Все записи
МОЙ ВЫБОР 10:39  /  3.12.17

557просмотров

2 декабря - 111 лет со дня рождения Матвея Бронштейна

+T -
Поделиться:

Свой последний, 31-й, день рождения он, физик-теоретик и классик научно-художественной литературы, встретил в главной ленинградской тюрьме. В камеру, рассчитанную царскими жандармами на 16 человек,  советские жандармы затолкали раз в десять больше. Те, кто не могли поместиться на топчанах, спали на полу, новички – рядом с парашей.

Об этом мне рассказал попавший в ту камеру 4 декабря 1937 года Борис Великин, до ареста - инженер на Кировском заводе, уцелевший в ГУЛАГе и доживший до 1990-х годов.

Архивно-следственный скоросшиватель содержит два протокола допроса Матвея Бронштейна. В первом, рукописном, “показания обвиняемого” - всего два предложения: 

”2 октября 1937 г.

Вопрос: Вы арестованы как участник антисоветской организации. Дайте подробные показания по существу предъявленного Вам обвинения.   

Ответ: Участником антисоветской организации я не был.    

Вопрос: Вы говорите неправду. Следствие располагает достаточными материалами, уличающими Вас как участника антисоветской организации. Вы будете говорить правду?    

Ответ: Я еще раз утверждаю, что не являлся участником антисоветской организации.

Больше показать ничего не могу, протокол написан правильно с моих слов и мне лично прочитан. М. Бронштейн

Допросил оперуполном[оченный] 9 отд. IV отдела    Мл. лейтен[ант] ГБ  [Подпись нрзбр]"

 

Протокол второго допроса, неделю спустя, занимает 5 машинописных страниц. Вот первая:

 

Полвека спустя, вдова физика, Лидия Чуковская увидела и не узнала подпись мужа в конце второго протокола. Она решила, что подпись подделана и попросила сделать графологическую экспертизу.

 

Эксперты подтвердили, что подпись подлинна, а ее необычность можно объяснить состоянием подписавшего.

Семь дней между первым и вторым допросами – обычная подолжительность так называемого “конвейера”: непрерывного допроса, истязаний, лишения сна. За это время любого можно довести до безумия, смерти или такого состояния, в котором обвиняемый подписывал любой “протокол допроса”, сочиненный следователем.

Когда Великин попал в камеру, прошло уже два месяца после допросов Бронштейна.  Обвинения, выдуманные следователем, в камере не обсуждали. Укрываясь от абсурда, узники – если были силы – говорили о человеческом: о работе, о литературе, о кино. Устраивали лекции. Матвею Бронштейну не раз доставлись аплодисменты… И он еще надеялся, что абсурд рассеется.

3 февраля 1938 г. Сталин визировал очередной расстрельный список, содержавший имя Матвея Петровича Бронштейна. 18 февраля Военная коллегия Верховного суда за двадцать минут “оформила” приговор, который был немедленно исполнен…

 

80 лет спустя после “исчезновения” Матвея Бронштейна человечество, торжественно выражаясь, напомнило себе о нем. В Италии издан английский перевод русской статьи о главной работе М.Бронштейна в теоретической физике, эту работу обсуждали в Копенгагене в Институте Нильса Бора, а в Москве вышло собрание трех повестей М.Бронштейна о науке: Солнечное вещество и другие повести. Жизнь и судьба Матвея Бронштейна и Лидии Чуковской. (Составитель Г. Горелик.  Москва: Издательство АСТ: CORPUS, 2017).

