределы способности понимания”[14]. Два года спустя Леметр стал президентом Папской академии наук.

Веком ранее, Максвелл, в начале своего научного пути, писал в письме другу: “Христианство – то есть религия Библии – это единственная форма веры, открывающая все для исследования. Только здесь всё свободно. …Можешь обыскать всю Библию и не найдешь текст, который остановит тебя в твоих исследованиях”. После смерти Максвелла среди его бумаг нашли текст молитвы: “Боже Всемогущий, создавший человека по образу Твоему и сделавший его душой живой, чтобы мог он стремиться к Тебе и властвовать над Твоими творениями, научи нас исследовать дела рук Твоих, чтобы мы могли осваивать землю нам на пользу и укреплять наш разум на службу Тебе, и так получить Твоё благословенное Слово, чтобы мы могли уверовать в Того, Кого Ты послал, чтобы дать нам знание о спасении и прощении наших грехи. Все это мы просим во имя того же Иисуса Христа, нашего Господа[15].

А продолжатель работ Максвелла и его почитатель, Л. Больцман, выразивший свой восторг словами Гете: «Не Бог ли эти знаки начертал?», был, тем не менее, атеистом.

В 17 веке у Ньютона, посвятившего Библии больше страниц чем физике, был коллега и почитатель – выдающийся астроном Э. Хэли (Галлей), который не скрывал своего атеизма. Один из первых биографов Ньютона (и физик) так описал их отношения:

Ньютон слишком глубоко знал Библию и слишком впитал ее дух, чтобы строго осуждать других, имеющих взгляды, отличные от его собственных. Он придерживался великих принципов религиозной терпимости и питал отвращение к преследованиям, даже в самой умеренной форме.< …> Когда др. Хэли говорил неуважительно о религии, Ньютон останавливал его, говоря лишь: «Я изучил эти вещи, а Вы – нет» ”[16].

Если шагнуть еще на пару тысячелетий в прошлое, в Древнюю Грецию, где физика родилась, то обнаружим, что среди первых философов, которых Аристотель назвал физиками (в нынешней терминологии они были натурфилософы), преобладали атеисты, начиная с самого первого – Фалеса. Самые известные – Демокрит и Эпикур.

И, наконец, древнейшее, вероятно, свидетельство о существовании атеизма дает Библия. Два псалма начинаются фразой: “Сказал безумец [глупец] в сердце своем: Нет Бога”. Негативная оценка связана, конечно, с верой псалмопевца, но важнее фраза «в сердце своем», говорящая о глубине столь давнего и совершенно ненаучного атеизма.

 Такие доводы в пользу паратеизма дает история.

Добавляет доводы и философия науки. Близкий друг В.Л. Гинзбурга, академик Евгений Львович Фейнберг (1912–2005) самое важное свое открытие, на мой взгляд, сделал не в физике, а в философии науки. Он обнаружил неустранимую роль совершенно субъективной интуиции в самой основе жизнедеятельности физики – в принятии решения о том, что данное теоретическое утверждение достаточно проверено в опытах. Никаким объективным образом нельзя обосновать, когда именно теорию можно считать экспериментально проверенной. Сколько бы опытов ни проводить при различных значениях параметров, всегда останутся еще не проверенные значения. Тем не менее, и отдельный физик, и научное сообщество в целом в какой-то момент приходят к выводу: "Всё! Закон проверен. Можно идти дальше". Это не логический вывод. Это – интуитивное суждение. Оно не дает стопроцентной гарантии, но без него физики до сих пор проверяли бы закон Архимеда – для всё новых жидкостей и новых тел, погруженных в жидкость.

Этот парадоксально простой вывод о том, что физика не сводится к логике и экспериментам, произвел сильнейшее впечатление на Гинзбурга. Мне довелось быть свидетелем того, как он, рассказал об этом выводе на большом семинаре, которым руководил. Семинар назывался “Общемосковским”, хотя фактически был “Общесоюзным”, и проходил в большом зале ФИАНа. Собиралось обычно несколько сот человек. В начале семинара Гинзбург обычно рассказывал о научных новостях по страницам главных мировых журналов по физике. Аудитория была физико-математическая и настроена по-деловому. Но в тот день руководитель семинара рассказал о неопубликованных “гуманитарных” соображениях Фейнберга.

Из этих соображений выросла книга Фейнберга “Интуиция и логика в искусстве и науке”[17]. А одним из плодов его размышлений стал вывод о том, что суждение человека о бытии (или небытии) Божьем – тоже интуитивное, логически недоказуемое, и, значит, оба взгляда – теизм и атеизм – имеют право на существование.

Наконец, несколько лет назад появилось экспериментальное исследование гарвардских психологов, которое, на мой взгляд, дает научно-психологическое обоснование паратеизма. [18] Исследователи искали и не нашли связи между склонностью к религиозному взгляду на мир и социально-культурными характеристиками человека – его образованием, интеллектом, доходом, (не)религиозностью семейного окружения, политическими предпочтениями и т.д. Нашли, однако, связь с типом мышления человека. Люди используют в своем мышлении два «инструмента» – интуицию и анализ, а различаются тем, какой из инструментов преобладает. Чтобы определить это, психологи придумали специальный остроумный тест. В итоге оказалось, что преобладание интуиции способствует теизму человека, преобладание анализа – препятствует. А поскольку тип мышления формируется в раннем детстве (а то и раньше), то и (не)способность человека к религиозному мировосприятию осознается им как нечто данное. Помимо преобладания одного из «инструментов» мышления, важны, разумеется, и сила каждого «инструмента» и сила характера.

Установленная психологами предрасположенность “интуитов” к религиозному мировосприятию помогает ответить на знаменитый вопрос Дж. Нидэма (британского биохимика и основоположника изучения истории науки в Китае, 1900-95):

Почему современная наука с ее ролью в создании передовой техники, возникла лишь на Западе во времена Галилея, но не развилась в Китае, где до 15-го века знания о природе применялись к практическим нуждам намного эффективней, чем на Западе?[19]

Об этом вопросе я узнал и занялся им, увы, лишь после земной жизни Виталия Лазаревича. Его интересовала история науки, он написал большую статью о Ньютоне…  как бы мне хотелось обсудить с ним вопрос Нидэма и мой ответ на него! Ответ этот, кроме прочего, объясняет теизм упомянутых выше «великих преобразователей» физики, заимствуя у т. Ленина титул, который тот присвоил Эйнштейну.

Расскажу по крайней мере мои соображения живой душе дорогого мне Виталия Лазаревича.

 

Что такое современная физика?

 

Прежде, чем ответить на эвристический вопрос Нидэма, расширю его в культурном пространстве и времени:

Что мешало античным и средневековым ученым сделать следующий шаг после Архимеда, а ученым Востока включиться в развитие современной науки после Галилея и вплоть до 20-го века? Или, другими словами, что помогло европейцам изобрести современную науку и развивать ее затем в исторически небывалом темпе?[20]

Помимо загадок евроцентричности современной науки и поголовного библейского теизма ее основоположников есть еще и странный факт, впервые обнаруженный в 1870-х годах: лидирующую роль в науке стали играть исследователи протестантского происхождения.[21] Среди ученых, избранных в иностранные члены Французской академии за все время ее существования, 19 были католического происхождения, 80 - протестантского. Если учесть, что в Европе вне Франции католиков было в полтора раза больше, чем протестантов, то роль протестантов в науке оказалась в семь раз больше, чем у католиков. Контраст усиливается тем, что среди «великолепной четверки» основоположников 16-17 вв. двое были католики, двое - протестанты, и тем что Франция была страной католической. В 20 веке примерно таково же соотношение нобелевских лауреатов протестантского и католического происхождений.

И, наконец, загадочна легкость, с которой европейская наука пустила корни в России, где не было никакой собственной научной традиции, хотя в три великие цивилизации с мощными научными традициями – Китайскую, Индийскую и Исламскую – вплоть до 20 века современная наука проникнуть почему-то не могла.

Прежде чем предложить одну отгадку для всех перечисленных загадок, следует найти ключевое отличие современной науки от науки до-Галилеевой. Подсказку дал Эйнштейн, схематически изобразив[22] жизнь современной науки (отцом которой считал Галилея):

 

Здесь A– аксиоматические основы теории – “свободные изобретения человеческого духа, не выводимые логически из эмпирических данных”.[23] Аксиомы эти изобретает интуиция, взлетающая (дугообразной стрелой), оттолкнувшись от земли эмпирических данных Э. Из аксиом логически выводят конкретные Утверждения У и “приземляют” их, сопоставляя с данными наблюдений Э.

Аксиомы изобретают гораздо реже, чем применяют уже известные для объяснения новых явлений, но поразительные успехи современной физики обязаны именно праву изобретать новые - “нелогичные” - понятия. Это право, впервые реализованное Галилеем, предполагает веру в то, что:

Природа основана на глубинных, не очевидных, законах, которые Человек, тем не менее, способен постичь, изобретая понятия и проверяя теории, на них основанные, в опытах.

Назовем это предположение постулатом фундаментальной науки или фундаментальногопознавательного оптимизма, поскольку речь идет о вере в то, что природа – стройное мироздание, стоящее на некоем невидимом – “подземном” – фундаменте, доступном, тем не менее, человеческому познанию. Невооруженный глаз видит лишь “надземные” этажи, но, чтобы понять архитектурный план, начать надо с фундамента, очам не видного. Физики задают Природе вопросы в виде измерительных опытов. Измерения дают четкие ответы, позволяя подтвердить или опровергнуть математически выраженную теорию. Потому и необходим комплект из двух инструментов – опыта и математики. Обоими инструментами, однако, владел уже Архимед, не только первый настоящий физик, но также великий инженер и математик. Ему были вполне по силам все опыты и вся математика Галилея.

Для современной физики, однако, требовалось нечто большее – “отважнейшие измышления, способные связать эмпирические данные”. Это Эйнштейн сказал о Галилее, которого назвал “отцом современной физики и, по сути, всего современного естествознания”.[24] Отважные фундаментальные понятия вовсе не обязаны быть очевидными, – эти “свободные изобретения человеческого духа” оправдываются или отвергаются в результате всего «трехфазного» процесса познания, описанного выше. “Понятия нельзя вывести из опыта логически безупречным образом”, “не согрешив против логики, обычно никуда и не придешь”, – писал Эйнштейн, подразумевая логику предыдущей теории. [25] Но, совершая первый шаг – первый взлет интуиции, другой логики просто еще и нет. Она появится в ходе построения новой теории – в результате осмысления новых «нелогичных» понятий, развития их и сопоставления полученных следствий с опытом.

Плодотворность «нелогичной» идеи в познании Вселенной первым обнаружил Коперник, получив убедительные следствия из абсурдной для того времени идеи о движении Земли. Успех «абсурдной» идеи Коперника помог Галилею изобрести метод познания, следуя которому физик волен изобретать сколь угодно неочевидные – “воображаемые” – понятия, отталкиваясь от наблюдений, если затем сумеет завершить творческий взлет интуиции надежным приземлением.

Именно таким образом Галилей открыл закон свободного падения – первый фундаментальный закон, согласно которому в пустоте движение любого тела не зависит от того, из чего оно состоит. Неочевидное “нелогичное” понятие, которое ему понадобилось, – “пустота”, точнее – “движение в пустоте”.[26] Понятие это он ввел вопреки величайшему тогда авторитету Аристотеля, доказавшего, как считалось, логически, что пустота, то есть ничто, реально не существует. Галилей не воспринимал пустоту органами чувств, не проводил опытов в пустоте. Он мог лишь сопоставить эксперименты с движениями в воде и в воздухе, и это стало взлетной полосой для его изобретательной интуиции. Так он пришел к понятию “невидимой” пустоты, что помогло ему открыть закон инерции, принцип относительности и, наконец, закон свободного падения. Тем самым он показал, как работает изобретенный им метод.

В этом ключевое отличие физики Галилея-Эйнштейна от физики Архимеда, в которой все понятия осязаемы и наглядны: форма тела, плотность вещества и плотность жидкости. Архимеду этого хватило для создания отличной теории плавания. Не любую теорию, однако, можно создать, ограничиваясь лишь наглядными понятиями и простой логикой.

Коперник совершил идейный взлет, решив исследовать планетные движения, глядя на них с “солнечной точки зрения”. А взлет Кеплера – предположение о том, что траектории планет описываются не разными комбинациями круговых циклов и эпициклов, а неким единым образом. И Коперник, и Кеплер, фактически принимая постулат фундаментальной науки, изучали лишь один объект – Солнечную систему. Они опирались только на астрономические, “пассивные”, наблюдения, и главным их теоретическим инструментом была математика. Они были, можно сказать, фундаментальными астро-математиками.

Галилей применил изобретательную свободу познания в мире явлений земных, где возможны активные систематические опыты. Он верил в то, что оба мира – подлунный и надлунный – подвластны единым законам. Обнаружив в земных явлениях, с помощью своих опытов, фундаментальность закона инерции и принципа относительности он счел их действующими универсально во всей Вселенной и решил парадокс Коперника: почему люди не замечают огромную скорость движения Земли вокруг Солнца. А фундаментальность открытого им закона свободного падения осознал Ньютон, разглядевший в этом земном законе всеобщий закон всемирного тяготения. Поэтому и можно назвать Галилея первым современным физиком (и астрофизиком).

По примеру “пустоты” Галилея изобретались следующие фундаментальные понятия: всемирное тяготение, электромагнитное поле, кванты энергии, фотоны, квантовые состояния, пространство‑время …

Метод Галилея стал главным двигателем современной науки, давая новые понятия для открытия новых областей непознанного и новых законов природы в физике и за ее пределами. Концепции химических атомов, биологической эволюции и движения континентов были не менее «скрыты-невидимы-нелогичны» чем гравитация Ньютона. Новый способ изобретения понятий проявился и в случаях безуспешных изобретений (флогистон, тепловой и электрический «флюиды»).

В отличие от древних философских изобретений (апейрон, эфир, атомы), в современной науке фундаментальные понятия изобретались для объяснения вполне конкретных наблюдаемых явлений, вслед за экспериментальными открытиями, расширявшими эмпирическую взлетную полосу E на схеме Эйнштейна.

 

«Библейский» ответ на вопрос Нидэма

Обсуждая научное познание, Эйнштейн заметил: “Невозможно построить дом или мост без использования строительных лесов, не являющихся частью самой конструкции”.[27]

Какие леса помогали первостроителям современной науки? Что было источником их веры в постулат фундаментальной науки и фундаментального познавательного оптимизма?

 Читая их тексты, можно предположить, что таким источником были их “религиозные инстинкты”, по выражению Эйнштейна, - их библейское мировосприятие, точнее библейское представление о человеке, или библейский гуманизм. Это мировосприятие ясно представил Галилей в теологических письмах 1613-15гг. [28], и вот его суть:

И Библия и Природа исходят от Бога. Библия продиктована Им и убеждает в истинах, необходимых для спасения, на языке, доступном даже людям необразованным. Природа же, никогда не нарушая законов, установленных для нее Богом, вовсе не заботится о том, доступны ли человеческому восприятию ее скрытые причины. Чтобы мы сами могли их познавать, Бог наделил нас органами чувств, разумом, языком.

