Все записи
07:08  /  18.03.18

1554просмотра

Воинствующий материализм и миролюбивый идеализм

+T -
Поделиться:
  •  Марксизм Колаковского
  • Паратеистический взгляд на марксизм и не только
  • Как смотрят на мир «великие преобразователи естествознания»?
  • Физикализм марксистов супротив идеализма физиков, а также непоследовательных атеистов
  • Азиатский способ производства и душегубства
  • Что «оправдывает само существование человека на земле»?

 Читая первые три четверти статьи Алексея Бурова «Марксова Система и её Мифос», я с грустью думал, что с трудом представляю себе ее читателя, который изменил бы свое мнение о «всесильно-верном» учении. Для тех, кто понимает, что учение это неверно в корне – в своих постулатах и что его предсказания с треском провалились, не важны другие недостатки. А просто верующие в пролетарскую науку полного счастья - назло Госдепу, капиталистам и либералам всех мастей, те, не вникая в доводы, бросят читать на первой фразе, заклеймив автора как прислужника упомянутых злых сил.

Остаются немногие, полагающие, что знают рациональные доводы в пользу социально-исторического учения Маркса. Если они, раззадоренные обличениями, начнут искать рациональные дефекты в доводах АБ, то найдут. Особенно если знакомы с историей самой точной науки – физики.

Противоречивость-непоследовательность теоретических построений марксизма – не исключительно его особенность. В истории физики каждая новая картина мира при своем появлении (и долго после) была противоречива-непоследовательна. Квантовая картина Планка была такой по меньшей мере четверть века. Электромагнитная картина Максвелла сорок лет содержала эфир. Картина Ньютона более двухсот лет опиралась на понятия абсолютного пространства и времени. Эти несовершенства физики критиковали и со временем преодолевали, порождая иногда новые, но при этом наука успешно развивалась вширь и вглубь и применялась в практической жизни. Почему же от науки гуманитарной, предмет которой гораздо сложнее, чем у физики, требовать большего?!...

Однако последняя часть статьи, озаглавленная «Псевдорелигия», по-моему, может быть интересна и марксистам, и анти-марксистам, но особенно пара-марксистам, живущим рядом (греч. пара-) с первыми и вторыми, недоумевая, негодуя, сочувствуя, ехидничая и сострадая.

 Имя Колаковского, рекомендуемого в этой части, я впервые встретил в «Воспоминаниях» Сахарова, процитировавшего слова философа из книги «Похвала непоследовательности»:

«Непоследовательность – это просто тайное сознание противоречивости мира... Это постоянное ощущение возможности собственной ошибки, а если не своей ошибки, то возможной правоты противника».

Физик добавил: «Но мне все же хотелось бы заменить слово «непоследовательность» каким-то другим, отражающим также и то, что развитие личности и социального сознания должно соединять в себе самокритическую динамичность с наличием неких ценностных “инвариантов”».

Это добавление не очень-то стыкуется со словами философа, поскольку «инвариантные» - то бишь АБСОЛЮТНЫЕ, БЕЗУСЛОВНЫЕ – ЦЕННОСТИ сразу ставят вопрос об их источнике, о ценностных постулатах. Кто или что обеспечит незыблемость чего-то в противоречивом мире?

 

Марксизм Колаковского

Чтобы в этом разобраться, я решил почитать Колаковского. И не пожалел. Его статьи «Актуальное и неактуальное понятие марксизма» и «Жрец и шут. Размышления о теологическом наследии современного мышления» и другие сочинения меня удивили, укрепили и направили к мысли добавить и свои скромные соображения о привлекательности идей Маркса и об их кровавой дееспособности.

Удивило меня то, что Колаковский учение самого Маркса отделил колючей проволокой от того, что называли марксизмом в его польско-советском мире, где он 18-летним – в конце 1945-го – поступил в университет и вступил в Компартию, двадцать лет спустя исключен из нее, лишен профессорства в Варшавском университете и уехал на Запад.

Маркса он считал великим философом, внесшим в науку идеи, «значение которых для гуманитарных наук трудно переоценить», которые «прочно ассимилировались в общественных науках» и «вошли в кровеносную систему научной жизни». Другие же «мысли Маркса, прежде всего, в сфере предвидений дальнейшего хода истории, не выдержали — как большинство предсказаний — БЕЗЖАЛОСТНОГО испытания жизнью и сохранили, подобно утопиям, ЦЕННОСТЬ скорее МОРАЛЬНОГО СТИМУЛА, чем научной теории». Это, по мнению Колаковского, умаляет вклад Маркса не больше, чем Платона умаляют его представления об идеальном – тоталитарном – государстве.

Ну а соцлагерный марксизм, он же марксизм-ленинизм, а, по сути, просто сталинизм, с которым Колаковский имел дело двадцать лет, - это всего лишь тип поведения, когда за высшую истину принимают слова Вождя, провозглашенные в сегодняшних газетах.

В своей Краткой-прекраткой философской энциклопедии Колаковский подытожил:

«МАРКСИЗМ-ЛЕНИНИЗМ: власть, но только коммунистическую, надлежит не только слушаться, но и любить всем сердцем».

Интересней и глубже, однако, две другие его статьи оттуда же:

«МАРКС: Бога нет, есть только люди, которые дерутся из-за денег, но скоро станет ужасно весело, потому что деньги отменят и оставят только карточки.

МАТЕРИАЛИЗМ: все устроено примерно так же, как стул или кирпич.»

За веселостью этих определений скрывается «Метафизический Ужас». Так названа одна из книг Колаковского, и так я бы суммировал его размышления о науках, марксизме и теологии. Указанная книга начинается словами: «Современный философ, если он никогда не ощущал себя шарлатаном, мыслит настолько поверхностно, что его труды вряд ли стоит читать». В центре европейской философии, по Колаковскому, вековечные вопросы: как отличить реальное от нереального, истинное от ложного, добро от зла. И ужасный факт, с которым философу приходится жить, состоит в том, что ни один из главных вопросов не был решен к общему удовлетворению.

Юный Колаковский принял марксизм свободно, когда сталинизм еще не совсем утвердился в Польше. Двадцать лет он старался быть «подлинным» марксистом в душной сталинско-советской атмосфере. И, на мой взгляд, остался марксистом даже после того, как стал антимарксистом. Он свободно пользуется набором марксистских понятий, который советская власть усердно впихивала в головы студентов, от физиков до лириков, и который ныне навевает смертельную тоску не только на меня. Колаковский объясняет исходный смысл этих понятий и разные их интерпретации разными марксистами разных поколений. И описывает драматические судьбы многих «пламенных революционеров», а также ревизионистов, оппортунистов и уклонистов, раздувавших пламя «классовой борьбы» и горевших в нем синим огнем.

Но он – свободомыслящий марксист. Выражение «научный социализм» он назвал абсурдным: научными могут быть средства достижения цели, но не выбор самой цели. «Это название, - писал он, - отражает и КУЛЬТ НАУКИ, который Маркс разделял со всем его поколением, и ВЕРУ в то, что знания людей и их деятельность, направляемая волей, должны в конечном счете совпасть и стать неразделимыми в совершенном единстве». 

И он – печальный марксист. Зная, что творилось от имени марксизма-ленинизма, он тем не менее старался освободить Маркса от ответственности. «Ни один разумный человек не станет отрицать, что учение исторического материализма стало ценным добавлением к нашему интеллектуальному инструментарию и обогатило наше понимание прошлого», - пишет он в трехтомнике «Основные направления марксизма» (1978). А если категоричность некоторых формулировок Маркса доходила до абсурда, то лишь чтобы подчеркнуть суть новых представлений, как делали и основатели психоанализа. Все это Колаковский писал уже за пределами соцлагеря, а значит, так он и думал.