Книгу эту отметили на очередной 10-ой церемонии премии “Просветитель”, где вдохновенно выступил кинорежиссер и замечательный человек Андрей Смирнов:

Организаторы заранее попросили и меня сказать что-то очень краткое, не дольше двух минут. Чтобы уложиться, я свой экспромт тщательно подготовил, но слегка скомкал его, когда меня пригласили выйти на сцену. А нескомканный он звучал бы так:

“Если бы повести Матвея Бронштейна поступили на конкурс премии “Просветитель”, у жюри возник бы вопрос, к какой номинации книгу отнести – к естествознанию или, скажем так, к “человековедению”.  Ведь повести эти о людях-человеках, главное в жизни которых – стремление узнать, как устроен мир и как применить полученное знание – естествознание – для улучшения жизни человечества.

Для меня же главный вопрос во второй – документальной – части книги был: что приобщить к следственному делу 1937 года, чтобы присяжные читатели могли составить собственное мнение о преступлениях Матвея Бронштейна.

Знакомство с его личностью стало поворотным событием в моей жизни, определившим всё последующее. И этим я более всего обязан второму автору книги – Лидии Чуковской, которая одному физику помогла стать еще и писателем, а другому – историком науки.

Я счастлив, что книга эта вышла и благодарен всем, кто этому помог. Прежде всего – Дмитрию Борисовичу Зимину и замечательному редактору – Алене Якименко. Спасибо!”

Надеюсь, что и Лидия Корнеевна одобрительно смотрит на эту книгу оттуда, куда Всевышний поселяет своих неверующих детей,  верных делу любви и познания.  

Когда 9 января 1974 года ее исключили из Союза советских писателей, Андрей Сахаров написал:

“Повод для исключения Чуковской – ее статья “Гнев народа”. Статья написана в те дни, когда страницы всех советских газет клеймили меня как противника разрядки и клеветника. Среди тех, кто выступил в мою защиту, прозвучал сильный и чистый голос Лидии Чуковской. Ее публицистика – это продолжение лучших русских гуманистических традиций от Герцена до Короленки. Это – никогда не обвинение, всегда защита (“Не казнь, но мысль. Но слово”). Как ее учителя, она умеет и смеет разъяснять то, о чем предпочитают молчать многие, защищенные званиями и почестями. Я горжусь дружбой Лидии Корнеевны Чуковской. Я преклоняюсь перед ее бесстрашной искренностью и добрым мужеством!”

Сама она в книге “Процесс исключения” так подытожила происшедшее: “После линчевания в Союзе, уже нисколько не рассчитывая на возможность печататься дома, я снова взялась за прерванную работу. Ведь не с самозванцев же [функционеров от гослитературы, исключавших ее] спросится на Страшном Суде, а с меня”.

“Не веруя в Бога, в молитву”, Лидия Чуковская “смутно верила в спасительную силу постоянной сосредоточенности на том и тех, кого любишь”. Но верила, стало быть, и в Высший суд, который судит верующих и неверующих и о котором Лермонтов не устает напоминать наперсникам разврата. Всеведущему Судье, конечно, не надобны вещественные доказательства, подобные только что вышедшей книге. Но, надеюсь, книга эта пригодится в деле просвещения верующих и неверующих.

 

Комментировать Всего 2 комментария

В истории КБ меня всегда поражало это стремление добиться от арестованных признания своей вины. Поскольку все это, за редким ислючением,  все равно оставалось в тайне, то рационально объяснить это мне трудно. Аппарат был нацелен на то, чтобы произвести как можно больше мук и боли. В этом, как и во многом другом проявлялся демонизм советской власти. 

Банальность идолопоклонства

На мой взгляд, Алёша, все банальней и прямо связано с глубоко сидящим идолопоклоннством.

Осмелюсь предположить, что ~86% сотрудников НКВД верили т. Сталину больше, чем самим себе. И скоросшивали дела по своим понятиям. Но "оформлять" дела надлежало по букве инструкций. И если сначала т. Сталин лично указал пальцем на врагов народа в своем ближнем кругу, то для их "оформления" нужно были найти их соучастников. Кто ищет, тот всегда найдет.

Похоже на камнепад в горах. Начинает один камень, а в конце летит хаотическая лавина, смертельная для всех, кто под нее нечаянно попадет.