Итак, нерушимые законы управляют скрытыми причинами в Природе, а человек способен их понять. Способность эта дарована Богом, который создал Мир для человека, а человека сделал подобным себе с миссией властвовать над всей землей, для чего, разумеется, необходимо познать «всю землю».

Такие «сверхъестественные» слова звучали совершенно естественно для основоположников современной науки, которые все были глубоко верующими. Коперник начал обдумывать гелиоцентрическую идею «недовольный тем, что философы недостаточно определенно понимали движения Мирового механизма, созданного ради нас Мастером, самым лучшим и систематическим из всех». [29] Кеплер писал: «мы, астрономы, - священнослужители всевышнего Бога по отношению к Книге Природы, не прославляем интеллект, но любуемся славой Творца».[30] Ньютон, как известно, написал о Библии больше чем о физике.

Религиозные представления великолепной четверки научных революционеров можно объединить понятием «Библейский теизм» или «Библейский гуманизм». Все они относились к Библии не менее серьезно, чем к Природе, но мыслили в религии столь же свободно и смело как и в науке, считая себя вправе самостоятельно интерпретировать текст Библии и относиться к церковным канонам столь же критически как и к научным. Галилей отверг авторитет Папы Римского в вопросах науки и веры, а Ньютон, на основе своих историко-библейских исследований, отверг догмат Троицы, не верил в бессмертие души и в дьявола.  Но атеистов среди основоположников современной науки не было.

В средние века говорили: “Tres physici, duo athei”, то есть “Из трех физиков двое - атеисты”. Примерно такая же пропорция ныне в США, где в 1990-е годы  провели опрос среди  физиков, математиков и биологов об их отношении к религии, воспроизведя опрос 1914 года. [31] Как оказалось, доля верующих среди людей науки за это время изменилась мало: 40% верили в личностного Бога и в жизнь после смерти, 45% не верили и 15% сильно сомневались. Среди ведущих ученых (избранных в Национальную академию наук США) доля верующих составляет 7%, что совсем не мало, гораздо больше, чем доля физиков в человечестве (а что бы делало человечество без физиков, т.е. без теле-радио-связи?!).  

В России подобных опросов среди людей науки не проводили, но «средневековая» пропорция соблюдена для троих выдающихся советских физиков – создателей первой в мире водородной бомбы и Нобелевских лауреатов - Игорь Тамм и два его ученика - Виталий Гинзбург и Андрей Сахаров. Все трое принадлежали одной культуре, корни которой уходят в Библейское представление о человеке, или Библейский гуманизм. Именно эта культура, развивая представление о неотъемлемом праве человека на свободу, дала возможность свободно, ясно и честно говорить как о своем неканоническом религиозном чувстве, так и об отсутствии всякого такового.

Библейский гуманист может не верить в Бога, - достаточно верить в человека так, как верит в него Библейский Бог, наделивший каждого правом на свободу и глядящий на человека с надеждой и любовью. С надеждой на то, что человек научится пользоваться своей свободой во благо себе и ближним своим, для этого будет стремиться познавать окружающий мир и глубже понять, что именно есть благо.

Библейский гуманизм, исторически порожденный библейским теизмом, со временем растворился в культурах, в которых Библия стала социально важнейшим текстом. Библейские истории, образы, идеи, фразеологизмы, как известно, растворились в языках и литературах Европы и в других гуманитарных областях, включая искусство, политику и этику, которые вполне можно воспринимать секулярно и атеистически. Приведенные выше исторические факты и свидетельства подводят к тому, чтобы распространить это влияние на область естествознания и сказать, что современная наука – секулярный плод религиозной Библейской традиции.

Таким образом приходим к «библейскому» ответу на (расширенный) вопрос Нидэма:

В создании современной науки ключевую роль сыграл вполне определенный субъективный настрой исследователя, порожденный библейским представлением о человеке.

Этот ответ дает возможность связать время и место рождения современной науки с резким усилением социо-культурной роли Библии, благодаря книгопечатанию и Реформации.

Социальный механизм действия этого фактора можно увидеть в том, что для верующих подростков, одаренных способностями исследователя (любознательностью, интеллектом, целеустремленностью), Библейское мировосприятие – духовный трамплин (или допинг) в развитии своих способностей и в выборе жизненного пути. (Галилей и Кеплер подростками хотели стать клириками-теологами, но Галилею воспрепятствовал отец, а Кеплеру – университет, в котором тот учился за казенный счет.)

Невосприимчивость цивилизаций Китая, Индии и Ислама к современной науке можно связать с принципиальными отличиями их культурно-религиозных представлений о человеке от библейского. А опережающее развитие науки в протестантских землях - с тем, что у протестантов, в отличие от католиков, главная форма религиозной жизни – чтение-изучение текстов Библии.

И, наконец, укоренение европейской науки в России, не имеющей собственных научных традиций, можно объяснить, учитывая простой факт: в науку приходят лишь те, кто читает книги. Во времена Ломоносова в центре круга русского чтения, так же, как и в Европе, была Библия. Так что читающее меньшинство в России приобщалось к тому же культурному наследию, что и в Европе. А относительная малость российского вклада объясняется тем, что это меньшинство в России было гораздо меньше, чем в Европе.

Тот факт, что все физики, которым удалось изобрести/ввести новые фундаментальные понятия, были теистами, нисколько не уменьшает вклад атеистов (таких, как Дирак и Ландау), у которых был огромный простор для творчества - строить теории на основе новых фундаментальных понятий.

 

Эйнштейн и Бор о религиозной традиции

В наших беседах с В.Л., когда мы касались религии, он не раз повторял то, что говорил и публично: «Теизм и религия не совместимы с научным мировоззрением и научным мышлением».[32]

Я его спрашивал, а как же Галилей и Кеплер? Он отвечал, что во времена Кеплера еще и астрология не успела стать лженаукой. О теизме Максвелла он не знал, но однажды высказался о Планке: «Макс Планк, как я где-то читал, был верующим, вероятно, протестантом. Если учёный являлся теистом, то это значит, что его мировоззрение было эклектическим, в нём сочетались научная картина мира и убеждения, несовместимые с ней. Это и значит допущение, что, кроме природы, ‘ещё что-то есть’».[33]

(К сожалению, я тогда не знал, что Планк свою лекцию «Религия и естествознание» завершил словами: «Религия и естествознание неутомимо совместно сражаются в непрестанной битве против скептицизма и против догматизма, против неверия и против суеверия, а боевой клич в этой битве всегда гласил и будет гласить: к Богу[34])

В начале своих публичных размышлений о религии и атеизме В.Л. придумал «как-бы-теорию», согласно которой верующие физики «одновременно живут как бы в двух мирах - одном материальном, а другом каком-то трансцендентном, божественном. У них происходит как бы расщепление психики. Занимаясь конкретной научной деятельностью, верующий, по сути дела, забывает о Боге, поступает так же, как атеист. Таким образом, совместимость занятий наукой с верой в Бога отнюдь не тождественна с совместимостью веры в Бога с научным мышлением. Так я понимаю ситуацию, но мало что могу здесь еще пояснить, ибо являюсь убежденным атеистом и не понимаю, зачем и почему нужно помимо окружающего мира выдумывать еще какой-то воображаемый мир, привлекать представление о Боге».[35]

Свое непонимание он честно признавал: «К сожалению, объяснить в реальном плане, что же такое Откровение, каким образом и что конкретно оно, по мнению теистов, позволяет понять, я не могу. Видимо, атеист на это не способен». [36]

Один из его учителей, Ландау, извлек ободряющий урок из истории квантовой физики: «Человек в процессе познания природы может оторваться от своего воображения, он может открыть и осознать даже то, что ему не под силу представить».[37]

В.Л., признавая, что не в силах представить себе мировосприятие теистов, старался все же понять их. На рубеже 21-го века он обнаружил, в своем родном теоротделе ФИАНа, что два молодых теоретика оказались верующими. Вместе Е. Л. Фейнбергом он закрылся с ними в кабинете, чтобы расспросить их и понять смысл их веры. Увы, не удалось.

Вторую попытку помог организовать я, зная о его желании поговорить с "образованными верующими". Побеседовать к нему пришли два православных священника, одного из которых я хорошо знал. По всем вопросам, касающимся роли церкви в обществе, у них оказалось полное согласие. А относительно истин веры физик-атеист на свои прямые вопросы получил эмоционально-образные ответы. Когда, часа через полтора, после доброжелательной и содержательной беседы, священники ушли, В. Л. подытожил: "Они - очень хорошие люди. Но ведь таких ничтожно мало!" При этом, однако, и этим "образованным верующим" не удалось прояснить для него смысл и роль теизма в жизни мыслящего человека и в жизни общества.

Сейчас я предложил бы ему помощь двух физиков – Эйнштейна и Бора, которым лично не нужны были никакие церкви, догматы и ритуалы.

В самой первой статье Гинзбурга на темы (а)теизма (написанной совместно с Е.Л.Фейнбергом) сказано: «Величайший физик XX века Альберт Эйнштейн был атеистом. Нам твердо известно также, что атеистом был Нильс Бор».[38] Впоследствии В.Л. смягчил формулировку, поскольку Эйнштейн никогда не называл себя атеистом и не раз высказывался о своем религиозном отношении к миру.

Свои сокровенные мысли-чувства Эйнштейн нередко выражал в шутливо-религиозной форме, как, например, в его своем знаменитом кредо: “Господь изощрен, но не злонамерен”. Совсем нерелигиозно выглядит знаменитое высказывание Бора: «Новая фундаментальная теория, если она недостаточно безумна, не имеет шансов оказаться правильной». Но обе эти фразы утверждают веру в познаваемость мира, укрепляя оптимизм и смелость теоретика.

И вот как эти два физика понимали роль религии.

Эйнштейн[39]:

“Науку могут творить только те, кто охвачен стремлением к истине и к пониманию. Но само по себе знание о том, что СУЩЕСТВУЕТ, не указывает, что ДОЛЖНО БЫТЬ целью наших устремлений. В здоровом обществе все устремления определяются мощными традициями, которые возникают не в результате доказательств, а силой откровения, посредством мощных личностей. Укоренение этих традиций в эмоциональной жизни человека – важнейшая функция религии. Высшие принципы для наших устремлений дает Еврейско-Христианская [т.е. Библейская] религиозная традиция. ”

На вопрос, был ли сам Эйнштейн теистом или атеистом, знающие люди отвечают по-разному. И он давал для этого основания, с иронией поминая и “профессиональных атеистов” и теистов-профессионалов. Эйнштейн не раз говорил о своем религиозном чувстве, истоки которого видел “во многих псалмах Давида и в некоторых книгах библейских пророков”, но, “как человек, принимающий причинность очень серьезно”, отвергал идею личностного Бога, “занимающегося поступками и судьбами людей”. Великий физик как будто забыл, что приобщился к библейской традиции в самой обычной форме еще в детстве. В совершенно нерелигиозной семье, под влиянием частного учителя, он, по его словам, “пришел к глубокой религиозности”, за которой в 12 лет последовало “прямо-таки фанатическое свободомыслие”.[40] Стало быть, опыт глубокой религиозности не помешал его свободомыслию? А, может, и помог?

Причинность была в центре дискуссий Эйнштейна и Бора о будущем квантовой теории. Хотя именно Эйнштейн первым использовал вероятность как фундаментальное понятие в физической теории, свою философскую позицию он выразил шутливо неверием в то, что “Бог играет в кости”. На это Бор ответил серьезно, “указав, что еще древние мыслители призывали к большой осторожности в описании Провидения на обыденном языке”. [41] А в беседе с Гейзенбергом привлек философский опыт квантовой физики к пониманию многообразия религиозной этики:

“По языку религия гораздо ближе к поэзии, чем к науке. Мы склонны думать, что наука имеет дело с объективными фактами, а поэзия – с субъективными чувствами. И думаем, что религия должна применять те же критерии истины, что и наука. Но, на мой взгляд, деление мира на объективное и субъективное слишком произвольно. Тот факт, что религии на протяжении веков говорили образами, притчами и парадоксами, означает просто, что нет иных способов охватить ту реальность, которую они подразумевают. Но это не значит, что реальность эта не подлинная. И не является возражением то, что разные религии стараются выразить это содержание в весьма различных духовных формах. Возможно, мы должны смотреть на эти различные формы, как на взаимно дополнительные описания, которые, хотя и исключают друг друга, нужны, чтобы передать богатые возможности, вытекающие из отношений человека со всей полнотой мироздания ”.[42]

Вряд ли кто будет отрицать реальность чувств, возникающих иногда от поэтического текста или музыкального произведения, и отрицать трудность, а то и невозможность поделиться таким чувством с другим человеком. В 1960-е годы Махалия Джексон простодушно пела: «God is real for I can feel Him in my soul», и ее духовные песни вместе с проповедями Мартина Лютера Кинга помогли правозащитникам в США изменить общество и государство – мирно, но радикально.

Вера в познаваемость мира, в право человека на свободу и в его способность к познанию – это реальное чувство, влияющее на само познание. Это чувство Эйнштейн назвал религиозным, описал его как «смиренное изумление порядком, открывающимся нашему слабому разуму в доступной части реальности», и признал, что “очень трудно объяснить это чувство тому, кому оно совершенно неведомо[43]

Парадоксальное сочетание смелой изобретательности и личного смирения присуще было всем изобретателям фундаментальных понятий, начиная с Галилея, считавшего, что он “лишь открыл путь и способы исследования, которыми воспользуются умы, более проницательные”, чем у него, и проникнут в более удаленные области природных явлений. Ньютон казался себе “ребенком, нашедшим пару камешков поглаже и ракушек покрасивее на берегу моря нераскрытых истин”. Такое парадоксальное сочетание выросло из Библии, где богоподобная творческая свобода дана – гарантирована - человеку Творцом мира вместе с осознанием принципиального различия их масштабов творчества. 

 

 

Самоочевидные истины и неочевидные чувства

Следуя Эйнштейну и Бору, можно так уточнить ответ Нидэму: современная наука – это результат взаимодействия вполне определенной субъективной реальности, библейского гуманизма, с объективной реальностью Природы.

Религиозная поэзия различных «священных писаний» выразила весьма разные мировосприятия, которые затем передавались по законам социально-культурной наследственности, не обязательно в комплекте с чисто религиозными идеями и чувствами. Библейская поэзия ввела в культуру фундаментальный познавательный оптимизм, который сделал возможным современную науку. Другие «священные поэмы» ввели другие культурные постулаты, действенные в других культурных традициях, а условие для их гуманитарной совместимости и дополнительности – вера в право человека на свободу мысли.