А еще он думал, что:

«Начиная с европейского XVIII века, то есть с того момента, когда “История” или “ПРОГРЕСС” сбросили с трона Иегову, силой заняв его место, оказалось, что они с успехом могут заменить его в основных функциях» и что «человеческая история стала НЕОТРАЗИМЫМ АРГУМЕНТОМ В ПОЛЬЗУ АТЕИЗМА: оказалось, что нашлась инстанция, которая может взять на себя дело Бога и точно так же убаюкивать несчастных МИРАЖОМ счастливого завер­шения, к которому приведут их несчастья и усилия».

Он это не обосновывал, но так думал. В это верил.

Для него, как и для Маркса, основной двигатель “ПРОГРЕССА” – наука. Точнее, физика, как можно называть всё точное естествознание, или «природознание». Напомню, что слово «физика», введенное Аристотелем, происходит от греческого слова «ФИСИС», что значит «природа». Колаковский с большим почтением упоминает теорию относительности, квантовую физику, Эйнштейна и Бора. Физика для него - образец научного знания, пример твердой почвы под ногами. Даже говоря о философии, он иногда «опирался» на физику: «Заслугой Фихте является простое наблюдение, что движение мысли не может происходить без сопротивления, которое необходимо преодолеть. Это тот же принцип, по которому автомобиль не может тронуться на льду, а самолет в пустоте».

В трехтомнике Колаковского о марксизме в первом томе («Основатели») главный герой – Маркс, в третьем («Распад») главные герои – Сталин и, можно сказать, сам автор с его взглядом на марксистов своего поколения, а во втором («Золотой век») – отгадайте, кто? Правильно, наш Ильич! И я решил с помощью этого тома освежить свое впечатление от одной-единственной фразы Ленина об Эйнштейне, которой советские хорошие марксисты обороняли великого физика от марксистов нехороших. Вождь пролетариата отнес Эйнштейна к «великим преобразователям естествознания», хотя за его теорию «ухватилась уже громадная масса представителей буржуазной интеллигенции всех стран».

Колаковский, увы, меня разочаровал. Он эту архиважную, как говаривал Ильич, фразу не привел, а содержавшую ее статью «О значении воинствующего материализма», упомянул лишь в скобках как пропагандистскую директиву. Философ Колаковский не указал, о пропаганде чего именно писал Ленин, забыв, видно, что для марксизма, который поставил перед философами задачу изменить мир в ходе классовой борьбы, пропаганда – важнейшее оружие.

Дополню-напомню: директивную статью Ленин писал для журнала «Под знаменем марксизма». И главная его директива - «журнал, который хочет быть органом воинствующего материализма», должен быть «органом воинствующего атеизма» - вести «неутомимую атеистическую пропаганду и борьбу», для чего, в частности, массово распространять «в народе боевую атеистическую литературу конца XVIII века». Потому что темные народные массы не могут выбраться из темноты «только по прямой линии чисто марксистского просвещения»: «Этим массам необходимо дать самый разнообразный материал по атеистической пропаганде, подойти к ним и так и эдак для того, чтобы их заинтересовать, пробудить их от религиозного сна».

По сведениям Колаковского, когда был Ленин маленький (с кудрявой головой), он рос «в атмосфере религиозной терпимости», «потерял веру в возрасте 15-16 лет, до какого-либо знакомства с марксизмом», считал атеизм «научно самоочевидным», а «религиозные верования считал выражением бессилия угнетенных и нищих масс, воображаемой компенсацией их страданий», называл религию «духовной сивухой», переводя на пролетарский язык интеллигентское выражение Маркса «Религия - опиум народа».

Теперь, наконец, все готово, чтобы, с помощью трех марксистов, живших с интервалом в полвека, - Маркса, Ленина и Колаковского, изложить скромные соображения о притягательности идей Маркса для некоторых незаурядных личностей и о кровавой дееспособности этих идей в истории 20 века.

 

Паратеистический взгляд на марксизм и не только

Чтобы стать паратеистом, достаточно признать историческим фактом сосуществование теистов и атеистов среди умных и образованных людей, по крайней мере, с времен библейских и греко-римских и вплоть до нашего времени. Теисту необходимы понятия о сверхприродных (= сверхъестественных) реалиях, чтобы описать свои самые глубинные представления о мире и о себе. Атеисту такие понятия чужды и попросту не нужны. Паратеист же может быть и верующим, и неверующим, и агностиком.

Склонность к (а)теистическому мировосприятию заложена глубоко в нейропсихологии личности. Психологи Гарвардского университета обнаружили, что склонность к теистическому мировосприятию связана с преобладающим типом мышления: «интуиты» склонны к религиозному чувству, «аналитики» – к атеизму (Divine Intuition: Cognitive Style Influences Belief in God, 2012).

Первые представления о мире вместе с родным языком человек усваивает в семье – из «бабушкиных сказок»; назовем так семейное предание, семейную часть фольклора. У кого-то при расширении жизненного и умственного опыта возникает потребность и возможность осмыслить свои представления. Тем, кто умеет читать, в этом помогают книги - от Священных писаний до антирелигиозных брошюр. Человек самоопределяется - осознает свою (а)теистическую склонность, подобно тому, как осознаются другие склонности – музыкальная, изобразительная, исследовательская, и т.д. Воспитание и образование лишь ограниченно могут влиять на проявления этой склонности. Наглядные примеры - известные сейчас религиозные деятели, которые осознали свой теизм в атеистическое советское время в атеистическом семейном окружении, и такие знаменитые атеисты, как писатель Н.Г.Чернышевский и физиолог И.П. Павлов, которые осознали свой атеизм в клерикальное царское время в религиозном семейном окружении (оба родились в семьях священников и учились в семинариях).

Даже близкая дружба и моральная общность теиста и атеиста не помогает им объяснить друг другу свое глубинное религиозное чувство или его полное отсутствие. Это наглядно проявилось в опубликованной переписке моральных единомышленников в защите прав человека священника С. Желудкова и физика К.Любарского. Елена Боннэр, «полная атеистка» по ее собственному самоопределению, за двадцать лет, проведенных рядом с Андреем Сахаровым, при редкостной личной близости, не осознавала его религиозное чувство, хотя сама перепечатывала его воспоминания, содержащие лаконичное, но недвусмысленное кредо.

(К паратеистическому взгляду сам я пришел, опираясь на опыт историка-биографа и размышляя над кругом общения Андрея Сахарова в семье, в науке и среди правозащитников, где были и теисты, и атеисты.)

 Всех троих интеллектуалов-марксистов, которых я взял в помощь, отличал глубинный атеизм и философское мышление в отвлеченных понятиях (хоть и не так чётко определенных, как в математике). Это сочетание плюс поверхностное представление о том, «как делается физика», привело их к культу науки (по выражению Колаковского) -- к ОБОЖЕСТВЛЕНИЮ науки, к ВЕРЕ в то, что и мир людей подчиняется тоже неким «научным» законам, подобно миру явлений физических. Эта вера, похоже, помогла Марксу выдвинуть «гениально простой» постулат: Суть мировой истории – борьба классов, которая началась с распада первобытного коммунизма и закончится построением нового коммунизма.

Опираясь на этот постулат, последовательный материалист-атеист может решить неизбежную проблему личной морали: как отличить добро от зла. Не доверяться же слепо тому, чему учили в детстве, или какому-то «Священному» писанию, сочиненному тыщи лет назад?! Тем более, что таких писаний много, да и как древние тексты могут четко отвечать на совершенно конкретные вопросы сегодняшнего дня?!

Согласно Марксу, никакой внеклассовой морали нет, надо лишь выбрать класс, интересам которого человек хочет служить, и тогда добро - то, что способствует этим интересам. Словами Ленина, «Наша нравственность выводится из интересов классовой борьбы». Исторический материализм основан на том, что материальное бытие первично, сознание вторично, т.е. определяется первичным, и всякое вторичное - включая религиозные традиции - служит интересам какого-то класса.