Вера в познаваемость мира предшествовала тому изобретательному рационально-эмпирическому познанию, которое назвали современной наукой. Эту веру можно назвать пред-рассудком, порожденным в одной из больших культур, но пред-рассудком чрезвычайно плодотворным, учитывая плоды современной науки (необычным дефисным написанием слова «пред-рассудок» я хотел бы нейтрализовать в дальнейшем обычно негативный смысл слова «предрассудок»).

Плодотворность Библейского пред-рассудка - суждение «оценочное», как нынче выражаются. Ведь научно-технические «плоды» включали в себя и оружие все более разрушительной силы. И если бы один из мировых кризисов 1950-80-х годов сорвался в мировую ядерную войну, то уцелевшие обитатели Земли назвали бы этот предрассудок самоубийственным.

Вникая в детали этих кризисов (Корейский, Карибский, ложные сигналы ракетного нападения), понимаешь, что ракетно-ядерный мир висел на волоске. На вопрос, почему же мир столько раз не рухнул, у научного атеиста «без предрассудков» может быть лишь один ответ: «По кочану», или «Потому что "почему" кончается на "у"». Человек же с библейские предрассудками может отвечать более содержательно. Во-первых, Библейский Бог сказал Ною после потопа, что больше не станет истреблять род людской. Во-вторых, перед решением судьбы Содома и Гоморры Бог пообещал Аврааму, что не уничтожит многогрешные города, если там есть хотя бы десять праведников. Во второй половине 20-го века по земле ходило немало негодяев, но уж десяток-то праведников можно было найти. И, наконец, в-третьих и в самых главных, Бог, открывшись Авраму (имя которого впоследствии изменил на Авраама), сказал: «Я благословлю благословляющих тебя, и злословящих тебя прокляну; и благословятся в тебе все племена земные». А этого еще не произошло. Так что историю человечества заканчивать рано.

 

 

Родители В. Л. Гинзбурга – Августа Вениаминовна Вильдауер-Гинзбург и Лазарь Ефимович Гинзбург, 1915

 

 

Виталику Гинзбургу 2 года 4 месяца и 17 дней. 1918 г.

 

Самые глубокие предрассудки человек приобретает в самом начале приобщения к определенной культуре вместе с освоением родного языка - в столь раннем возрасте, что человек его просто не помнит и может думать, что его восприятие мира и себя самого основано на каких-то самоочевидных «истинах».

Виталий Гинзбург помнил, что отец в нем «души не чаял»[44], но вряд ли сказал бы, что родители видели в нем не просто «отпрыска», а дар Божий, столь же свободную и уникальную личность, как они сами, которым лишь доверено заботиться об этом маленьком человеке в его взрослении. Маленький Витя, разумеется, принимал свое положение, как должное, и незаметно для себя впитывал вполне определенную семейную культуру, включая… библейский гуманизм. Его отец – инжене­р с дореволюционным высшим образованием, имевший ряд патентов на изобретения – был человеком верующим, молился и ходил в синагогу даже в советское время. Единственного сына он назвал, в соответствии с еврейской традиции, по имени своего покойного отца Хаима (в русской версии, Ефима), но мама малыша, врач, «перевела» имя Хаим с еврейского (где оно означает “жизнь”) на латынь (Vita – жизнь). [45]

Много лет спустя академик, нобелевский лауреат, атеист и библейский гуманист написал:

 «Библия - очень ценное историческое и художественное произведение, но считать ее священной книгой – дело верующих. Очистите Библию и Коран от чудес, от всяких молитв, ряс, кадил и т.п., и что же тогда от религии останется? Останется немногое, так сказать, по объему, но, конечно, очень важное по существу. Останутся «заповеди» и, вообще, этико-моральные принципы, которым люди должны следовать».[46]

Перечень заповедей сам по себе вряд ли кого может побудить следовать им, как показал «Моральный кодекс строителя коммунизма».

Совсем другой пример - «Заповеди Моисея», первая фраза которых напоминает о поразительных событиях: «Я Господь, Бог твой, Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства…». Этот моральный кодекс погружен в Священную историю, в Священное Писание-и-Предание, авторитет которых (для верующего) опирается на полномочия Творца Вселенной. А сила воздействия и, тем самым, историческая роль Священного Писания определяется его образной – поэтической, художественной - силой, о чем сказал Бор. Проникнуть в сознание человека и надежно поселиться там можно лишь посредством чувств, эмоций. Но восприятие художественных образов – литературно-поэтических, живописных, музыкальных - всегда субъективно. То, что завораживает одного, другого может оставить равнодушным. Это относится и к образам религиозного характера.

Разнообразие мировосприятий, соприкосновение и взаимодействие разных культурных традиций всегда было источником исторического развития. Развитие это с разных точек зрения может оцениваться как положительное или отрицательное, а главное средство, изобретенное для поддержания его мирного характера, - права человека. Андрей Сахаров был убежден, что «идеология защиты прав человека – это та единственная основа, которая может объединить людей вне зависимости от их национальности, политических убеждений, религии, положения в обществе».

 

«Тварь ли я дрожащая или право имею…»

Два чуда, изумлявшие Канта, – «звездное небо надо мной и моральный закон во мне» - принципиально различны. «Звездное небо», давно намекавшее на закономерность Вселенной (ко времени Канта уже изрядно раскрытую наукой), можно разглядывать и исследовать совместно с другими, получая объективно-проверяемые знания. А «моральный закон во мне» - это нечто глубоко субъективное, не «вещь-в-себе», а «вещь-внутри-субъекта». И могут ли другие субъекты разглядывать-исследовать эту «вещь», а, тем более, описать ее объективно-проверяемо, науке не известно.

Философ Кант, разглядывая свой собственный «моральный закон», пришел к выводу, что мораль не нуждается в религии, и, напротив, из самой возможности морали  выводил бессмертие души и существование Бога.

Физик Гинзбург с первым, конечно же, согласился бы, а со вторым, разумеется, нет. Он с недоумением отвергал ходячую теорему: «Если Бога нет, то всё дозволено». И вовсе не считал чудом «моральный закон», говорящий откуда-то из глубин души, в бессмертие которой не верил. Указанную теорему приписывают обычно Достоевскому, но у того – в «теореме Ивана Карамазова» – фигурирует именно «бессмертие души».

Интересно и сходство, и различие физика Гинзбурга и философа Канта в морально-религиозных вопросах, касающихся явлений невидимых. Сходство я бы объяснил тем, что оба не ведали религиозных чувств, а различия – их профессиями и социальными окружениями.

Кант разумным считал лишь такой моральный закон, который основан на свободе человека и может быть общим законом для всего человечества, с чем, думаю, согласился бы и Гинзбург. Но выводы они делали совершенно разные.

 Немецкий философ признавал реальным то, что мог убедительно (для себя) описать на философском языке. В общественном укладе Кенигсберга конца 18 века религиозная традиция устойчиво занимала важное место, и Кант философски обосновывал «окружающие» религиозные идеи. Хотя ему лично, чтобы следовать моральному закону, религия не требовалась, он считал, что вера в бессмертие души и в Бога (как гаранта этого), требуется людям, которым не до философии. Его трактат 1793 года «Религия в пределах только разума», начинается словами:

«Мораль, поскольку она основана на понятии о чело­веке как существе свободном, но именно поэтому и свя­зывающем себя безусловными законами посредством сво­его разума, не нуждается ни в идее о другом существе над ним, чтобы познать свой долг, ни в других мотивах, кроме самого закона, чтобы этот долг исполнить. По крайней мере это вина самого человека, если в нем име­ется такая потребность…»

Чтобы оценить (не)убедительность этой философии религии, достаточно вспомнить двух не менее знаменитых немецких философов следующих поколений, придумавших совершенно иные философские системы, - Гегеля и Маркса. При всех различиях, все трое исходили из представлений о свободе человека. И эту свободу сами явно демонстрировали, придумывая радикально новые философские системы и предлагая новые взгляды на религию. Все трое также претендовали на всеобщность – на всечеловечность, на всемирность истории, на весь мир, подлежащий исследованию и освоению. Свои исходные представления они, похоже, считали настолько самоочевидными, что даже и не обсуждали их. То ли не знали, то ли считали пережитками прошлого то, что в значительных частях ойкумены их предпосылки были вовсе не очевидны, что там были «неправильные» представления о человеке.

Главная культурная традиция в Китае жила под лозунгом: «Мы не создаем новое, а лишь передаем изученное у древних мудрецов», идеалом общественного устройства был, можно сказать, совершенный пчелиный улей, отдельно от которого пчела гибнет. До 20 века в китайском языке не было даже слова для понятия «индивидуум, личность».  

Индийская традиция утверждала иллюзорность материального мира, который лишь источник страданий и не заслуживает внимания, а от индивидуальных свойств личности мудрый человек избавляется, выявляя в себе идеальную безличную сущность (Атман), родственную-тождественную верховной сущности всеобщего бытия (Брахману).

И в полуевропейской России свобода человека не была самоочевидной. Уже после философий Канта, Гегеля и Маркса Родион Раскольников задал себе вопрос: «Тварь ли я дрожащая или право имею…». К такой формулировке он пришел под впечатлением от Ислама: «О, как я понимаю “пророка”, с саблей, на коне. Велит Аллах, и повинуйся “дрожащая” тварь!... Повинуйся, дрожащая тварь, и — не желай, потому — не твое это дело!» Ближе, однако, был уклад России, о котором Лермонтов сказал: «Страна рабов, страна господ». Рабство в России отменили за несколько лет до вопроса Раскольникова, но из человека рабство выдавливается лишь по каплям. А представление раба о свободе легко доходит до права убить, кого захочется, как показал Достоевский.

Представления Канта, Гегеля и даже Маркса о свободе человека и его месте в мире были совсем иными, хоть источник этих представлений они и не обсуждали. Этот источник, еще до появления философии Канта, зафиксировали ясно и прямодушно основатели Соединенных Штатов. В Декларации независимости в 1776 года они провозгласили самоочевидной истиной то, что все люди созданы равными в своем неотъемлемом праве на свободу – на свободу стремиться к счастью, что этим правом они наделены своим Создателем и что главная задача правительства - это право защищать.

Основатели США по-разному относились к церковным догматам, но все были библейскими теистами и почитателями Джона Локка - изобретателя новой системы власти, основанной на принципе разделения властей. Излагая свое изобретение в “Трактате о гражданском правлении” (1689), Локк опирался на Библию, обильно цитировал ее, обсуждая смысл еврейских и греческих слов оригинала. Сотни раз, и не всуе, он поминал Бога, еще чаще – Адама и других библейских персонажей, вовлеченных в правовые ситуации. В библейском понимании право человека на свободу ограничено таким же правом других и соединено с ответственностью перед Богом и людьми. На Западе Локка считают «Отцом либерализма», но учитывая российскую репутацию слов, точнее назвать его политическое изобретение «Принципом свободовластия».

Воплощая этот принцип в новом государстве, главный автор “Декларации независимости” Т. Джефферсон в предварительной версии текста применил формулировку: “ Мы считаем священной и неоспоримой истиной...”. Б. Франклин, однако, предложил сказать проще: “Мы считаем самоочевидной истиной… “, что и было принято. Физик и государственный деятель Франклин доверял своим очам и разуму так же, как Галилей и Ньютон. Благодаря Джефферсону, Франклину и их единоверцам впервые общекультурная роль Библии закрепилась в основном законе страны. При этом именно библейская вера в свободу человека подвигла их отделить церковь от мирской власти - от государства.

Почему для американцев была “самоочевидной” библейская формулировка исходного постулата в “Декларации независимости”? Потому что были они потомками переселенцев из Европы, которые рискнули отправиться на край земли, в неизвестность, полагаясь на свои силы и на Бога. Решились лишь те, для кого свобода, прежде всего свобода духовная, значила гораздо больше, чем для среднего европейца. И в их багаже почетное место занимала Библия.

В распоряжении историков есть свидетельство француза А. де Токвиля, аристократа по происхождению, юриста по образованию и политического мыслителя по призванию, который в 1831 году почти год путешествовал по Америке и написал о своих наблюдениях:

“Прибыв в Соединенные Штаты, я прежде всего был поражен религиозностью этой страны, а впоследствии осознал огромные политические следствия из такого положения дел, для меня непривычного. У нас, во Франции, религиозная вера и дух свободы почти всегда направлены противоположно. А в Америке эти силы тесно связанны и властвуют сообща. Желая понять причину этого, я спрашивал верующих и особенно священников разных вероисповеданий. Все эти люди, расходясь лишь в деталях, объясняли мирную власть религии в своей стране главным образом тем, что церковь полностью отделена от государства”.

Так история с географией показали, что подлинная ответственная свобода начинается со свободной веры в библейское представление о свободе.

А история физики с математикой помогает разглядеть само понятие «самоочевидной истины». Впервые оно проявилось в геометрии Эвклида, где несколько утверждений (аксиом/постулатов) принимаются в качестве истин, «не требующих доказательств», чтобы на их основе доказывать все другие истины (теоремы). В физике исходя из «аксиомы рычага» Архимед находил центры тяжести тел более сложной формы. Аксиомы принимались на основе жизненного опыта, связанного с внешним миром. Так появились первые системы убедительного знания о внешнем мире – о «звездном небе».

О мире внутреннем - моральном - еще в античности говорили: «Сколько людей, столько и мнений». Соответственно, сколько философов, почти столько и философий. Не раз бывало, что великий ученик великого философа, научившись мыслить самостоятельно, отказывался от философской системы учителя, как, например, Аристотель - от системы Платона. Любая философия основывается на каких-то исходных - самоочевидных для автора –представлениях, в глубине которых - личные склонности автора, присущие ему «эпигенетически» и оформленные самосознанием под влиянием окружающей культуры.

Одна из таких глубоко личных склонностей – способность или неспособность к религиозному чувству в мировосприятии. В пользу этого свидетельствует желание стать теологами у подростков Галилея и Кеплера, еще не знавших о призвании естествоиспытателя. О том же говорит необычная детская религиозность Эйнштейна, который не зря употребил выражение «религиозный инстинкт». И не зря Гинзбург признавал, что никакого такого инстинкта в себе не находил, как и П.Дирак, и С.Вайнберг и др.

Для всех выдающихся физиков, теистов и атеистов, «самоочевидной истиной» была познаваемость мира. Но для библейских теистов эта истина подкреплялась религиозным чувством и соответствующим личным эмоциональным опытом, подобно тому, как аксиомы геометрии и фундаментальные законы физики опирались на объективный эмпирический опыт.

Некоторые геометрические истины применялись на практике еще до возникновения аксиоматического построения геометрии и соответствующих доказательств. Так «египетский треугольник» с соотношением сторон 3:4:5 применялся, чтобы получить прямой угол, землемерами и строителями до и независимо от доказательства теоремы Пифагора. И уравнения Максвелла были признаны до того, как обнаружилось, что они следуют из соответствующего принципа стационарного действия. Обоснование конкретных истин общими принципами лишь укрепило убедительность научного знания.

Эмоциональное обоснование главной предпосылки современной науки – познавательного оптимизма – коренится в библейском представлении о человеке. Это же представление, развивая общество и вместе с этим понятие о свободе, привело к признанию свободы совести – свободы быть теистом и атеистом и к Всеобщей декларации прав человека, принятой ООН в 1948 году и начинающейся с “признания достоинства, равных и неотъемлемых прав всех людей”.

 

Два академика: атеист и теист

 

 

Академики Сергей Аверинцев (1937-2004) и Евгений Фейнберг (1912-2005)

 

Даже если считать сосуществование теистов и атеистов в интеллектуальной элите общества (короче, паратеизм) – обоснованным научно-психологически, исторически и философски, никуда не денется проблема взаимо(не)понимания между ними. Эта проблема обнаруживается в самых разных обсуждениях, даже если они начинаются с вопросов, далеких от религии. И доводы легко переходят от академической вежливости к ехидным подковыркам и к возмущенной обороне, не отличимой от нападения. Минимальный такт состоит в том, что каждый имеет право на своих тараканов в голове и может некоторое время потерпеть, пока инакомыслящий гонит свою пургу. Терпение, однако, быстро кончается, потому что… уж больно трудно терпеть. И это - не отсутствие хвалено-разруганной толерантности. Даже мощные интеллектуалы высшей моральной пробы нередко с глубоким недоумением воспринимают противоположную духовную ориентацию.

Пример двух таких интеллектуалов – академики Е.Л. Фейнберг и С.С. Аверинцев.

Среди рукописей Фейнберга сохранились две его попытки изложить свое кредо атеиста. Первую он начал так: “Уже много последних десятилетий я пытаюсь понять почему, зачем и как люди верят [в Бога]”. Объяснив различие этих вопросов, он выразил и свое отношение к религии:

“Будучи естественным, органическим и полным атеистом (я избегаю слова “убежденным”, потому что меня никто не убеждал, и самого себя мне не нужно было убеждать), я сам считаю теизм любой формы излишним, нелепым, унижающим (человека). В то же время это не значит, что я не уважаю религиозного человека только потому, что он религиозен. И его вера, и мои написанные жесткие три характеристики являются подлинными интуитивными суждениями, правоту которых невозможно ни убедительно доказать, ни убедительно опровергнуть. О них можно размышлять, в результате чего можно изменить свое “интуитивное суждение” на противоположное, или наоборот укрепиться в нем. Я уважал и уважаю многих очень хороших религиозных людей, как определенные личности, считаюсь с их религиозными воззрениями, но мое уважение относится к тем сторонам их личности, которые отнюдь не обязательно связаны с их религиозностью (хотя часто и подкрепляется ею). Ближе всего мне слова Чехова: «Я с удивлением посматриваю на всякого интеллигентного религиозного человека».” [47]

Точные слова Чехова: “…я давно растерял свою веру и только с недоумением поглядываю на всякого интеллигентного верующего” (из письма С. П. Дягилеву, 12.07.1903)], но и “удивление” и “недоумение” – слишком слабые слова, если физик ставит перед собой такую неслабую задачу:

“Сначала я попытаюсь пояснить и даже обосновать (доказать здесь, конечно, ничего нельзя) свое мнение о том, что религиозность излишня, нелепа и унижает достоинство человека. Для того чтобы мотивировать утверждение о ненужности религии для современного образованного человека нужно показать, что основные функции религии могут (и даже должны) быть выполнены (и фактически выполняются) другими средствами, в других сферах жизни человека”.

На этом первый вариант Credo обрывается. Быть может, задача оказалась слишком трудной или же Евгений Львович понял, что, вопреки позитивному заглавию, означающему “Во что я верю”, речь пошла о том, во что он не верит сам и не советует верить другим. А, скорее, подействовали обе причины совместно и побудили отложить замысел.

Второй вариант Credo уже почти целиком позитивен, и суть его состоит в том, что нам, людям, выпало участвовать в уникальном явлении Вселенной – чуде жизни, "вплоть до высшей из известных нам форм – человека с его сознанием» и человечества". [48] Наш долг – сберечь это чудо. Сделать это люди могут лишь совместными усилиями в духе любви к жизни и любви к ближнему. Отсюда следуют принципы общественного устройства и морали.

В трехстраничном тексте атеиста пять раз встречается слово “чудо”. И первое чудо – возникновение жизни – означает “невероятное событие”. Фейнберг не обосновывает это редкое, хоть и не уникальное среди атеистов, представление о происхождении жизни на Земле (невероятность возникновения жизни на Земле утверждал также знаменитый биолог, нобелевский лауреат и атеист (!) Ф. Крик). Не обсуждая здесь сам этот интригующий вопрос, замечу лишь, что представление физика Фейнберга о происхождении жизни было основано на его (интуитивной!) оценке доводов “оптимистов”, считающих возникновение жизни вполне вероятным событием (одним из таких оптимистов был его первый аспирант, работавший в соседней комнате теоротдела ФИАНа – Д.С. Чернавский). “Чудо жизни” стало для Фейнберга основой, на которой он укрепил свои гуманитарные представления – вполне традиционные для библейского гуманизма, начиная с заповеди любить ближнего. Он и сам это понимал, как следует из последнего краткого раздела, состоящего всего из одной фразы: 

”Всё сказанное о назначении человека, вероятно, примет и религиозно верующий человек. Только слово “чудо”, употребленное выше, он примет в прямом смысле, как сотворение жизни Богом, высшим духом и т.п. Я не понимаю, зачем это нужно”.

 Рукопись кончается точкой. Быть может, стоило заменить ее на вопросительный знак с многоточием, показав, что это лишь конец наброска, а не размышлений?

Вопрос “зачем это нужно” порожден сильным недоумением. Атеисту, пожалуй, представить себе религиозную картину мира еще труднее, чем верующему – удаление Бога из мировосприятия. Попытка смоделировать в себе иную интуицию обычно оборачивается карикатурой, которая лишь укрепляет и подтверждает взаимонепонимание.

Если интуиция человека действительно свободна в своем религиозном самоопределении, то она, как указывал Фейнберг, может приводить и к теизму. И приводит. С субъективной ясностью, не меньшей, чем у физика Фейнберга, выразил свое теистическое мировоззрение филолог Аверинцев. Если первый лишь высказал намерение (и лишь для себя) обосновать преимущество атеистического мировоззрения, то второй публично заявил, что для него “не убедительно никакое мировоззрение, кроме [религиозной] веры”. 

По мнению Аверинцева, выражение “целостное мировоззрение” — избыточно, как масло масляное: какое же это мировоззрение, если оно не целостно? А главный кандидат в конкуренты, “научное мировоззрение” – внутренне противоречивое словосочетание, поскольку нет одной общей Науки, а есть лишь отдельные научные дисциплины, каждая из которых изучает свою отдельную проекцию Большого мира. На такой малой опоре невозможно основать мировоззрение – общее воззрение на мир, можно лишь затемнить свое зрение “идеологическими фантомами, паразитирующими на реальности науки”.[49]

В начале 21 века академик Аверинцев признал древность своего мировоззрения:

“Любая точка зрения в сравнении с традиционным вероучением, как оно выражено в Символе Веры, в центральных догматических определениях Вселенских Соборов и в творчестве таких Отцов Церкви, как, скажем, Григорий Богослов, Максим Исповедник или Августин, представляется мне непозволительным и прямо-таки невыносимым упрощением, которого не должна принимать совесть моего ума. Как странно думать, что в христианской вере умники усматривали и усматривают что-то простенькое, “веру угольщиков”, как сказано у Гейне, утешающую этих самых угольщиков, но стесняющую мысль образованного человека! Чувствуем ли мы нашу мысль стесненной, например, знаменитым догматом IV Вселенского Собора, согласно которому соединение Божественной и человеческой природ в Богочеловечестве Христа “неслиянно, непревращенно, неразделимо и неразлучимо”? Я лично ощущаю не стеснение, а скорее уж испуг от простора... ”[50].

Трудно не верить Сергею Аверинцеву, зная, с какой отважной честностью он жил. Но еще труднее историку науки забыть, что идея «неслиянной и нераздельной Троицы» не умещалась в голове верующего Ньютона. Великий физик стал филологом, расследуя происхождение фразы в Новом завете, подкрепляющей вроде бы догмат Троицы. Опираясь на древние рукописи, он пришел к выводу, что это – позднейшая вставка («Иоаннова вставка»).[51] И отверг догмат Троицы, признавая в Иисусе лишь человеческую природу.

Подобные догматические разногласия среди тех, кто считали себя христианами, могли лишь усилить недоумение Фейнберга, с которым он смотрел на религиозных интеллигентов. В современной науке действует, скорее, догмат уважения к еретикам-новаторам, которые не раз меняли научную картину мира, ее развивая – расширяя и углубляя.

Академик Фейнберг, вероятно, еще больше удивился бы словам академика Аверинцева: “все мы, разумеется, видели людей, почему-то считающих себя неверующими, у которых мы можем с пользой поучиться любви[52]. Значит, хороший человек просто не может не верить в Бога?! Но в какого именно, спросил бы, физик Фейнберг, «почему-то считавший себя неверующим»?!

Непреодолимая пропасть между образованными думающими людьми, принадлежащими к одной цивилизации?

Оба академика верили в неотъемлемое право человека на свободу и в жизненную важность любви к ближнему. Для одного это были священные истины, открытые Библейскими пророками в далеком прошлом. Для другого – самоочевидные истины, необходимые для надежного познания мира и для самосохранения чуда человечества. Но для обоих – важнейшие принципы жизни. Оба теоретические обоснования выросли из культурных традиций одной цивилизации, которую обычно называют Западной, или “иудео-христианской”, хотя точнее было бы сказать “иудео-эллинско-христианской”, а проще и еще точнее – “Библейской”. И атеизм Фейнберга и теизм Аверинцева корнями уходят в историю этой цивилизации, в которой им не тесно. В той же самой цивилизации и с теми же принципами жили верующий Андрей Сахаров и неверующая Лидия Чуковская, верующая пианистка Мария Юдина и неверующий композитор Дмитрий Шостакович…

Все эти свободные люди понимали глубинную связь личной свободы и любви к ближнему. Ведь только считая ближнего равноправным и достойным любви, можно уважать его право на свободу и рассчитывать на уважение своей свободы. Эта связь стала в Новое время залогом мощного расцвета научной и общественно-политической мысли в Библейской цивилизации, обеспечив условия для небывалого развития техники и для изобретения системы свободовластия.

Однако, при всем моральном родстве свободомыслящих разно-верующих людей и при всей важности права на свободный выбор, противостояние религиозного и атеистического мировоззрений – реальный факт и реальный фактор общественной жизни. А само их сосуществование –  вызов для обоих мировоззрений.

Джон фон Нейман, выдающийся математик, занимавшийся и физикой и первыми компьютерами, и, по мнению друзей,  «полный агностик», сказал своей верующей матери: «Вероятно, все-таки Бог должен быть, потому что иначе многие вещи объяснить труднее».[53]

Вряд ли этот довод способен произвести впечатление на теистов или атеистов. К атеисту не достучаться, объясняя непонятные земные явления гораздо более непонятными сверхъестественными причинами. А для библейского теиста логическое объяснение каких-то «вещей» - лишь очень малая часть его отношений с Богом. 

С точки же зрения махрового паратеиста, теистам и атеистам не следует искать какой-то компромисс. Лучше всего обоим признать реальность инакомыслящих-инакочувствующих и каждому искать свой ответ на вопрос, почему Творец (Бог или Природа) не устает создавать и тех и других. Не менее важен факт, что рядом с глубокими теистами и глубокими атеистами живут люди, которым сам вопрос не интересен, у них есть дела поважнее. И таких людей больше, чем теистов и атеистов вместе взятых.

По наблюдениям академика Б. Раушенбаха и священника Г. Чистякова, лишь ~ 10 % людей способны к глубокому религиозному чувству (остальные ведут себя «как принято в обществе»), но этого достаточно, «чтобы общество было духовно здоровым», потому что истинно верующие способны вести за собой других. [54]

Данные истории и социологии указывают на то, что примерно такова же и доля «глубоких атеистов». Ныне, согласно соцопросам, атеистами признают себя 6-10% россиян. [55]  Учитывая «атмосферное давление» в нынешней России, это требует способности глубоко вглядеться в свою душу и силы характера признать свою «анти-общественную» позицию.  А конформное большинство отвечает в опросах согласно господствующим «приличиям».

Развивают культуру прежде всего глубоко чувствующие и думающие люди, а впитывают культуру все –раньше всего в семье, затем и за ее пределами, читая книги, слушая музыку, в кинозале… а сейчас и перед экраном смартфона.

 

 

Другому как понять тебя? 

На этот вопрос поэт Тютчев ответил стихотворением «Silentium!» (Молчание!), трижды призвав: «…молчи!»:

… Как сердцу высказать себя? Другому как понять тебя? Поймет ли он, чем ты живешь? Мысль изреченная есть ложь. Взрывая, возмутишь ключи, — Питайся ими — и молчи. …

 Совет помалкивать о задушевном вполне благоразумен. Однако, если человечеству предстоит осмысленно соединить научное мышление с религиозным чувством, как считал физик Сахаров, молчанием не обойтись.

Первым делом следует признать реальное сосуществование атеизма и теизма, не обзывая их пережитками социализма или капитализма. Сахаров это ясно осознавал. В свое – советское – время он защищал права религиозных людей, но предвидел совсем иную защиту в иных обстоятельствах: ”Если бы я жил в клерикальном государстве, я, наверное, выступал бы в защиту атеизма и преследуемых иноверцев и еретиков[56] .

Атеист Гинзбург прикладывал большие усилия, пытаясь понять верующих, и искренне завидовал им, считая, что им легче жить и легче умирать. Он, думаю, легко согласился бы, что это логически непоследовательно. Как-то раз он мне сказал: «Странная вещь. Поскольку я атеист, мне, казалось бы, должно быть всё равно, что будет после моей смерти. Но мне почему-то не всё равно

Еще большую непоследовательность В.Л. проявил назавтра после сообщения о присуждении ему Нобелевской премии. В теоротделе ФИАНа он, держа пластмассовый стаканчик с шампанским, объяснял журналисту, что теоретик, в отличие от экспериментатора, может держать в поле зрения всю физику. И, не отрекаясь от своего атеизма, сотворил молитву: «Благодарю тебя, Господи, за то, что сделал меня физиком-теоретиком!» Впоследствии эту сценку продолжил один весело верующий биофизик: «… Тут, откуда-то свыше раздался негромкий голос: ‘Вот и дождался благодарности. Это ничего, Витя, что ты в Меня не веришь. Зато Я в тебя верю.’»

C другой стороны, с совсем другой стороны, реальность паратеизма (без использования этого термина) содержательно обсуждали три замечательных православных священника. 