Материалистический подход к обществу напоминал физику, то бишь точное естествознание. Есть измеримые величины: оплата труда в час, продолжительность рабочего дня, прожиточный минимум, процент прибыли, количество денег у капиталистов, количество детей у пролетариев… И есть нечто вроде опытных данных – социально-экономическая статистика. Комбинируй, строй гипотезы, проверяй их на опыте… Всё как в физике, которая - аккурат ко времени зарождения марксизма - наглядно проявила свой практический потенциал, дав человечеству электрический телеграф – чудо, порожденное чисто-научными исследованиями. Такое сходство выглядело соблазнительно правдоподобно: опереться на научный метод и научно-технические успехи, а не на религиозные пережитки-предрассудки.

Век спустя эта правдоподобность соблазнила и юного атеиста Лешека Колаковского. Понадобилось несколько лет, чтобы обнаружился заковыристый момент в научно-коммунистическом учении. Не так трудно было выбрать ту часть общества, интересам которой хотелось служить: трудящиеся, униженные и оскорбленные мировой историей, не имевшие возможности получать образование и работу по душе… Но как определить, что именно надо делать, что именно отвечает интересам трудящихся масс? Сами-то массы, темные и зараженные пережитками-предрассудками, Маркса не читали и даже слов его не поняли бы. Марксизм давал ответ: решение должен принимать авангард рабочего класса – коммунистическая партия. Но в партии тоже много людей, и не все они достаточно начитаны, а те, кто начитаны, имеют разные мнения по конкретным вопросам. Значит, надо довериться авангарду авангарда – ЦК во главе с Политбюро и, наконец, Генсеку. Есть, конечно, съезды, пленумы, демократический централизм… Но есть и не записанный в уставе польской компартии Большой Московский ЦК во главе с гениальным Вождем, корифеем всех наук, начиная с «научного социализма».

Пожив в условиях такой централизованной демократии лет десять, Колаковскому стало тошно. И следующие десять лет, пользуясь пришедшей из Москвы оттепелью, он пытался исправить казенный марксизм, оживить и расширить его. Он даже признал, что теисты иногда формулиро­вали, хоть и неуклюже, важные философские вопросы, но… Теология невозможна без признания неких «абсолютов», что, по Колаковскому «неизлечимо противостоит» философии, подвергающей сомнению все абсолюты. Отсюда противоречие «между жрецами и шутами»:

«Жрец — хранитель абсо­люта, он поддерживает культ признанных и тради­ционных окончательностей и очевидностей. Шут — это тот, кто, вращаясь в высшем обществе, не принадлежит к нему и говорит ему дерзости; это тот, кто подвергает сомнению все, что считается очевидным…».

Это Колаковский написал в 1959 году, в период Хрущевской оттепели, относя, вероятно, к жрецам и блюстителей сталинского марксизма, но, как философ-шут, разумеется, прежде всего имел в виду традиционных теистов. Его глубинный атеизм ясно виден в его разоблачительно-нравоучительных комментариях на библейские сюжеты: “Семнадцать «или»”. Он не мог представить себе, что тексты, записанные за несколько тысячелетий до века электричества, могут быть источником каких-то абсолютов для серьезного самостоятельного мыслителя (так Василиваныч в старом анекдоте не мог представить себе квадратный трехчлен).

Вряд ли, однако, вступая в компартию, 18-летний Лешек видел смысл своей жизни лишь в том, чтобы дерзко-шутливо подвергать сомнению все «абсолюты». У компартии была программа и цель – возрождение страны из пепла войны и построение светлого будущего под знаменем марксизма. Юный коммунист, вероятно, считал, что марксизм дает не только знамя, но и все необходимые инструменты для достижения этой светлой цели. Спустя несколько лет он уже не видел просвета во мраке, где оказались соцстраны с их местным начальством под абсолютным руководством Сталина. И ушел в роль шута-философа, воздав хвалу непоследовательности в статье 1958 года.

Поэтому, думаю, он не согласился бы с читателем Сахаровым, который хотел «непоследовательность», как открытость ума в поиске истины, соединить с некими абсолютными ценностями. Известно много разных ценностей, сказал бы философ-шут, выбирает человек всегда субъективно, а, значит, неубедительно для кого-то другого, и уж точно для другого жреца.

Коммунист-расстрига не тосковал вслух по марксистскому миражу своей юности, однако тоска просвечивает в тех красках, которыми он рисовал Маркса и марксистов. Никаких других «научных» теорий общественного развития у человечества не появилось. И не было сил признать вывод Ленина, что последовательное философское развитие марксизма неизбежно ведет к воинствующему материализму-атеизму.

Когда Московская оттепель закончилась, централизованный марксизм стал последовательно пресекать все попытки вернуться к истокам, как и попытки обновления. И Колаковский ушел сначала во внутреннюю эмиграцию, затем во внешнюю. Побитый воинствующим марксизмом, он эмигрировал также из системного философского мышления. Взял за образец Сократа – первого философа, который поставил в центр внимания не природу, не мир в целом, а человека и обнаружил, что очевидные, казалось бы, понятия, которыми люди пользуются, при внимательном рассмотрении теряют свою определенность и даже смысл. Его беседы ставили в тупик прохожих, а ученикам помогали изощрять мышление, вырабатывая язык философии. Сократ выглядел вредным шутом для обывателей, и мудрым шутом - для учеников. Знаменитый ученик Сократа, Платон, и знаменитый ученик Платона, Аристотель, развивали вполне серьезные (и очень разные) философские системы, но столь нешуточная роль Колаковскому была не по душе.

  

Как смотрят на мир «великие преобразователи естествознания»?

Сказав, что “философия жрецов и философия шутов — две общепринятые формы умственной культуры”, Колаковский пропустил еще одну форму умственной культуры, суть которой, «главная фишка», как нынче выражаются, - поиск истины. Жрецы изрекают традиционно признанные истины, шуты дерзко ставят их под сомнение, а физики ищут истины и нередко находят. Находят истины не обо всем на свете, а лишь об устройстве природы, но зато истины проверяемые и применяемые в создании новой техники, тем самым меняющие жизнь человека и общества. Возможно, Колаковский причислял физиков к шутам, будучи наслышан об их «стихийном материализме», критически-скептическом настрое и опоре на объективные факты.

Ценностную поправку физика Сахарова к «похвальной непоследовательности» философ Колаковский, вероятно, приписал бы непоследовательности самого физика и, думаю, очень удивился бы его словам из выступления перед французскими физиками в 1989 году:

“Эйнштейн, и это не случайно, стал как бы воплощением духа и новой физики, и нового отношения физики к обществу. У Эйнштейна в его высказываниях, в его письмах очень часто встречается такая параллель: Бог – природа. Это отражение его мышления и мышления очень многих людей науки. В период Возрождения, в 18-м, в 19-м веках казалось, что религиозное мышление и научное мышление противопоставляются друг другу, как бы взаимно друг друга исключают. Это противопоставление было исторически оправданным, оно отражало определенный период развития общества. Но я думаю, что оно все-таки имеет какое-то глубокое синтетическое разрешение на следующем этапе развития человеческого сознания. Мое глубокое ощущение (даже не убеждение – слово “убеждение” тут, наверно, неправильно) – существование в природе какого-то внутреннего смысла, в природе в целом. Я говорю тут о вещах интимных, глубоких, но когда речь идет о подведении итогов и о том, что ты хочешь передать людям, то говорить об этом тоже необходимо. И это ощущение, может быть, больше всего питается той картиной мира, которая открылась перед людьми в 20-м веке”.

Узнав эти слова, Колаковский, вероятно, подумал бы о возрасте и необычной судьбе отца советской водородной бомбы и лауреата Нобелевской премии мира. Ведь большинство физиков - атеисты. Согласно опросу 1996 года, в США 22% физиков всех рангов – верующие, а в Академии наук – 7.5%. Отсюда можно предположить, что среди самых великих физиков верующих не найти. Но это не так. Совсем не так.

Воспользуемся выражением, которое нечаянно ввел т. Ленин, отнеся Эйнштейна «к целому ряду, если не к большинству великих преобразователей естествознания, начиная с конца XIX века». Кого из физиков считать великим, а кого лишь выдающимся, историки науки и сами физики могут иметь разные мнения. Но если говорить о «великих преобразователях естествознания», то здесь, думаю, единогласие обеспечено. На столь высокий титул могут претендовать лишь считанные фигуры, которым удавалось радикально расширить область, доступную для надежного-точного естествознания, сказав совершенно новое слово науки – изобретя новое фундаментальное понятие. Каждое такое понятие сначала выглядело странным и даже абсурдным, будучи, по выражению Эйнштейна, “свободным изобретением человеческого духа, не выводимым логически из эмпирических данных”. Изобретала таинственным образом интуиция, взлетающая с земной почвы наблюдений и опытов. А теория, основанная на новых фундаментальных понятиях, не только точно описывала наблюдаемые опыты, но и предсказывала совершенно новые и давала возможность ставить совершенно новые вопросы, воистину преобразуя естествознание.

 Простим т. Ленину фразу о «ЦЕЛОМ РЯДЕ великих преобразователей естествознания, начиная с конца XIX века», - ему было не до физики после своего эпохального труда о физико-философских «эмпириоматериях» (1909), где он, впрочем, даже не упомянул всего двух тогда действующих великих физиков-преобразователей – Макса Планка и Эйнштейна. К 1922-му, когда он воззвал к воинствующему материализму, появился третий – Нильс Бор. А за всю предыдущую историю современной физики великих преобразователей было всего шесть. Кроме названных, это Максвелл, Ньютон и Галилей. К ним можно смело добавить Кеплера и Коперника с их “абсурдно-новыми” идеями в астрономии, поскольку Коперник мощно озадачил Галилея, а Кеплер поддержал его. Не зря первый триумф современной науки Ньютон обеспечил в астрофизике.

Итого 8 (восемь) великих преобразователей естествознания, которые, естественно, привлекали особое внимание историков-биографов (чего не скажешь о просто великих физиках, число которых имеет порядок сотни). Как смотрели на мир великие преобразователи? Смотрели они, конечно, по-разному, но была у них одна общность: все были глубоко верующими, 100%. Разумеется, были они свободно верующими, так же смело мыслящими в религии, как и в науке. И к церковным авторитетам относились столь же самостоятельно и критично, как и к научным. Но их религиозное чувство не вызывает сомнений у историков-биографов, даже у тех, кто пишет об этом стесняясь, вскользь, как о странности гения.

«Разве похожа эта великолепная восьмерка на угнетенные нищие массы, утоляющие свои страдания религиозным опиумом, духовной сивухой?», - спросил бы я троих выдающихся атеистов, взятых в экскурсоводы по миру марксизма-ленинизма-сталинизма. Думаю, что первым делом они усомнились бы в самом факте. Чтобы не грузить их (точнее, их нынешних единомышленников) библиографией, дам краткую подборку красноречивых высказываний.

Начну с самого знаменитого – Эйнштейна, сказавшего, что “моральные взгляды, чувство прекрасного и РЕЛИГИОЗНЫЕ ИНСТИНКТЫ помогают мыслительной способности прийти к ее наивысшим достижениям”, и более развернуто:

“Науку могут творить только те, кто охвачен стремлением к истине и к пониманию. Но само по себе ЗНАНИЕ О ТОМ, ЧТО СУЩЕСТВУЕТ, не указывает, ЧТО ДОЛЖНО БЫТЬ ЦЕЛЬЮ НАШИХ УСТРЕМЛЕНИЙ. В здоровом обществе все устремления определяются мощными традициями, которые возникают не в результате доказательств, а силой ОТКРОВЕНИЯ, посредством мощных личностей. Укоренение этих традиций в эмоциональной жизни человека – важнейшая функция религии. Высшие принципы для наших устремлений дает ЕВРЕЙСКО-ХРИСТИАНСКАЯ [т.е. Библейская] РЕЛИГИОЗНАЯ ТРАДИЦИЯ”. 

Эйнштейн говорил с иронией и о “профессиональных атеистах” и о профессионалах-теистах, а истоки своего религиозного чувства видел “во многих псалмах Давида и в некоторых книгах библейских пророков”. При этом, “как человек, принимающий причинность очень серьезно”, он отвергал идею личностного Бога, “занимающегося поступками и судьбами людей”. Великий физик как будто забыл, что сам приобщился к библейской традиции в самой обычной ее форме: еще в детстве, в совершенно нерелигиозной семье, под влиянием частного учителя, он, по его словам, “пришел к глубокой религиозности”, за которой в 12 лет последовало “прямо-таки фанатическое свободомыслие”. И, стало быть, опыт глубокой религиозности не помешал его свободомыслию (а, может, и помог).

Понятие причинности было в центре дискуссий Эйнштейна и Бора о будущем квантовой теории. Хотя именно Эйнштейн первым использовал вероятность как фундаментальное понятие в физике (излучения), свою “серьезно-причинную” философскую позицию он выразил шутливо как неверие в то, что “Бог играет в кости”. На это Бор ответил серьезно, “указав, что еще древние мыслители призывали к большой осторожности в описании Провидения на обыденном языке”. А позже дополнил этот ответ:

“Религия использует язык совсем не так, как наука. По языку религия гораздо ближе к поэзии, чем к науке. Мы склонны думать, что наука имеет дело с объективными фактами, а поэзия – с субъективными чувствами. И думаем, что религия должна применять те же критерии истины, что и наука. Однако тот факт, что религии на протяжении веков говорили образами, притчами и парадоксами, означает просто, что нет иных способов охватить ту реальность, которую они подразумевают. Но это не значит, что реальность эта не подлинная”. 

Следуя Эйнштейну и Бору, можно сказать, что научное познание – результат взаимодействия вполне определенной субъективной реальности - настроя - исследователя с объективной реальностью Природы. Религиозная общность великих физиков-преобразователей намекает на ее важную роль в их настрое. Но прежде чем разгадывать этот намек, продолжим знакомство с их мировосприятиями.

Джеймс Максвелл в начале своего научного пути, в середине просвещенного 19-го века, писал другу: “Христианство – то есть религия Библии – это единственная форма веры, открывающая все для исследования”. А в его бумагах после смерти нашли молитву: “Боже Всемогущий, создавший человека по образу Твоему и сделавший его душой живой, чтобы мог он стремиться к Тебе и властвовать над Твоими творениями, научи нас исследовать дела рук Твоих, чтобы мы могли осваивать землю нам на пользу и укреплять наш разум на службу Тебе…”

Лишь один раз Максвелл проявил свое религиозное мировосприятие публично – в конце научно-популярной лекции 1874 года о молекулярной физике (основоположником которой он был):

«С тех пор, как молекулы были сотворены, они сохраняют свое совершенство в числе, мере и весе. Неизменность их характеристик говорит нам, что стремления к точности в измерениях, к правдивости в суждениях и к справедливости в действиях мы относим к благороднейшим качествам потому, что они – существенные составляющие образа Того, Кто вначале сотворил не только небо и землю, но и материалы, из которых они состоят».

Начало фразы – неявная цитата из Ньютона, который, в свою очередь, вольно процитировал библейскую Книгу Премудрости Соломона: “Ты, Господь, все расположил мерою, числом и весом”. Ньютон в своей студенческой записной книжке слегка перефразировал: “Бог все сотворил числом, весом и мерою”.