Священник Сергей Желудков, с изумлением и восхищением глядевший на праведных правозащитников-атеистов, писал, что бывают «люди, далёкие от исповедания Христианства веры, далёкие от всякой религии, по своим настроениям, оценкам, стремлениям, действиям, [которые] оказываются явно ближе ко Христу, чем мы, присяжные, крещёные христиане веры. … Мой друг [астрофизик Кронид Любарский] называет себя атеистом, на деле же он поклоняется тому же самому, общему для всех, единственному Идеалу человечности, который мы, христиане веры, увидели во Христе. Но у нас, в Христианстве веры — наследственный и личный религиозный опыт, у нас молитва, таинства, чудеса, у нас надежды, от которых дух захватывает. А у него ничего этого нет, он поклоняется и служит, служит Богу совершенно, так сказать, бескорыстно, не ожидая себе никакой награды, никакой Вечности, из одного, можно сказать, воистину чистого, свободного уважения. Это возвышает его в моих глазах чрезвычайно. Что это?.. Надо прямо так и признать: что это чудо, это какая-то таинственная глубинная, мощная связь человека с Высшей, Вечной Человечностью нашего Господа. Это очень таинственно». [57]

Священник Георгий Чистяков видел святой дух и в книгах тех русских писателей, которые сами отлучились от церкви, и делился своим видением в интереснейших радиобеседах о литературе. [58]

Священник Иоанн Привалов, считающий, что «есть тайна веры и тайна неверия», . признал, что дружба с неверующей Еленой Чуковской и книги ее неверующей матери - Лидии Чуковской углубили в нем «веру в Бога и человека». [59] (см. Православные писатели и священники о праведных иноверцах)

Все упомянутые здесь верующие и неверующие формировались и жили в общей культуре. Библейское мировосприятие растворилось в творчестве Баха и Мусоргского, Пушкина и Толстого, Галилея и Эйнштейна и передавалось по законам культурной наследственности «воздухом» семейного окружения, прочитанными книгами, услышанной музыки, увиденными живописными полотнами. И порой забавно выглядывало в речи неверующих.

Лидия Чуковская, не веруя в Бога, не понимая веры очень близких ей людей, после исключения ее из Союза советских писателей и запрета на публикации - так объясняла себе, почему продолжает работать над своими рукописями: «Ведь не с самозванцев же[, исключавших ее,] спросится на Страшном Суде, а с меня”.

Дмитрий Шостакович, любуясь силой духа пианистки Марии Юдиной, иронизировал над ее религиозностью и евангельским пылом, но объяснял, чтосвою Седьмую симфонию «начал писать, потрясшись псалмами Давида. Конечно, дело не только в псалмах Давида. Но они дали эмоциональный толчок, так сказать. Там, у Давида, есть замечательные слова: Бог, дескать, взыскивает за кровь, не забывает воплей угнетенных… Я, когда про псалмы Давида вспоминаю, начинаю волноваться».

 

Приведу, наконец, пример, касающийся главного героя этой статьи. В апреле 2004 года в очередном выпуске телевизионной программы "Свобода слова" обсуждалась тема «Россия: религиозный ренессанс?» [60] В передаче, помимо православных мирян и лиц духовного звания, принимал участие и В.Л. Гинзбург, отстаивая право на атеистическое мировоззрение с присущей ему эмоциональной ясностью и прямотой. После окончания передачи на ее сайте продолжилось обсуждение, и один из колоритных комментов (озаглавленный «Достойный Гинзбург»), я скопировал:

«Браво! Не зря ему дали Нобелевскую премию. Благодаря таким евреям, как он, я - русский, крещёный, никогда не был и не стану антисемитом».

Что общего между православным кубанским казаком и московским физиком-атеистом, между процитированными священниками и духовно близкими им неверующими людьми? Думаю, представление о человеке, библейский гуманизм. Его ранний манифест - «Речь о достоинстве человека»,  автор которого - итальянский мыслитель Пико делла Мирандола (в конце 15-го века!)  - вложил в уста Бога-отца, Творца Вселенной, сотворившего и человека, такие слова:

«Не даем мы тебе, о Адам, ни определенного места, ни собственного образа, ни особой обязанности, чтобы и место, и лицо и обязанность ты имел по собственному желанию, согласно твоей воле и твоему решению. Образ прочих творений определен в пределах установленных нами законов. Ты же, не стесненный никакими пределами, определишь свой образ по своему решению, во власть которого я тебя предоставляю. Я ставлю тебя в центре мира, чтобы оттуда тебе было удобнее обозревать все, что есть в мире. Я не сделал тебя ни небесным, ни земным, ни смертным, ни бессмертным, чтобы ты сам, свободный и славный мастер, сформировал себя в образе, который ты предпочтешь. Ты можешь переродиться в низшие, неразумные существа, но можешь переродиться по велению своей души и в высшие божественные.»

И подытожил: «О, высшая щедрость Бога-отца! О высшее и восхитительное счастье человека, которому дано владеть тем, чем пожелает, и быть тем, чем хочет!» [61]

Год спустя после публикации этих слов в Италию прибыл Коперник, изучал там теологию и астрономию и вскоре начал размышлять о планетарной системе, считая «что философы недоста­точно определенно понимали движения Мирового механизма, со­зданного ради нас Мастером, самым лучшим и систематическим из всех»[62].

Сближение это отнюдь не странное - в свете загадки рождения современной науки и предложенной отгадки. Но при этом остаются загадки большего масштаба: каким образом невероятное библейское откровение становилось самоочевидной истиной для людей высшего интеллекта и здравомыслия, как религиозные образы меняют внутренний «моральный закон» и механизм культурной наследственности, действующей даже на людей, которые не ведают религиозного чувства.

Библейские теисты легко ответят на все эти загадки волей Главного автора Библии и всего мироздания. Для других разгадки требуются более земные и конкретные, и это – задача для психологов-культурологов. Но кажется очевидным, что в механизме культурной наследственности ключевую роль играет семейный уклад и отношение к ребенку, начиная с самого раннего возраста, когда начинают осваивать родной язык. Выражение «родной язык» на многих европейских языках – это «материнский язык» (mother tongue, langue maternelle, Muttersprache, lingua madre, мамэ-лошн). А еще до слов мама разговаривает с ребенком на языке прикосновений, запаха и вкуса. С молоком матери ребенок получает самые первые представления о мире и о себе – такие, например, что его любят, что он – в центре мира или совсем другие, но одинаково прочные, т.е. самоочевидные. Отсюда ясна ключевая роль матери и, значит, положения женщины в обществе. В Библии эта роль и этот статус гораздо выше, чем в других священных писаниях: достаточно вспомнить, что две библейские книги названы именами женщин и что в библейских повествованиях женщины - среди главных действующих лиц.

Развитие человека и его общение с миром происходит на основе опыта первых лет жизни, о которых сам человек не может помнить. Об этом очень ясно сказал Валентин Берестов:

Любили тебя без особых причин / За то, что ты – внук, / За то, что ты – сын, / За то, что малыш, / За то, что растёшь, / За то, что на папу и маму похож. / И эта любовь, до конца твоих дней / Останется тайной опорой твоей.

 

 Приобретя первые «самоочевидные» представления о мире и о себе, взрослеющий человек будет осмысливать свои чувства и может осознать, что религиозного чувства у него нет. Отсюда вовсе не следует, однако, что человек, осознав себя атеистом, отвергнет «моральный закон», впитанный с молоком матери и в общении с другими близкими.

Если «моральный закон» атеиста соответствует библейскому гуманизму, то его можно назвать библейским атеистом.

Такое понятие, вероятно, сочли бы «неправильным» многие библейские теисты, включая академика Аверинцева. По его мнению, высказанному в 1993 году, «Атеизм старого закала, искавший для себя научных или псевдонаучных обоснований, давно уже не страшен. Он близок к смерти; будущее готово нанести ему последний удар». Это «оскорбление чувств неверующих» можно, вероятно, объяснить тем, что по складу характера и по образу жизни, Аверинцев общался лишь с теми, чьё мировосприятие было ему близко. Он, однако, внимательно разглядывал – с точки зрения своего христианства – другое противостояние, с которым люди имеют дело повседневно и преодолевают более или менее успешно. Говоря о семье, как важнейшем испытании любви к ближнему, Аверинцев сочувственно цитировал Честертона: “По мужским стандартам любая женщина – сумасшедшая, по женским стандартам любой мужчина – чудовище, мужчина и женщина психологически несовместимы – и слава Богу!”…

Так почему бы не воздать славу Богу и за то, что он создает теистов и атеистов, казалось бы, несовместимых, но нередко необходимых друг другу? Дважды «несовместимы» были, например, родители Андрея Сахарова, который так описал свое первое духовное решение:

«Мой папа, по-видимому, не был верующим, но я не помню, чтобы он говорил об этом. Лет в 13 я решил, что я неверующий – под воздействием общей атмосферы жизни и не без папиного воздействия, хотя и неявного. Я перестал молиться и в церкви бывал очень редко, уже как неверующий. Мама очень огорчалась, но не настаивала, я не помню никаких разговоров на эту тему». [63]

Разно-верующие родители Андрея Сахарова одинаково верили в право сына на свободу. И, значит, унаследовать такую веру он мог от обоих.

Понятие свободы, свободы выбора, отделяет мир физических явлений от мира человеческих чувств, мыслей и действий. В физической теории нет места для понятия свободы. Но главный сюжет истории науки – процесс познания мира, сам познающий человек и его свобода. Не может ли эта история пригодиться за пределами естествознания – в искусстве жизни?

Аверинцев так не считал, хоть и допускал, что это «по отсутствию [у него] опыта ученого-естественника». Ему было достаточно древних текстов.

А вот митрополит Антоний Сурожский, получивший биологическое и медицинское образование и работавший некоторое время врачом, в древних писаниях святого Иринея Лионского с радостью почерпнул, что «Бог предоставил нам два пути к полноте знания: один – всецелое приобщение к Богу, другой – все более глубокое и более полное приобщение к тварному миру». В своих «Последних беседах» 87-летний Антоний проявил такую отвагу вопрошания в поиске истины и такую открытость к инаковерующим, что не грех предложить ответы на несовместимые, казалось бы, вопросы:

Как человеку верующему понять, почему Творец неустанно создает атеистов, и как понять атеисту, почему безбожная природа неустанно создает верующих среди людей высшего интеллектуального уровня?

О несовместимых вещах кой-чему учит физическая картина мира, открывшаяся в 20-м веке. Когда объектами исследования физиков стали явления, выходящие далеко за пределы обыденного опыта, потребовались новые понятия. Например, поведение электрона в одних экспериментах было похоже на поведение камешка (чего-то очень маленького-штучного), а в других – на поведение волн на воде (чего-то неопределенно большого-непрерывного). Эти несовместимые, казалось бы, картины физикам удалось соединить, выработав новые физические понятия, новый математический язык описания природы и вдобавок новый философский принцип – Принцип дополнительности. Простая суть этого успеха науки 20 века состоит в том, что физики осознали зависимость наблюдаемого явления от средств наблюдения, т.е. от того, какие приборы используются для наблюдения. Невооруженный глаз – это тоже некий наблюдательный прибор, но в физике микромира он мало что способен разглядеть.

Историк науки, умудренный этим достижением физики, за двумя “несовместимыми” картинами мира – теистической и атеистической – видит два разных «наблюдательно-мыслительных прибора», два типа личностей. И тогда несовместимость их взглядов теряет абсолютно-объективный характер и становится субъективной.

Историк науки может помочь субъектам, думающим о заданных выше вопросах, напоминая верующим, что вера – это дар Божий, и советуя неверующим, когда их слишком донимают, отвечать с кроткой улыбкой, что, вероятно, Библейский Бог создал их атеистами, дав трудное поручение - напоминать верующим и неверующим об их неотъемлемом праве на свободу мысли и чувства.

Полтора века назад Николай Лесков, устами своего персонажа – пожилого монаха, напомнил: “Разве не писано, что будут и крещеные, которые услышат в Судный день “Не знаю вас!”, и некрещеные, которые от дел совести оправдаются и войдут в Царство небесное”.[64].

Думая о праведных атеистах, теист может предположить, что их неверие – это порученье Божье, тем более трудное, что они не знают, чье оно. Самая очевидная цель такого поручения – - напоминать верующим и неверующим об их неотъемлемом праве на свободу..

А научному атеисту стоило бы вдуматься в тот факт, что глубоко и свободно верующими были все основатели современной физики и все великие изобретатели новых фундаментальных понятий. Их взлеты изобретательного воображения обеспечивались необычно мощной интуицией, которая способствует и религиозному «изобретательству», добавляющему сверх-природные реалии к реальности физических явлений. Побочный отрицательный эффект? Но в истории современной науки прямой положительный перевесил, и поэтому почему бы научному атеисту не поблагодарить Творца за его дар человечеству - великих изобретателей, преобразователей современной науки? Поблагодарить с тем же правом, с каким Виталий Гинзбург поблагодарил Господа, за то, что сделал его физиком-теоретиком.

Самого Гинзбурга вполне можно назвать библейским атеистом, поскольку он считал, что «знакомство с религией необходимо всякому культурному человеку, в частности знакомство с Библией, поскольку религиозное мировоззрение главенствовало долгое время, и без знания всего этого нельзя быть культурным человеком. В школе должно быть отведено место специальному курсу истории мировых религий».

Включая историю атеизма, добавил бы я. Ведь, согласно Чехову, “Между “есть Бог” и “нет Бога” лежит целое громадное поле, которое проходит с большим трудом истинный мудрец. Русский же человек знает какую-либо одну из этих двух крайностей, середина же между ними не интересует его; и потому обыкновенно не знает ничего или очень мало”.[65]

 

 

Смысл жизни с научной точки зрения

 

Гинзбург признавал, что научный атеизм «не отвечает на мучающих многих вопросы «о смысле жизни», … о происхождении человеческого сознания и так называемой духовной жизни человека». Напомнив, что «физика всего лишь в прошлом веке выяснила, из чего состоит материя: из молекул, атомов, фотонов, электронов, атомных ядер, кварков», он подошел к краю научного знания:

«И вот, казалось бы, все, в том числе и жизнь, и сознание, должно сводиться к этим частицам и их взаимодействию. Это редукционизм, в который многие верят. И я тоже не понимаю, как же может быть иначе? Но, когда надежного ответа не знаешь, непонимание — это не аргумент в пользу какой-то недоказанной гипотезы. Может быть, есть в природе еще «что-то», чего мы еще не знаем».

Если говорить не о природе, а о об истории ее познания, вплетенной в мировую историю, думаю, В.Л. согласился бы признать «что-то» сверх природы, например, физические теории, поэзию, музыку, книги, включая и священные (для кого-то) и т.д. Все эти сверхприродные явления участвуют в жизни человека и всего человечества. И составляют главное содержание мировой истории.

Есть ли смысл у этой истории и смысл жизни отдельного человека? Сахаров верил, что есть (см. гл. Два нобелевских лауреата: атеист и теист). Этой верой он поделился в лекции «Наука и свобода» осенью 1989 года. Подводя итог веку, пережившему мировые войны, геноциды и невиданный террор, главной он все же выделил иную характеристику: “Это век науки, ее величайшего рывка вперед”. А поясняя цели науки, тоже начал с главного: “ Наука как самоцель, отражение великого стремления человеческого разума к познанию, одна из тех областей человеческой деятельности, которая оправдывает само существование человека на земле”.

Оправдывает перед кем? В чьих глазах? Не перед тем ли источником смысла и духовного тепла, «лежащего вне материи и ее законов», без которого Сахаров не мог «представить себе Вселенную и человеческую жизнь»?

Почему он не назвал этот нематериальный источник просто «Богом»? Вероятно, потому что был человеком точного естествознания и учитывал, что в советском языке слово «Бог» подразумевало прежде всего полу-магические ритуалы, нацеленные на получение земных и неземных благ.

Физик Сахаров стремился честно описать не только свое религиозное чувство, но и неполное знание. В 1975 году свою нобелевскую речь он закончил «священным стремлением именно в этом мире, где мы, как вспышка во мраке, возникли на одно мгновение из черного небытия бессознательного существования материи, осуществить требования Разума и создать жизнь, достойную нас самих и смутно угадываемой нами Цели»[66] .

Что же это за священное стремление к смутно угадываемой Цели? В своей последней лекции Сахаров, похоже, разглядел, что это – стремление человека к познанию.

Физика – лишь одна из областей познавательной деятельности, как часть естествознания, нацеленного на познание природы, окружающей человека.

Однако существенная часть окружения человека более или менее искусно создана им самим. Почти всё, можно сказать, отличающее человека от других живых существ, создано – изобретено, открыто – им самим, за исключением человеческого сознания, происхождение которого (пока?) остается тайной. Весь этот искусственный мир – мир культуры, материальной и духовной, не меньше заслуживает исследовательского познания. А самую древнюю часть его представляют религия и искусство.

Считать познание высшей целью человека вполне соответствует Библейскому мировосприятию. Как сказано в самом начале Библии, Творец создал человека, чтобы тот властвовал над миром, сотворенным для него. Но чтобы успешно властвовать над чем-то, надо узнать его устройство – мир надо исследовать. Для этого Бог и создал человека по Своему особому образцу как Свое подобие – с неотъемлемым правом на свободу и способным к творчеству. Сразу же использовав право на свободу и проявив неудержимую любознательность, человек узнал, что он смертен и вышел в Большой мир за пределами райского – «детского» – сада. Смертность человека и огромность мира означает, что познание может развиваться лишь коллективно из поколения в поколение, чему очень помогает вера в то, что все люди – братья и сестры (как дети Божьи), а значит, следует любить ближнего и не обижать пришельца.

Стремление человека к познанию, проявленное в самом начале Библии, подтверждается в одной из поздних ее книг: «предал я сердце мое тому, чтобы исследовать и испытать мудростью все, что делается под небом: это тяжелое занятие дал Бог сынам человеческим».

Для Сахарова, однако, «священное стремление» к познанию было самоочевидно, поэтому он не ссылался на религиозные постулаты. Не пытаясь выразить свое религиозное чувство в какой-то теории, он, однако, уважал подобные старания других:

«В общем, я к религиозным вопросам, к религиозным исканиям других людей отношусь очень серьезно. Я не склонен считать их глупостью, невежеством, заблуждением. Это очень серьезная часть человеческого сознания»[67]. Более всего ценя духовную свободу, Сахаров с той же серьезностью признавал право человека осознать себя атеистом.

Лишь однажды он чуть подробней изложил свои религиозные представления – в дневниковой записи 27.04.1978 (Пасхальный четверг):

 

«Вечером, слушая церк[овную] пасх[альную] музыку по радио, Люся сказала – иудаизм не религия в том смысле как христианство и марксизм, обещающие бессмертие или вечный коммунизм – всеобщее счастье, и ради них готовые к кострам для еретиков и к крестовым войным.  Иудаизм – основанная на соц[иальном] опыте и разговоре с богом морально-этическая и философская система (моя формулировка) Это – мало, и очень много, и вся трактовка проблем бытия – его тягот, обязанностей, жизни и смерти – почти материалистична, трагично-прекрасна, жестока и трезва (это говорит Люся, я с этой характ[еристикой] иудаизма согласен).

Для меня все религии равноправны, я не близок ни к одной из них. Для меня Бог – не управляющий миром, не творец мира или его законов, а гарант смысла бытия – смысла вопреки видимому бессмыслию. Диалог с Богом – молитва – главное во всех религиях, в прямом смысле для меня, по-видимому, невозможен. В личное бессмертие я не верю, хотя, конечно, возможно 100 лет превратить в 100 000 или 100 000 000 лет. Но в кратком мгновении жизни и общения отражается бесконечность!» [68]

 

В дневнике не разъясняют себе смысл каждого слова, но и тут Сахаров стремился к точности, написав «по-видимому» (возможно, сравнил свои детские чувства во время молитвы и моменты духовного подъема в зрелые годы). Вполне ясно, однако, что «личное бессмертие», вопреки Канту и Ивану Карамазову, вовсе не обязательный элемент религиозного чувства. И это не потому, что Сахаров жил в просвещенном 20-м веке. Исаак Ньютон в 17-м веке тоже не верил в бессмертие души. От этого стремление к познанию, составлявшее смысл жизни для обоих, не уменьшалось.

Атеисту Гинзбургу религиозное чувство было неведомо, но и он, уверен, мог назвать смыслом своей жизни стремление к познанию, к поиску ответа на все возникающие вопросы, включая и выходящие за пределы физики. Такой смысл вполне укладывается в Библейский гуманизм, объединяющий верующих и неверующих.

 

Комментировать Всего 158 комментариев

Гена, к Богу можно приходить как через чувство, так и через разум. Второй путь требует погружения в философию, изучение, как самый скудный минимум, Платона, Аристотеля, Августина, Декарта, Канта. Проработка такого рода требует, однако, и особой тяги и вкуса к философии, и немалого времени. Можно и не утруждать себя таким изучением, можно и не иметь способностей к нему, а просто атеистически балабонить на весь белый свет, как Гинзбург. Фейнберг же вел себя умно: с чем не разобрался как следует, на публику не выходил.

У теиста Сахарова не было тяги и вкуса к философии, у атеиста Фейнберга были и тяга и вкус (он, например, с большим вкусом пересказывал философские мысли Честертона).  

Путь к Богу (как и к атеизму) может начаться и в виде философского-рационального рассуждения, но он всегда проходит через жизненный опыт человека, в котором чувства и размышления соединены неразрывно. Вера в роль Бога в физически реальном мире - признание ее "самоочевидной истиной", аксиомой - может произойти лишь "в собственной душе", субъективно. Я не могу себе представить, как такого рода решение может обойтись без чувства, одними рациональными доводами. Само существование интеллектуалов-атеистов уровня Б.Рассела, вполне интересующихся философией, говорит нечто важное.

Не зря Леметр подчеркивал,  что в Библейской теологии "незримость", скрытость Бога - один из краеугольных камней. В отличие от естествознания, где аксиомы обосновываются наблюдаемыми объективно-эмпирическими и и логическими доводами.

Сахаров объяснял: “Религия, в отличие от церкви, мне представляется немножко бунтарской всегда. Да, это бунтарская какая-то такая динамическая закваска в человеческой психике".

Можно думать, что физик-теоретик бунтарством назвал смелость духа, необходимая для выхода за пределы явлений наблюдаемых, измеримых и повторимых, смелость принять всерьез свое внутреннее ощущение. Разве бунтарство возможно без опоры на чувство? Философия и теология могут лишь помочь выразить это чувство и связать его с другими чувствами.

Различие поведения Гинзбурга и Фейнберга - это различие их темпераментов. В атеизме они были полными единомышленниками.

Эту реплику поддерживают: Владимир Невейкин, Сергей Мурашов

"Само существование интеллектуалов-атеистов уровня Б.Рассела, вполне интересующихся философией, говорит нечто важное."

"Атеизм" Рассела был совсем, совсем иного рода, чем Гинзбурга. Рассел прошел через пифагорейский деизм, он был там очень основательно. А потом, видя идущих умирать на Сомме солдат, взбунтовался против "Бога Спинозы", и отчасти (именно лишь отчасти) оставил его, а к библейскому Богу так и не пришел. Подробнее об этом— в его последней книге "My Philosophical Development", глава "Retreat from Pythagoras". Рассел был анти-клерикалом, его диспут с о. Коплстоном есть антиклерикальный троллинг. Его "китайский чайник" есть ни что иное, как издевка.

Интересно, что одну важнейшую философскую тему Рассел нигде не обсуждает: успех физики  в математической познаваемости мира. Думаю, что он делал отсюда вывод о Боге Спинозы (совместить это с атеизмом пока ни у кого не получалось), и молчал, поскольку находился с этим Богом в непростых отношениях.  

Насчет Дирака: ошибочно полагать, что взгляды 25-летнего молодого человека остались теми же до конца дней. Фармело, получивший Пулитцеровскую премию за биографию Дирака "The Strangest Man", говорит, что Дирак закончил свои дни религиозным человеком. 

Эту реплику поддерживают: Сергей Любимов

То, что Дирак бывал в церкви, ничего не говорит о том, почему он туда ходил. Теист Сахаров, в Горьковской ссылке, всегда ожидал на улице, пока его жена-атеистка заходила в церковь. Ей это нравилось, как она мне говорила.

Гена, по твоему аргументу видно, что ты не читал Фармело. Да и для опровержения уверенного свидетельства жены великого человека, бывшей еще и сестрой другого великого человека потребны аргументы посерьезнее произвольной аналогии с Еленой Боннер. 

Если принять в расчет откровенно мистические высказывания позднего Дирака, его вступление в Академию Понтифика, его регулярное посещение церковных служб, цельность его натуры, свидетельство его (тонкого ума) жены, то вариантов для вывода, отличного от Фармело, не остается.

Приведу пару цитат из Дирака. Неужели ты подумал над ними, прежде чем заключил о его атеизме?  

"Кажется, что одним из основных качеств природы является то, что фундаментальные физические законы описываются математической теорией величайшей красоты и мощи, требующей для своего постижения весьма высокого уровня владения математикой. Возможно, вы удивитесь: почему природа устроена таким образом? Можно только ответить, что современное знание показывает, что природа, кажется, устроена именно так. Мы просто должны принять это. Эта ситуация, по-видимому, могла бы быть описана утверждением, что Бог есть математик высочайшего класса, использовавший при сотворении вселенной весьма изощренную математику." (1963) 

"Если вы восприимчивы и кротки, сама математика поведет вас за руку. Снова и снова, когда я терял путь и не знал, как двигаться дальше, я должен был всего лишь подождать пока почувствую, что математика повела меня за руку. Я следовал ей по неожиданным тропам, выводившим к новым горизонтам, к новым землям." (дневниковая запись старого Дирака)

Эту реплику поддерживают: Сергей Любимов

Я много чего не читал, но читал мемориальную статью Дирака о Леметре, из которой мне ясно, что его мировоззрение осталось таким, как оно сложилось в годы его реальных достижений в физике (1926-33). Видя рядом с собой явно выдающихся коллег-физиков, которые в религии видели нечто важное и позитивное, он (с возрастом и с резким снижением научной активности) , как исследователь, пытался строить "теории" верующего человека (как, кстати, и Гинзбург). Но с тем же успехом врожденно-глухой человек мог бы строить теории музыкальности.

И приведенные тобой цитаты, на мой взгляд, только подтверждают это. "... сама математика поведет вас за руку. " Не Бог, а математика!

А что жена, даже столь близкая к мужу, как Е.Г.Боннэр, может не понимать некоторые его важные характеристики, я рассказал.

""... сама математика поведет вас за руку. " Не Бог, а математика!"

А то, что для этого надо быть кротким и восприимчивым, чтобы она взяла за руку, повела и привела, ничего не означает? Разве не тем же языком мистики говорят о духах и ангелах? Разве Сократ о своем даймонии не тем же языком говорил?  

В мемориальной статье Дирака о Леметре не вижу никаких указаний на атеизм Дирака. Только что перечел, там вообще нет ничего на эту тему, кроме упомянутого тобой вопроса Дирака Леметру, близка ли космология религии, и ответа Леметра что психология близка. Все остальное сплошная физика. 

Математика безлична, ей твоя жизнь и жизнь всего человечества - до фонаря.

А Бог, сотворивший этот мир для Человека, ЛИЧНО глядит на каждого человка ЛИЧНО с отеческой любовью и взыскательностью 

"Математика безлична, ей твоя жизнь и жизнь всего человечества - до фонаря."

А ты не путаешь деизм с атеизмом, Гена? Ведь деистическому Богу тоже очень может быть это все до фонаря.

Слова Дирака, замечу, свидетельствуют, что он иначе относился к математике. Впрочем, тут тоже требуются кротость и восприимчивость.

"Дирак (с возрастом и с резким снижением научной активности) , как исследователь, пытался строить "теории" верующего человека"

Гена, меня поражает, с какой легкостью ты наговариваешь на исторические фигуры, не озабочиваясь никакими доказательствами. То без единого факта записал в дуры жену Дирака (она же сестра Вигнера), теперь и самому Дираку от тебя досталось на орехи. Я, в отличие от тебя, не историк, но то немногое, что я прочел о Дираке, решительно восстает против такого наговора. Факты для таких заявлений требуются, господин историк. А фактов таких у тебя нет и, если я не совсем идиот, быть не может ни у тебя, ни вообще.

Во-1х, я не сказал, что жена Дирака - дура (и к тому же не знаю закона природы, согласно которому сестра выдающегося физика не может быть дурой).

Что я точно знаю, на основе многолетнего общения, что жена Сахарова дурой не была совершенно точно. Очень умная, остроумная, литературно талантливая... Но все это не помешало ей чего-то важного в своем родном муже не заметить, не понять. Это бывает.

И гениальность Дирака-физика (и любого другого гения) нисколько не убывает от его заблуждений научных, политических и культурно-исторических. Homo sum, humani nihil ... Гения ценят по его достижениям, а его заблуждения дают прекрасный материал для размышлений о трудности поиска истины.