Сам Ньютон посвятил библейскому богословию не меньше времени, чем физике, но текстов своих не публиковал, поскольку они были еретическими для всех тогдашних церквей. Он, например, отверг догмат Троицы, опираясь на изучение Библии и сочинений Отцов Церкви. Лишь в конце 20-го века стало возможным систематическое изучение его религиозных писаний.

Изобретатель современной физики Галилей в двух теологических письмах (1613-15) изложил свое мировосприятие, суть которого такова:

 И Библия, и Природа исходят от Бога. Библия продиктована Им и убеждает в истинах, необходимых для спасения, на языке, доступном даже людям необразованным. Природа же, никогда не нарушая законов, установленных для нее Богом, вовсе не заботится о том, доступны ли человеческому восприятию ее скрытые причины. Чтобы мы сами могли их познавать, Бог наделил нас органами чувств, разумом и языком.

Тогдашний Папа Римский – Урбан VIII, человек образованный и когда-то в стихах воспевший астрономические открытия Галилея, тем не менее отвергал его стремление раскрыть подлинное устройство Вселенной, созданной Всевышним. Такая претензия, по мнению Папы, принижала возможности Бога и богохульно завышала способность человека понять замыслы Божьи. Это было личной причиной для Урбана VIII, чтобы начать пресловутое судебное расследование. Три с половиной века спустя в Ватикане учредили комиссию, чтобы изучить это расследование. Подводя итоги 10-летнего изучения, Иоанн Павел II заявил, что в подходе к Библии прав был Галилей, а не противостоящие ему теологи. Учитывая, что Иоанна Павла II причислили к лику святых, можно сказать, что Галилей был в свое время святее Папы Римского (Урбана VIII).

Кеплер выразил свое религиозное чувство словами: «Поскольку мы, астрономы, служим Всевышнему, изучая Книгу Природы, нам следует думать не о славе наших умов, а прежде всего о славе Божьей».

И, наконец, Коперник, начал размышлять о гелиоцентризме, «досадуя, что философы плохо поняли движения мирового механизма, созданного ради нас совершеннейшим Творцом».

Мировосприятие ВСЕХ великих преобразователей естествознания подсказывает ответ на главную историческую загадку современной науки: почему она с 16 века столь евроцентрична, хотя до того европейцы осваивали научно-технические достижения трех великих цивилизаций Востока – Китайской, Индийской и Исламской. После изобретения и стремительного развития книгопечати читающие европейцы приобрели общий текст – Библию с ее взглядом на человека, на его божественную свободу и миссию властвовать над сотворенной ради него природой, для чего ее необходимо изучать. Читающему человеку, одаренному способностями исследователя и склонному к религиозному мировосприятию, это было мощным духовным «допингом». Такое понимание ярко выразил еще в конце 15 века Пико дела Мирандола в его «Речи о достоинстве человека», опубликованной за год до того, как Коперник приехал в Италию для продолжения образования.

Мировосприятие «великих преобразователей естествознания» можно назвать Библейским теизмом или Библейским гуманизмом. Но, обсуждая марксистско-ленинский «научный коммунизм» и воинствующий материализм-атеизм, я предложил бы название «Миролюбивый идеализм». При этом, пользуясь уникальной особенностью русского языка, имею в виду сразу оба смысла слова «мир». Согласно Библейскому идеализму, Творец любит не только человека, как венец своего творения, но и сам мир, который Он создал ради человека, сказав: «Очень хорошо!». Поэтому и человеку, согласно Библии, подобает любить мир в обоих смыслах этого слова.

Подкреплю сказанное мировосприятием нашего соотечественника и почти современника Андрея Сахарова. Его научные достижения уступают самым великим, но он «был сделан из материала, из которого делаются великие физики». Так сказал о нем его коллега и Нобелевский лауреат Виталий Гинзбург, который вовсе не был восторженным почитателем Сахарова, не считал себя великим физиком и не считал великими физиками своих учителей (и Нобелевских лауреатов) – Игоря Тамма и Льва Ландау. У Сахарова была уважительная причина не стать великим физиком – двадцать лет, самых плодотворных для физика-теоретика, он был занят ядерным оружием. Лишь в последние годы этого 20-летия он вернулся к фундаментальной теоретической физике и сделал несколько замечательных работ.

В своих «Воспоминаниях» Сахаров рассказал, что был приобщен к православию мамой и бабушкой, но (подобно Эйнштейну) “лет в 13”осознал тесноту его детской картины мира, “перестал молиться и в церкви бывал очень редко, уже как неверующий”. Сразу после этих слов он лаконично изложил свое зрелое кредо:

“Я не верю ни в какие догматы, мне не нравятся официальные Церкви (особенно те, которые сильно сращены с государством или отличаются, главным образом, обрядовостью или фанатизмом и нетерпимостью). В то же время я не могу представить себе Вселенную и человеческую жизнь без какого-то осмысляющего их начала, без источника духовной “теплоты”, лежащего вне материи и ее законов. Вероятно, такое чувство можно назвать религиозным”.

Духовную теплоту проще всего назвать любовью, а ее источник «вне материи и ее законов» - это … сами понимаете, Кто.

 

Физикализм марксистов супротив идеализма физиков, а также непоследовательных атеистов

Итак, с одной стороны у нас профессиональные марксисты, видящие в физике обоснование своего материализма-атеизма и пример для подражания. Колаковский назвал это «культом науки», и поклонники его, стало быть, - наукопоклонники.

С другой стороны - великие физики-преобразователи, для которых наука – не предмет культа, а дело жизни и труд исследователя. Материализм и идеализм для них слишком грубые абстрактные понятия. Физики исследуют мир с помощью идеально придуманных материальных приборов и фундаментальных понятий, которые, по выражению Эйнштейна, свободно изобретаются «человеческим духом». Наблюдаемые материальные явления и идеально-теоретические построения находятся в живой неразрывной связи.

При этом вера в Библейского Бога некоторым из физиков вовсе не мешает, а, может, и помогает. Эти некоторые знают среди своих коллег атеистов, к которым относятся миролюбиво, поскольку их миролюбивый идеализм основан на свободе человека, прежде всего на духовной свободе.

Среди ближайших друзей, коллег и почитателей Ньютона атеистом был астроном Хэли (Галлей). А теист Максвелл отклонил приглашение вступить в общество по защите “великих истин Библии против того, что ложно называют возражениями науки”, видя в благом намерении ограничение свободы: «Я думаю, что результаты, к которым приходит каждый человек в своих попытках гармонизировать свою науку со своим Христианством, имеют значение лишь для самого этого человека и не должны получать от общества оценочный штамп».

Эйнштейн, описывая свое религиозное чувство, грустно заметил: «Тому, кто чужд этому чувству, очень трудно объяснить, в чем оно состоит…».

Атеистами были большинство коллег и близких Сахарова (начиная с его отца и обеих жен). Он знал, что “люди находят моральные и душевные силы и в религии, а также и не будучи верующими” и считал “религиозную веру чисто внутренним, интимным и свободным делом каждого, так же как и атеизм”. В свое – советское – время защищая права верующих, он предвидел: “Если бы я жил в клерикальном государстве, я, наверное, выступал бы в защиту атеизма и преследуемых иноверцев и еретиков”.

Для последовательного атеиста подобный миролюбивый идеализм выглядит поповщиной-беспринципщиной. Колаковский, вероятно, сказал бы просто о непоследовательности, к которой сам пришел с противоположной стороны, спасаясь от последовательного марксизма и его государственных «извращений».

Спасательные операции такого рода – большая редкость, а просто непоследовательных атеистов гораздо больше чем последовательных. Непоследовательный атеист, физик акад. Евгений Фейнберг пришел к убеждению, что возникновение жизни – чудо, т.е. невероятное событие, из чего он выводил заповедь «Возлюби ближнего». А его друг, физик Гинзбург открыто признавал, что не понимает, как из электронов-протонов может возникнуть жизнь, сознание, совесть и прочие жизненно важные «явления», признавался, что завидует верующим: «Я был бы очень рад, если бы я верил, но не могу же я считать, что дважды два — пять. Поверить в бога для меня — это то же самое».