Эту реплику поддерживают: Владимир Невейкин, Сергей Мурашов

Знать бы еще, что истина, а что заблуждения. Однако понятно - истина - это то, что нам в данный момент кажется истинным, а заблуждения - это то, что противоречит нашим взглядам. Вот и все. Таки дела )

Эту реплику поддерживают: Владимир Невейкин, Сергей Мурашов

"Во-1х, я не сказал, что жена Дирака - дура"

Ты решил, не предъявив никаких фактов, что она совсем не поняла один из важнейших аспектов личности ее мужа. Если это не глупость жены, то я не знаю, что такое глупость жены. Елена Боннер свою выдающуюся глупость диагностировала верно, чем и показала ум. Столь сильное обвинение (а это— обвинение, даже если ты и не чувствуешь) не должно быть, не имеет права быть голословным. А со стороны историка такая голословность не только неэтична, но и непрофессиональна. И уж совсем худо, когда такие безосновательные поклепы сыпятся на голову супруги великого человека, с которой он счастливо прожил долгую жизнь.

Спасибо за очень интересную статью на тему столь важного спора: есть ли Бог. Меня, правда, несколько разочаровал "вывод" или, как автор выразился, "рецепт" к этой болезненной теме, что-то вроде: ребята, давайте жить дружно. Или это позиция "над схваткой"? Возможна ли она в данном случае? Конечно, свобода, взаимоуважение – все это хорошо, и правильно, но к спору отношения не имеет. Кстати, в этом плане очень любопытно заявление толерантного ученого о том, что он уважал и уважает "многих очень хороших религиозных людей", но его "уважение относится к тем сторонам их личности, которые отнюдь не обязательно связаны с их религиозностью". Мол, человека уважаю, а его религиозность – не очень. Характерно и добавление: я считаю теизм любой формы излишним, нелепым, унижающим (человека). Любопытны эти заявления тем, что ученый, он же глашатай толерантности, не замечает нелогичности своих постулатов: если считаешь убеждения оппонента нелепыми и унижающими человека, то как можно его уважать? И как можно уважать "всего" человека, если не уважаешь, может, самое важное в нем – его религиозные убеждения? Можно быть терпимым к его "тараканам в голове", но уважать…

В общем, автор своей позиции не обнаружил (за большевиков, али за коммунистов), наверное, чтобы не ссориться... Попробую, однако, высказать свои "интуиции". Поскольку давно считаю, что идеология - функция психологии, то выводы уважаемой американской комиссии, что, мол, вера и неверие вопрос "типа мышления" и даже характера, кажутся мне верными, но и это не является позицией в споре. На "аргументы" типа "невозможно представить себе Вселенную" и жизнь "без чего-то сверхприродного" в свое время хорошо ответил Фрейд в "Недовольстве культурой": "Вопрос о смысле человеческой жизни ставился бесчисленное количество раз; удовлетворительный ответ на него пока что не был найден, может быть, его вообще не найти. Некоторые из вопрошавших добавляли: если жизнь не имеет никакого смысла, то она теряет для них всякую ценность. Но угроза такого рода ничего не меняет".

И все же я бы зацепился именно за психологию, за то таинственное чувство "тайны", "чуда" и т. п., которое охватывает даже отпетых атеистов и физиков-теоретиков. В этом плане мне очень понравилась идея Леметра, что ближе всего к религии находится психология. Так вот, все дело, пожалуй, в этом чувстве тайны и чуда. Не исключено (психология – дело темное), что оно тесно связано (вызывает его) с чувством страха: где тайна и чудо, там и страх. А отсюда недалеко и до надоевших всем объяснений пропагандистов от атеизма, что боги – образы наших страхов. Впрочем, о том же толковал еще Лукреций Кар…

И в этом, кстати, нет ничего обидного, наоборот, страх чувство естественное и весьма полезное. Гораздо страшнее (в общежитии) люди бесстрашные. А таких полно по обе стороны баррикад, только у неверующих их неверие от бесстрашия, поскольку неверие это бунт против своей же природы, попытка преодоление страха, а у сильно верующих вера рождает бесстрашие.

Я бы отметил еще один интересный момент в материале Геннадия Горелика: всю эту однозначную последовательность файнбергов, вейнбергов, гинзбургов и эйнштейнов.

Невольно приходит мысль о том, что именно у них, в силу их "библейского" происхождения, а у многих и воспитания, какая-то особенная склонность к метафизике. Ведь именно эти поколения еврейского Просвещения (конец 19 – начало 20 века) были бунтарями против веры отцов: не был ли этот бунт главным психологическим стимулом их исследований? Вот и Максвелл считает, что можешь обыскать всю Библию и не найдешь текст, который остановит тебя в твоих исследованиях. Не только не остановит, но и вдохновит на такие исследования! Разве вся еврейская культура не есть стремление познать Бога? Но это уже, конечно, тема иная.

<<разочаровал "вывод" или, как автор выразился, "рецепт" к этой болезненной теме, что-то вроде: ребята, давайте жить дружно. Или это позиция "над схваткой"?>>

Позиция автора состоит в том, что «схватка» теиста и атеиста, чья позиция правее, не более осмысленна, чем схватка о том же между мужчиной и женщиной. Жизнь (осмысленная историей, философией и психологией) показывает, что необходимы и те и другие, что Бог или Природа (нужное подчеркнуть) так устроила ЭТОТ НАШ МИР. И автор предлагает исходить из этого, как из надежно установленного факта.

Именно таким образом Эйнштейн в 1905 году суммировал результаты опытов по измерению скорости света и на факте постоянства скорости света основал свою теорию относительности. А до Эйнштейна подобный финт проделали Планк, Максвелл, Ньютон и Галилей.

<<Я бы отметил еще один интересный момент в материале Геннадия Горелика: всю эту однозначную последовательность файнбергов, вейнбергов, гинзбургов и эйнштейнов.>>

А Сахарова, Максвелла, Гейзенберга и православных священников в моем материале  Вы не заметили? Почему?

<<Невольно приходит мысль о том, что именно у них, в силу их "библейского" происхождения, а у многих и воспитания, какая-то особенная склонность к метафизике>>

"Библейское" происхождение Ем. Ярославского и многих других нисколько не мешало им становиться воинствующими безбожниками и переключаться на метафизику идолопоклонства. 

"Те и другие", может, необходимы, как Вы считаете, но это никак не означает, что Бог и Природа существуют вместе, поскольку это означает однозначно, что Бог есть. А это уже совсем другая позиция. И принять ее, как "надежно установленный факт" - это слишком напористое требование. И Эйнштейн тут не авторитет. Физики в вопросах метафизики законы не устанавливают. Что касается журавлиного поезда еврейских имен, то это я так, мысли в слух, тут и в самом деле не обязательные, прошу прощения. 

Физики вообще законы не устанавливают.  Их установил Бог или Природа (нужное подчеркнуть, кому что "самоочевидно"). Физики могут установить факты и открыть законы, для чего им иногда приходится изобрести новые понятия - совершенно неочевидные, "нелогичные" и даже "абсурдные", на первый взгляд.

Историко-культурный факт, к которому я привлекаю внимание, состоит в том, что испокон веков и до наших дней в самой просвещенной части общества, среди очень умных и образованных людей, были, есть и, думаю, всегда будут и теисты и атеисты.

Ну, конечно, не устанавливают, они "устанавливают" их, открывая и утверждая в борьбе с другими научными гипотезами.

Ну а последнее "резюме", конечно, бесспорно.

А вообще, статья очень интересная, еще раз спасибо. 

Мне странно, что В.Л., человек несомненно глубокого ума, свой атеизм обосновывал на уровне агитпропа: дескать, наука доказала...! Может, сказалось тут что-то посильней ума?

Сила ума может быть в узкой полосе, Борис. Плюс советская малограмотность, плюс уверенность в общественной значимости собственных суждений даже и там, где тему не проработал ни на йоту. Этого достаточно.

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

В обсуждениях такого рода нельзя обходить вниманием дух времени, социальные обстоятельства. Какой атеизм мог быть в сталинском СССР, где прошла основная часть жизни Ландау и огромная часть жизни Тамма? Если за религию сажают, за одни разговоры можно загреметь, то о чем вообще речь? Год в заключении Ландау провел и выводы отсюда сделал. Как такие вещи можно игнорировать, и ставить рядом атеизм Ландау с атеизмом, скажем, Вайнберга? 

Насчет Вайнберга, к слову. Вайнберг отмечал, что единственной альтернативой теизму, как объяснению антропности вселенной, мог бы быть только Мультиверс типа струнного, с чем-то вроде 10^500 вселенных. О том, что этот струнный Мультиверс имплицирует своим источником ум (теория струн — отнюдь не набор мусорных формул Тегмарка), Вайнберг умолчал. Думаю, что он понимает это, но это не тот Бог, которому он бы был рад. Вайнберг говорит о ностальгии по библейскому Богу, а не по Абсолюту Мультиверса. О последнем он как-то спросил: "Зачем вообще называть это Богом?". 

О господствующем умонастроении коллег Вайнберг высказался так, что "их даже атеистами назвать нельзя. Они попросту не думают на эти темы".  Такому недуманию способствует достаточно определенное табуизирование религиозных обсуждений в современной естественнонаучной среде. И этот дух времени тоже надо учитывать.   

Эту реплику поддерживают: Сергей Любимов

Думаю, что дух времени - не главное для мощных умов. И если "Они попросту не думают на эти темы", то, скорее, потому что очень увлечены своим главным делом - научным исследованием. И на остальное просто остается очень мало времени и душевных сил. Ведь в "остальном" еще должна поместиться любовная жизнь, книги, музыка и даже рыбалка.  

Гуманитарный аргумент Фейнберга, на мой взгляд, весьма важен, но он по сути ни что иное, как потворение аргументов Декарта в самом начале Медитаций. Также на эту именно тему размышлял епископ Беркли. То есть принятие каких бы то ни было предположений о существовании чего угодно, в том числе ( а может быть и в первую очередь) окружающего мира требует иррационального акта выбора, веры. Само сознание, само ego cogito (и, добавлю от себя, сам язык) устроены так, что самой своей формой ставят (причем вне зависимости от воли носителя сознания и языка) под вопрос, под сомнение существование вещей любой приороды, поскольку они названы, означены.

Сам акт называния, означивания есть такое специфическое удваивание (если брать только первый "наивный", то есть универсальный, независящий ни от эпохи, ни от культуры уровень структурной языковой "рефлексии", то есть самореферентности) , при котором  вещь предстоит перед нами всегда уже в оболчке знака. Включая и наши ощущения, которые тоже, будучи осознанными, становятся неустранимой пленкой между нами и вещами "самими по себе". Привет, заодно,  от старика Иммануила.   

Таким образом рассуждения убежденных атеистов о Природе как о целом (трудно себе представить, чтобы это "целое" не светилось так, или иначе, в уме любого закоренелого позитивиста) это уже такого рода обобщение и такого рода сильный акт веры, который иначе как религиозным назвать невозможно.

Другими словами - любое обобщение, а тем более на уровне сверх-идеи Природы это тот самый "гуманитарный" скачок, о котором говорит Фейнберг и который так заинтересовал Гинзбурга. Мы видим здесь все время те, или иные иррационалные скачки - акты веры, направленные на некие "абсолютные предметы", находящиеся  далеко за пределами непосредственных ощущений, даже если мы считаем, что ощущения доставляют нам непосредственную информацию о мире ( а это, как мы знаем, не так, на чем и строится вся современная наука).  

Говоря "Природа" мы уже пользуемся абсолютным понятием. Спиноза, так сказать, неизбежен. Вопрос только в тонкой интерпретации различия между Абсолютом личным и безличным. А это вопрос, который являлся и является полемическим внутри ботльших теистических традиций в их мистических ответвлениях (вспомним, например, преподобного Мейстера Экхарта, или кардинала Николая из Кузы). Так что убежденный атеизм Рассела, раннего Дирака, Гинзбурга, Фейнберга, Вайнберга и так далее, в некотором смысле недоразумение и противоречит сам себе.  В опросе я поставил галочку как теист. На самом деле я, скорее, придерживаюсь того, что сам для себя называю "мистическим агностицизмом".

Миша, во многом согласен, но нехорошо относить Рассела к "убежденным атеистам". Он был и оставался деистом, внутри деизма и шли все его колебания, от энтузиазма до бунта, см. его последнюю книгу "My philosophical development". Атеистом себя Рассел, правда, называл, но лишь приноравливаясь к понятиям простых людей, типа: "On the other hand, if I am to convey the right impression to the ordinary man in the street I think I ought to say that I am an Atheist" (1947). Деизм же Расселом не критиковался, насколько мне известно, ни разу, с надлежащим философским вниманием не рассматривал он его, кажется, никогда; оно и понятно—Рассел там всегда был, а где ты есть, то особенно трудно критически рассмотреть, да еще и с выносом на публику :) 

Вайнберг на деле тоже деист, см. мои комменты выше.

Ну так я про это и пишу, Алеша. Я   про декларации и противоречия внутри них. 

Эту реплику поддерживают: Сергей Мурашов

(Тут очень интересно про "открытие" Елены Боннэр истинных убеждений мужа: как люди, во-первых, не склонны признаваться в том, чему подозревают возражения / осуждение собеседника, а во-вторых, склонны предполагать в других убеждения, созвучные своим... Так что, "понять другого" - задача важнейшая, но, видимо, слишком часто неразрешимая).

Я лишь хотел подчеркнуть, что есть значительная разница между "атеизмом" Рассела, называвшего себя атеистом только "для человека с улицы", и атеизмом Гинзбурга (и Фейнберга?), которые даже и не понимали, как здравомыслящий человек не может не быть атеистом. 

Интересно, что, кажется,  единственный философ, которого Рассел похвалил в своей "Истории западной философии" был идеалист Плотин. 

Да, мистику Плотину достались от "атеиста" Расела почти только комплименты. Как мало кому.  

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

Судя по всему, Рассел видел в учении Плотина такую близость к прекрасному идеалу соединения небесного и земного, как ни в каком ином. В христианстве его отталкивали чудеса, в деизме— холодная бесчувственность, Плотин же соединял достоинства обоих учений, будучи свободен от того, что было в них для Рассела неприемлемым.

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

Очень толково и кратко все изложили, остается только отдать честь.

Вот-вот, Природа! Нетрудно заметить, что у "просвещенцев" она раздваивается на, т/с, профанную и сакральную. С одной стороны, это все, что ни есть вокруг и подлежит бесцеремонному (естество)испытанию. С другой, носитель высочайшей мудрости и образец для подражания. Как эти два концепта в их ("просвещенцев") головах умещались - непонятно.

Дорогой Борис, это Ваш (и Шевченко, да и не только) миф о Просвещении. Испытание, проникновение, познание, боль , радость и любовь всегда рядом.  А иначе это так, трусливая симуляция... Природу и Б-га невозможно унизить, в отличие от человека. 

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik, Сергей Мурашов

Природу и Б-га невозможно унизить, в отличие от человека.

Да...

Хотя Природу, в отличие от Бога, имеет смысл защищать - не столько даже ради природы (хотя и для этого тоже), сколько для сохранения пригодной для современного человека среды обитания... А то человек, в силу своего органического несовершенства, мощной деструктивной силой уже стал, а ценить жизнь и Природу еще не научился.