Священник С. А. Желудков (1909-84) видел чудо в том, что бывают «люди, далёкие от исповедания Христианства веры, далёкие от всякой религии, по своим настроениям, оценкам, стремлениям, действиям, [которые] оказываются явно ближе ко Христу, чем мы, присяжные, крещёные христиане веры. … Мой друг [физик] называет себя атеистом, на деле же он поклоняется тому же самому, общему для всех, единственному Идеалу человечности, который мы, христиане веры, увидели во Христе. Но у нас, в Христианстве веры — наследственный и личный религиозный опыт, у нас молитва, таинства, чудеса, у нас надежды, от которых дух захватывает. А у него ничего этого нет, он поклоняется и служит, служит Богу совершенно, так сказать, бескорыстно, не ожидая себе никакой награды, никакой Вечности, из одного, можно сказать, воистину чистого, свободного уважения. Это возвышает его в моих глазах чрезвычайно. Что это?.. Надо прямо так и признать: что это чудо, это какая-то таинственная глубинная, мощная связь человека с Высшей, Вечной Человечностью нашего Господа. Это очень таинственно».

Таинственный библейский атеизм бывает не только у физиков, изучающих материальный мир, но у тех, кто профессионально живет в мире нематериальном – в музыке, в литературе.

Дмитрий Шостакович, любуясь силой духа пианистки Марии Юдиной, иронизировал над ее набожностью и евангельским пафосом, но объяснял, чтосвою Седьмую симфонию «начал писать, потрясшись псалмами Давида. Конечно, дело не только в псалмах Давида. Но они дали эмоциональный толчок, так сказать. Там, у Давида, есть замечательные слова: Бог, дескать, взыскивает за кровь, не забывает воплей угнетенных… Я, когда про псалмы Давида вспоминаю, начинаю волноваться».

Лидия Чуковская совершенно не понимала веру очень близких ей людей, но - после исключения ее из Союза советских писателей и запрета на публикации - так объясняла себе, почему продолжает работать над своими рукописями: «Ведь не с самозванцев же[, исключавших ее,] спросится на Страшном Суде, а с меня”.

Тайну библейского атеизма несет культурная традиция, в которой формировались и жили все эти непоследовательные атеисты. Культурная традиция эта, основанная на Библейском мировосприятии, растворилась в творчестве Баха и Мусоргского, Пушкина и Толстого, Галилея и Эйнштейна и передавалась по законам культурной наследственности из «воздуха» семейного окружения, прочитанных книг, услышанной музыки, увиденных картин …

То, что марксисту-атеисту кажется непоследовательным, в миролюбивом идеализме – проявление открытого ума и смиренного чувства в признании чудесной таинственности мира. Физиков-преобразователей отличало парадоксальное, на первый взгляд, сочетание смелой изобретательности и личного смирения. Галилей считал, что “лишь открыл путь и способы исследования, которыми воспользуются умы, более проницательные”, чем у него, и проникнут в более удаленные области природных явлений. Ньютон казался себе “ребенком, который нашел пару камешков поглаже и ракушек покрасивее на берегу моря нераскрытых истин”. Эйнштейн описывал свое «религиозное чувство» как «смиренное изумление порядком, который открывается нашему слабому разуму в доступной части реальности». А своему другу-атеисту (и не физику) объяснял, почему познаваемость мира считает чудом, которое лишь усиливается по мере расширения знаний:

«Тут слабое место позитивистов и профессиональных атеистов, гордых тем, что они не только избавили этот мир от богов, но и «разоблачили его чудеса». Как ни странно, мы должны признать упомянутое «чудо», никакого иного законного выхода у нас нет. Я вынужден это добавить, чтобы ты не думал, будто я, ослабленный возрастом, стал добычей попов».

Для профессиональных атеистов-марксистов не было, «кроме мордобитиев, никаких чудес». Они считали, что знают о человеке и о законах истории вполне достаточно, чтобы планомерно и чисто-конкретно строить справедливо-счастливое общество. Если бы они спросили совета у физиков, им бы сказали, что великий преобразователь историософии т. Маркс свою теорию смастерил, наблюдая лишь малую часть огромной системы – мировой истории. А «элемент» этой системы – человек - несравненно сложнее любого объекта физики. И теоретические построения Маркса, мягко выражаясь, – всего лишь словесные манипуляции. Уже сам Маркс, выходя за пределы знакомой ему части Европы, натыкался на «азиатские» проблемы, когда придуманные им понятия отказывались служить. Так появился «Азиатский способ производства», а в сочинении, посвященном России, экономические понятия не появились вовсе - ни борьбы классов, ни экономических интересов.

Марксопоклонники, однако, как и всякие идолопоклонники, не заморачиваясь проблемами теории, несли жертвы на алтарь мировой революции под магические лозунги и пытались сказку сделать былью. А если не получалось, значит, думали, жертв маловато. И в результате - быль страшнее страшной сказки.

Только поэтому, только из-за несчетных жертв «в борьбе роковой», история марксизма заслуживает внимания, а не из-за научной несостоятельности его постулатов и принципиальной «не-научности» мировой истории. Сейчас мираж «научного марксизма-коммунизма» манит лишь тех, кто не заметил, что в ходе двух мировых войн пролетарии разных стран вместо того, чтобы объединяться, забыв о классовой борьбе и классовой солидарности, убивали друг недруга, а затем эти «могильщики капитализма» вместе со своими цепями незаметно растворились в потоке мировой истории. «Капитализм» же, или общество экономической и политической свободы меняло себя, преображаясь вместе с развитием науки и технологий. И вместо череды закономерно сменяющих друг друга во времени «общественно-экономических формаций», на авансцене истории расположились очень разные цивилизации.

Так почему же знамя марксизма торжественно развернулось лишь в России, а в других странах лишь при «братской» советской помощи?

 

Азиатский способ производства и душегубства

Разные люди поднимали знамя марксизма, цеплялись за него и несли, глядели на него с надеждой издалека, под сенью этого знамени (или прячась от его кровавой тени) старались жить своей земной – немарксистской - жизнью. Благими намерениями пламенных марксистов, верующих в Мировую Революцию, мостилась дорога в мрачное будущее, и сами они, уверен, пришли бы в ужас, узнав, что натворят под их знаменем за следующие три четверти века. Виртуальные страдания марксистов, однако, волнуют меня гораздо меньше, чем реальные страдания миллионов, попавших под Красное колесо коммунизма в ходе коллективизации-индустриализации-депортации и обострения классовой борьбы. Так почему же это колесо закрутилось-покатилось именно в России?

Открыв статью Алексея Бурова «Марксова Система и её Мифос» на новом сайте, я первым делом прочитал «Слово Главного Редактора» сайта Андрея Борисовича Зубова, поскольку давно восхищаюсь его моральной позицией, любуюсь его верой и слушаю его лекции с огромным интересом. Его вводное слово – гимн свободе, и с лейтмотивом я совершенно согласен. Но споткнулся об одно простое предложение: «Россия – христианская страна». Да, все высшие творения русской культуры, вошедшие в золотой фонд культуры мировой, рождены людьми, пропитанными библейским мировосприятием. Этого не скажешь, однако, о стране в целом, о ее «народных массах», что, в частности, следует из лекций самого А.Б.Зубова.

А как же можно назвать состояние России? В 1891 году первый подлинно оригинальный русский философ Вл.С.Соловьев сказал: «полуязыческая и полухристианская». Так он назвал, впрочем, не только Россию, но весь «строй понятий и жизни, который сложился и господствовал в средние века как на романо-германском Западе, так и на византийском Востоке». Начало этого средневековья он видел в эпохе, когда римские императоры подмяли христианство под себя, взяли себе на вооружение, после чего «к христианству привалили языческие массы не по убеждению, а по рабскому подражанию или корыстному расчету. Явился небывалый прежде тип христиан притворных, лицемеров». И подчеркнул, что «христианство и средневековое миросозерцание не только не одно и то же, но что между ними есть прямая противоположность».

Полуязычнику-псевдохристианину нетрудно добавить к своим языческим богам-идолам еще одного по имени «Иисус Христос» и обращаться с ним так же, как со старыми-привычными, о которых узнал из «бабушкиных сказок». Добавляли и других персон, чтимых церковной традицией. В России – прежде всего Николая Чудотворца, вероятно, как раз за чудотворство. Но сознанию непросвещенного полуязычника гораздо понятнее леший, который хозяйничает в лесу, водяной - в воде, домовой - в доме и прочие персонажи бабушкиных сказок. Народно-языческий взгляд на Христа уже в 20 веке ярко выразил поэт Николай Клюев (1884-1937). И выражение «русский бог», живущее в русской словесности, говорит о том же языческом наследии.

В разных странах «полуязыческое» средневековье заканчивалось в разное время.

За двадцать лет до слов Соловьева, очень положительный герой Н.С.Лескова, священник о. Савелий осознал, что «христианство еще на Руси не проповедано», и его коллега о. Николай согласился: «сие бесспорно, что мы во Христа крестимся, но еще во Христа не облекаемся».

Это мнение глубоко верующих и свободно мыслящих русских людей подтверждается разнообразными историческими фактами, начиная с того, что русский перевод Библии появился на три века позже переводов на живые европейские языки. Можно думать, что примерно на столько же отставало от европейцев основное население России - крестьянское и лишь формально христианское. У отставания были серьезные причины в истории с географией, но в 1917 году козырным для марксистов стало именно господствующее мировосприятие народных масс России - языческое-идолопоклонное-патерналисткое, не ведающее, что человек – венец Творения, наделенный Создателем неотъемлемым правом на свободу. Язычник-патерналист вполне может хотеть заменить плохого-слабого царя на сильного-хорошего, даже если нового царя зовут Вождем или Генсеком.

Кроваво-бессмысленная мировая война толкала Германскую и Австро-Венгерскую империи к революции гораздо сильнее, чем Российскую. Пролетариев и марксистов на душу населения там было больше, чем в России, но лишь в России марксисты сумели облапошить (и еще более «оязычить») темные народные массы «полуязычников», используя для этого массированное политпросвещение, подкрепленное животным страхом. Обучая грамоте, марксисты-атеисты сразу же своими проповедями-брошюрами пудрили языческие мозги «научно-коммунистическими» идеями, искореняли предрассудки библейского происхождения, заменяли их классовой ненавистью и рабоче-крестьянской гордостью. Делали все это под портретами явно ученых основоположников. И десять лет спустя Россия легла у ног нового Царя, Иосифа Грозного.

Такой успех нечаянно предвидел сам Маркс. По свидетельству П.В.Анненкова, который познакомился с ним за два года до публикации «Манифеста Коммунистической партии», у Маркса уже тогда было вполне определенное мнение о России. Наставляя самодельного коммунистического проповедника Вейтлинга на путь истинный, разгневанный Маркс влепил, что лишь в России тот мог бы найти себе место: «Там действительно только и могут удачно составляться и работать союзы между нелепыми пророками и нелепыми последователями». Спустя десять лет, Маркс высказался уже публично: «Московия была воспитана и выросла в ужасной и гнусной школе монгольского рабства. Она усилилась только благодаря тому, что стала виртуозной в искусстве рабства. Даже после своего освобождения Московия продолжала играть свою традиционную роль раба, ставшего господином. Впоследствии Петр Великий сочетал политическое искусство монгольского раба с гордыми стремлениями монгольского властелина, которому Чингисхан завещал осуществить свой план завоевания мира».

Даже если основоположник научного коммунизма по ошибке назвал Петра I вместо Ивана IV, дело не в правителе, а в народе, который, говорят, заслуживает свое правительство, если терпит его правление. И дело не в русофобии немца, никогда не жившего в России.

Всем известные слова Лермонтова «Страна рабов, страна господ» - не просто эмоция поэта, а мысль, которая мучила свободных людей России. Пушкин в плане статьи о цивилизации два пункта посвятил рабству, и разумеется не только о рабстве древних времен думал тот, кто написал горькое:  "К чему стадам дары свободы? Их должно резать или стричь. Наследство их из рода в роды Ярмо с гремушками да бич".

Четверть века спустя, А.К.Толстой в предисловии к роману «Князь Серебряный. Повесть времён Иоанна Грозного» признался, что “при чтении [исторических] источников книга не раз выпадала у него из рук и он бросал перо в негодовании, не столько от мысли, что мог существовать Иоанн IV, сколько от той, что могло существовать такое общество, которое смотрело на него без негодования”.

Людей, для которых свобода была так важна и понятна, как для А.К. Толстого, Лескова и Вл.Соловьева в России было не больше, чем доля процента. Эта доля увеличивалась благодаря «Великим реформам» Александра II, но к 1917 году большинство населения оставалось неграмотным, непросвещенным, «полуязыческим». И, соответственно, доверчивым к сказкам, которые обещались стать материальной былью. Языческое мировосприятие можно назвать детской стадией культуры, когда детский материализм совмещается с верой в магические чудеса, а главной формой власти признается патернализм – “отцовский тип власти”.

Библейское мировосприятие пришло в языческий мир как религия городская и книжная. В городе жизнь многообразнее, чем в сельской глуши, где преобладают родственные связи и устойчивый уклад жизни. В городе взаимодействуют разные сословия и культурные традиции, шире кругозор, больше возможностей для возникновения и распространения новых идей и форм культурной жизни. Ранние христиане именовали язычников словом “paganus”, что означало “сельские жители”. Слово “поганый” в смысле “языческий” вошло и в древнерусский язык и лишь позднее сменилось словом церковно-славянского происхождения “языческий”, т.е. (просто)народный, от слова “язык”, т.е. “народ”. Кстати говоря, от слова «bourg» (город) произошло слово «буржуазия»; и можно было бы Христианство назвать религией “буржуазной”, если бы марксизм не нагрузил этот эпитет своим смыслом.

Лучше, однако, выгрузить из сознания постулаты марксизма и сдать их в архив истории. Не только потому, что предсказания марксизма не сбылись, но и потому, что марксистам не удалось объяснить удивительнейшее событие обозримого прошлого – возникновение Нового времени, когда начался отрыв Евро-цивилизации от всех других. Пять веков назад Евро-цивилизация почему-то резко рванула в своем развитии, породив современную науку и технику, хотя до того заметно уступала цивилизациям Азии.

Понять немарксистскую причину этого загадочного явления помогает начальное событие Новейшего времени. Так советская историография (и только она) именовала период в истории человечества с 1917 года, когда марксисты захватили власть в России и установили Азиатский способ производства и душегубства, творчески применяя и развивая методы рабовладения. Одним из главных методов стал политпросвет-агитпроп, успешность которого объяснима сходством языческого и марксистого пониманий морали. В обоих случаях есть «наши», интересы которых выражает племенная/классовая мораль. Что хорошо для «нашего племени/класса», то хорошо для каждого из «нас». А если кто-то из вроде бы «наших» симпатизирует кому-то из другого племени/класса, тот уже не наш, а предатель, с которым разговор короткий. Осталось только напомнить, что интересы племени/класса лучше всех знает и понимает Вождь.