Человек по своей внутренней структуре - экологическая катастрофа, Сереж. Может и научится, но вряд ли.  

Эту реплику поддерживают: Сергей Кондрашов, Сергей Мурашов, Наум Вайман

и почему же непременно "религиозным"?

Миша, а можно ли пояснить подробнее, почему "иначе как религиозным назвать невозможно"? Откуда тут религия? Ты говорил про обобщение и про принятие на веру. Но ведь этого совершенно недостаточно для религиозности. А если было бы достаточно, то все мы в этом смысле были бы "религиозными", а само слово "религиозный" потеряло бы всякий смысл, поскольку ничего бы не различало.

Религиозность и религия разные понятия, Леша. Но даже если считать, что они эквивалентны, никто не мешает анализироовать, сужать, или расширять  словарные значения понятий (их, как ты знаешь, всегда несколько, и список словарных значений всегда открыт). Этим, собственно, философия и занимается.

Да ладно, не надо считать, что они эквивалентны, просто вместо вопроса "откуда тут религия?" поставим вопрос "откуда тут религиозность?"

Что касается "сдвига понятний", если уж ты сдвинул, тогда объясни почему это понятие, которое ты "сдвинул" приводит к выводу "убежденный атеизм ... противоречит сам себе". Если бы тут была "несдвинутая" религиозность, то противоречие было бы очевидно, а если она "сдвинутая", то противоречие придётся доказывать. 

Атеизм в той мере, в какой он отрицает себя как веру и веру как способ связи с вещами вообще, и с вещами бесконечными в частности, противоречив. А поскольку другого способа связи, кроме веры,  с вещами вне нас (то есть с трансцендентными нашему сознанию) нет, то в этом смысле атеизм самопротиворечив. Поскольку атеизм есть форма отрицательной веры, он религиозен. Примерно так.  

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik, Борис Цейтлин

Миша, ну вот не ожидал услышать от тебя этот "аргумент": "верующий верит, что Бог есть, атеист верит, что Бога нет". Тут ведь имеет место примитивная манипуляция разными значениями слова "верить". Если использовать значение "принимать что-либо без доказательств", то никакого отрицания такой веры в атеизме нет. А значит и никакого противоречия нет. Вера - это совсем не обязательно религиозная вера. Даже как-то неловко говорить о таких банальных вещах.

Эту реплику поддерживают: Владимир Невейкин

Вера, любая вера, как я бормотал выше, Леша, есть иррациональный скачок к утверждению существования там, где есть только вопрос. И я специально и вполне сознательно подчеркиваю, что по своей сути этот скачок религиозен, то есть я опять возвращаюсь к сдвигу словарного значения. С чем ты, собственно, споришь? 

Миша, я не столько спорю, сколько пытаюсь понять, почему "религиозный", ну и ещё (раз уж ты сказал про сужение и расширение понятий) насколько сильно ты "сузил\расширил" понятие "религиозный". Оно после такой трансформации осталось напрямую связано с понятием "религия"? Если осталось, то вопрос остаётся - откуда религия? Если нет - то и никакого противоречия нет. А ты вместо того, чтобы объяснить то, о чём я тебя спрашиваю, повторяешь то, что у меня вопросов не вызывает. Разумеется любая вера иррациональна. Не знаю правда при чём тут какой-то "скачок" и что именно там скачет, но пусть будет. В конце концов: кто не скачет - тот москаль :) Но почему из иррациональности веры обязательно следует религиозность, причём такая религиозность, которая связана с религией, потому что только в этом случае получается противоречие, о котором ты говоришь. Вот чего я понять не могу.

"убежденный атеизм ... противоречит сам себе"

Не могу настаивать, но я для себя это понимаю так: "убеждённый атеизм" должен основываться на научных данных, а современная наука всё ещё не в состоянии ни доказать Бога, ни опровергнуть его... Поэтому "убеждённый атеизм" антинаучен, т.е., "противоречит сам себе".

Убеждение или ощущение?

Сахаров, выражая свой ТЕИЗМ, сказал:

“ Мое глубокое ощущение (даже не убеждение – слово “убеждение” тут, наверно, неправильно) – существования в природе какого-то внутреннего смысла, в природе в целом. Я говорю тут о вещах интимных, глубоких… ”

Евгений Фейнберг, выражая свой АТЕИЗМ, написал:

“Будучи естественным, органическим и полным атеистом (я избегаю слова “убежденным”, потому что меня никто не убеждал, и самого себя мне не нужно было убеждать), я сам считаю теизм любой формы …”.

 Так что в обоих случаях речь идет именно об ОЩУЩЕНИИ человека, возникающем, когда он пристально вглядывается в глубины своей души (своего сознания, подсознания и сверхсознания). 

Разумеется, слово "ощущение" тут очень уместно. Просто слово "убеждённый" не всегда используется в значении "тот, кого убедили", бывает, что оно используется просто как синоним слова "уверенный" или "твёрдо придерживающийся данной позиции".

Так что в обоих случаях речь идет именно об ОЩУЩЕНИИ человека,

Я именно так и понял, когда отвечал на вопрос.

И именно поэтому я выхожу у Вас атеистом - так как не вижу "существования в природе какого-то внутреннего смысла".

Человек и природа - несомненно, продукт эволюции, продукт скорее произвольный, это видно из множества несовершенств живых существ: будь они (и мы в том числе) запланированным продуктом высшего разума, он вряд ли допустил бы все эти ошибки.

При этом и мир мог быть создан, и эволюция могла быть задумана Создателем... Но разве это, само по себе, даёт жизни смысл?

Вы пишете, что и "атеисты и теисты нужны".

Не думаю.

Они есть, и сколько-то ещё времени будут, это правда.

Но вот нужны ли...

Нмв, религии и их конфликт активно использовались в политических целях, не будь этого, религии не обязательно были бы так же популярны в обществе, как это имеет место сейчас, когда через религиозный конфликт по-прежнему проходит "передний край" общественной жизни.

Так что, восприятию действительности, самому по себе, нмв, не нужен ни Бог, ни его отсутствие. Мы не знаем, есть Бог, или нет, ну и зачем уделять этому вопросу столько сил и времени?

Религиозность, сама по себе, как и её отсутствие, видимо, не делает человека ни лучше, ни хуже, ничего ему не добавляет, и ничего не убавляет: наши эмоции - это химия, и, восхищаясь рассветом, мы восхищаемся одинаково: хотя один думает при этом о Боге, а другой - о чём-то другом, но градус восторга вряд ли зависит от, гм, вероисповедания... 

И только очень наивный человек может воображать, что вот его-де переживания принципиально отличаются от переживаний тех, кто отличается от него своими религиозными верованиями: темпераментом - да, возможно, какими-то нарушениями или гипер-реакциями, но - на уровне биохимии, максимум - психологии, но не религии или её отсутствия.

Это почему же он "должен основываться на научных данных"? Наука в принципе ничего не может сказать по этому вопросу. Так что не "всё ещё", а "никогда". Разумеется, если кто-то наивно полагает, что наука способна будет доказать отсутствие Бога, то его позиция противоречива. Но среди атеистов не обязательно все такие наивные :)

Эту реплику поддерживают: Сергей Мурашов

Наука в принципе ничего не может сказать по этому вопросу. Так что не "всё ещё", а "никогда".

Алексей, моё мнение такое же, но я не возьмусь с уверенностью утверждать, будто наука чего-то "не может в принципе".

При этом "научный атеизм" был дисциплиной в учебных заведениях СССР, и то, что "наука доказала, что бога нет", - было убеждением миллионов. 

Думаю, что большинство из этих миллионов даже не задумывались над вопросом - можно ли доказать несуществование Бога.

А вещей, которых наука "не может а принципе" ну просто завались. Вот к примеру - наука не может в принципе ни доказать ни опровергнуть аксиому параллельных, используя все остальные аксиомы Евклида.

Что касается невозможности доказательства существования\несуществования Бога, то тут дело не столько в науке, сколько в том, что именно вкладывается в понятие "Бог". Вот из того, что вкладывается, как раз и следует, что ни доказать, ни опровергнуть нельзя.

Думаю, что большинство из этих миллионов даже не задумывались над вопросом - можно ли доказать несуществование Бога. А вещей, которых наука "не может а принципе" ну просто завались.

Наверное так.

При этом рассуждать о том, чего наука "не может в принципе" мне не по чину: мы не настолько с ней близки.

Сереж, наука, в ответственном, естественнонаучном смысле слова,  не может ровно столько, сколько сама наука осознает как  принципиально НЕ подлежащее естественнонаучному познанию. Экспериментально-теоретическое доказательство существования абсолютных вещей лежит вне ее компетенции по определению наукой самой себя. Так что тут дело вовсе не в том, как думает Леша Иванов, ты, или я. Осознание границ своей  применимости лежит в самом глубоком основании науки. Выход за эти пределы возвратил бы науку в донаучное состояние.    

Эту реплику поддерживают: Сергей Мурашов

Как-то тут про не-теистов забыли. Пришлось избежать голосования, которое только иллюзорно, к тому же в бинарной формальной логике, как бы охватывает все возможные варианты.

Эту реплику поддерживают: Сергей Мурашов, Алексей Буров

Наверное, стоило бы ввести, как минимум, еще одну графу, типа "ни то, ни сё", или же "так и не понял", или "это вообще невыразимо", или как, Серж?

Леша, ну я анкеты составлять не намерен, но есть устойчивая классификация - теист, не-теист и атеист. Для начала этого хватит. Если говорить упрощенно, не-теист на вопрос о существовании Б-га может ответить - есть, но не Б-г. Или и есть и нет, и ни то, ни другое.   Ну а то, что мы пытаемся обсуждать нечто для одних интуитивно понятное и вполне себе тривиальное, для\ других тоже интуитивно понятное, но невыразимое , для третьих еще что-то, с использованием одного слова или его аналогов, занятие конечно интересное, но не вполне осмысленное )

Я, правда еще агностиков забыл, ну и гностиков )

В опросе сказано «согласно предложенному определению».  А в определение с бинарной логикой все в порядке. Проверьте.

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев, Сергей Мурашов

Да, в опросе все понятно.

И я в соответствии с ним выхожу атеистом - хотя вполне допускаю, что наш мир создан...

Но мое видение таково, что этот акт творения (если он имел место) не обязан быть в центре наших повседневных мыслей, наших интересов и нашей жизни...

НУ СОЗДАН, И СОЗДАН.

И возносить ежедневную хвалу Творцу - дело необязательное, не желательное и не заслуживающее какого-то особого отношения.

Типа, г-н А по утрам гуляет с собачкой, а г-н Б занят утренней молитвой.

Хорошо, если человек тратит свое время на то, чтобы разобраться во всем, что доступно его разуму, но хуже, если он вместо чего-то реального, приносящего практическую пользу ему самому или другим людям, тратит свои силы и время на исполнение обрядов и т.п.

Иными словами, "любить ближнего" несомненно лучше, чем много говорить о любви к ближнему, не умея осуществить этого на практике.

Увы, история религий полна ужасных вещей, несмотря на то, что все религии, наверное, декларируют стремление к духовным ценностям и добру... 

Вообще говоря, вряд ли столько же зла было совершено в мире, сколько ради религиозного стремления к добру.

Так я же и не говорил, что это противоречит бинарной логике с исключенным третьим. А в соответствии с предложенным определением, мне не нужно "понятие Бога (или богов, духов и т.п.)", но к атеистам себя я отнести не могу.

   Есть ли Бог (боги) в пантеизме или в буддизме ? И да и нет. Вопрос просто некорректный.

   Этот дуализм бог есть - бога нет мне кажется весьма тривиальным, и наверное тысячилетия обсуждения вопроса в этих рамках себя уже исчерпали. А мир можетбыть устроен не совсем так, или совсем не так, как мы его представляем.

Этот дуализм бог есть - бога нет мне кажется весьма тривиальным, и наверное тысячилетия обсуждения вопроса в этих рамках себя уже исчерпали. А мир можетбыть устроен не совсем так, или совсем не так, к

Ну пожалуй.

А я просто принял правила игры - пусть и явно искусственные, но раз попросили определиться в формате "или - или", - определился, хоть и получил за это неадекватный лэйбак. 

Эту реплику поддерживают: Сергей Любимов

В пантеизме Бог есть, в буддизме - нет.

Но, главное, опрос нацелен не на все-все культуры (в каких-то, возможно, нет даже слова-понятия "бог"), а на тот "Русский мир", на который нацелен Сноб.

пантеизм разный бывает, и все же бога там скорее нет, чем он есть. А в буддизме боги встречаются, и ничего. Даже Христос с ним совместим. Но сказать, что там бог есть или бога нет тоже нельзя. Гаутама говорил, что бога нет. Но и к его словам надо относиться творчески.

  Но если мы о "русском мире" - тут вопрос другой. Наличие или отсутствие бога или богов в нем зависит лишь от конкретного исторического периода )

Эту реплику поддерживают: Сергей Мурашов

Но если мы о "русском мире" - тут вопрос другой. Наличие или отсутствие бога или богов в нем зависит лишь от конкретного исторического периода )

Не, ну не только в "русском мире"... Везде, где в обществе имеется значительное напряжение, значение религии, видимо, меняется: где-то религию начинают использовать утрированно - рассчитывая  использовать её к своей пользе, а где-то - всяко её зажимают, опасаясь вляния религии на население...

Эту реплику поддерживают: Сергей Любимов

"пантеизм разный бывает, и все же бога там скорее нет, чем он есть."

Хотя о словоупотреблении спор часто бессмыслен, все же замечу, Серж, что отец пантеизма Спиноза слово "Бог" очень использовал, и даже заповедал любить Бога, хотя и без рассчета на личное внимание. Да и всему свету известный сын этого отца тоже подчеркивал, что верит в Бога Спинозы, и протестовал, когда его относили к атеистам. 

  Однако, Бог Спинозы имперсонален, и именно в этом смысле, поскольку по сути Бог есть все сущее, вопрос о том, существует он или нет лишен смысла. И слово бог здесь используется в значении, далеком от ртадиционных вариантов. Поэтому и Эйнштейн с Богом Спинозы не относил себя к атеистам, что на мой взгляд не означает, что он был и теистам. Это как раз вариант не-теизма.

Тут есть еще один глубокий момент, Серж. Да, Спиноза говорил "Бог или Природа", но эту Природу он делил на Natura Naturans и Natura Naturata, активную и пассивную компоненты. Бог Спинозы есть не вся природа, но ее таинственное активное начало, Natura Naturans.

Я в этом не уверен. Просто он выделяет субстанцию и ее атрибуты и модусы, через которые она проявляется. Но все вместе - это неделимая субстанция или Природа. Т.е. я понимаю Спинозу так, что у него Бог не трансцедентен миру, в понимании всего сущего, а значит и о теизме говорить смысла нет. Т.е. на мой вкус его пантеизм не есть теизм, а вернее его было бы назвать не-теизмом. Но разумеется это никак не атеизм.