Вождь коммунистического племени/класса расправился по очереди со всеми товарищами по ленинской гвардии, в которых подозревал конкурентов. А ликвидацию безграмотности соединил с ликвидацией шибко грамотных, не успевших покинуть родину, чтобы недоликвидированные боялись молча. В результате, христианские «пережитки» гибли вместе со своими носителями, чудом уцелевшие уходили в глубокое подполье, и все более укреплялось языческое мировосприятие. Марксистская мифология делала это еще лучше, чем православно-самодержавная. Язычество лишь сменило одежду с православной на марксистскую. К западу от России подобное переодевание не удалось, потому что там языческий компонент был существенно меньше, - сказались три века библейского просвещения.

Самый первый век библейского просвещения, начатый изобретением книгопечатания и резко возросшей социальной ролью текста Библии в 16 веке, подготовил рождение современной науки в 17 веке. Речь идет о «Библейском» ответе на знаменитый «Вопрос Нидэма», который не раз уже обсуждался на Снобе.

Этот ответ, как и «языческий» ответ на вопрос, почему марксистам удалось захватить власть в России, означают, что в обоих случаях, вопреки марксизму, сознание определило бытие. Согласно изложенному, личный атеизм марксистов, найдя себе моральное обоснование в мираже «научного коммунизма», оседлал языческое большинство в России и погнал его к пропасти, в которую упали и сами многие марксисты. Но их личные трагедии – лишь очень малая часть трагедии народной.

 

Что «оправдывает само существование человека на земле»?

Современная наука при своем рождении в 17 веке была делом очень малого числа людей. В 20-м веке раскрылся ее огромный практический потенциал, одновременно пугая и обнадеживая. А к концу века рассыпался «научный коммунизм», предсказавший весь дальнейший ход истории. При этом не появилось замены на что-нибудь вроде «научного капитализма» или «научного либерализма». Разве это не подрыв престижа науки?

Величие современной науки проявляется не только в могуществе инструментов, которые она дает человеку, но и в том, что сама наука обнаружила пределы своего могущества. Невозможно сделать вечный двигатель. Невозможно ускорить никакой реальный объект до скорости больше скорости света. Невозможно измерить и положение и скорость частицы с произвольно высокой точностью.

К надежно обоснованным научным невозможностям следует добавить невозможность научной теории исторического развития общества. В области «человековедения» какие-то явления можно, конечно, изучать, применяя экспериментально-математические методы, но невозможно предсказать ход развития общества на основе неких фундаментальных законов. Крах «научного коммунизма» - не самый сильный довод. Есть и доводы, связанные с тем, что «элементарные» объекты, составляющие общество, – это субъекты, делающие выбор. Проще, однако, опереться на мнения экспертов, чье понимание возможностей науки и внимание к проблемам человечества не нуждаются в доказательствах.

Эйнштейн, с юности симпатизируя гуманитарному социализму, не видел никакой научности в марксистском подходе. Не видел никакой научности марксизма и Бор, который не раз бывал в СССР и близко знал советских коллег. Оба великих физика видели определяющую роль религиозной традиции в жизни общества, а мораль считали невыводимой из науки.

Сахаров свое главное научно-гуманитарное открытие сформулировал в Нобелевской лекции 1975 года: «Мир, прогресс, права человека - эти три цели неразрывно связаны, нельзя достигнуть какой-либо одной из них, пренебрегая другими». Завершил лекцию он надеждой, что осознание этой тройственной взаимосвязи поможет «осуществить требования Разума и создать жизнь, достойную нас самих и смутно угадываемой нами Цели». “Смутно угадываемой”, а не “научно предсказанной”.

13 лет спустя, отвечая на вопрос журналиста, верит ли он в судьбу, Сахаров сказал: «Я почти ни во что не верю — кроме какого-то общего ощущения внутреннего смысла хода событий. И хода событий не только в жизни человечества, но и вообще во вселенском мире. В судьбу как рок я не верю. Я считаю, что будущее непредсказуемо и не определено, оно творится всеми нами — шаг за шагом в нашем бесконечно сложном взаимодействии». Журналист попросил уточнить, полагает ли Сахаров, что всё ‘в руце человечьей’, а не ‘в руце божьей’? Физик ответил: «Тут взаимодействие той и другой сил, но свобода выбора остается за человеком».

О науке он пока не сказал ни слова. Но, разумеется, прекрасно понимал, что в 20-м веке наука стала, можно сказать, главным инструментом мировой истории. Даже сверхмощное высоконаучное оружие сыграло свою мировую роль, предотвращая 3-ю мировую войну.

Осенью 1989 года лекцию, ставшую последней, Сахаров назвал «Наука и свобода». Выступая перед французскими физиками, он подводил итог веку, пережившему страшные войны, геноцид и невиданный террор. Главной характеристикой века, однако, он назвал то, что “это век науки, ее величайшего рывка вперед”. А поясняя основные цели науки, первой назвал науку “как самоцель, отражение великого стремления человеческого разума к познанию”, как одну “из тех областей человеческой деятельности, которая оправдывает само существование человека на земле”.

Оправдывает перед кем? В чьих глазах?

Библейский теист знает, перед Кем и в Чьих глазах. Ведь, согласно Библии, Творец создал человека, чтобы тот властвовал над миром, сотворенным для него. Но чтобы успешно властвовать, устройство мира надо исследовать и познавать. Для этого Бог и создал человека по Своему особому образцу как Свое подобие – с неотъемлемым правом на свободу и творчество. Сразу же воспользовавшись правом на свободу и проявив дерзкую любознательность, человек узнал, что он смертен… И был направлен в Большой мир за пределами райского - «детского» - сада. Из-за смертности человека и огромности мира познание может развиваться лишь коллективно из поколения в поколение, для чего необходима вера в то, что все люди – братья и сестры (как дети Божьи), а, значит, следует любить ближнего и не обижать пришельца.

Стремление человека к познанию, проявленное на первых страницах Библии, подкрепляется в одной из поздних ее книг: «Предал я сердце мое тому, чтобы исследовать и испытать мудростью все, что делается под небом. Это трудное занятие дал Бог сынам человеческим».

Так что, Познание - как высшая цель человека - вполне соответствует Библейскому мировосприятию.

Для Сахарова стремление к познанию было самоочевидным, поэтому он не ссылался на религиозные постулаты. Не пытаясь выразить свое религиозное чувство в какой-то теории, он тем не менее уважал подобные старания других: «В общем, я к религиозным вопросам, к религиозным исканиям других людей отношусь очень серьезно. Я не склонен считать их глупостью, невежеством, заблуждением. Это очень серьезная часть человеческого сознания». Более всего ценя духовную свободу, Сахаров с той же серьезностью признавал и право человека осознать себя атеистом.

Чтобы принять сахаровское отношение к науке, не обязательно верить в Бога. Достаточно верить в человека так, как верит в него Библейский Бог, одарив каждого правом на свободу, прежде всего свободу познания. И смотреть на человека – на себя самого и на своих ближних - так, как смотрит Бог – с любовью и надеждой. С надеждой на то, что человек научится пользоваться свободой во благо, стремясь понять, что именно есть благо. Такое мировосприятие уместно назвать Библейским гуманизмом.

Видеть науку так, как видели великие физики, может и тот, кому Библия – не указ. И кто не хочет в библейской поэзии видеть источник каких-либо постулатов и считает библейскую традицию лишь одной из многих, рожденных неизвестно по каким причинам в глубине веков. Такому человеку достаточно верить в то, что все люди рождаются равными в своем неотъемлемом праве на свободу (например, потому, что это утверждает Всеобщая декларация прав человека). Кроме того, надо любить материальный мир со всеми его проблемами и возможностями их решения. И, наконец, надо понимать идеалистическую суть современной науки, ключевую роль изобретательной интуиции и идеальных понятий в познании мира. Такое мировосприятие заслуживает названия «миролюбивый идеализм».

С этой миролюбиво-идеалистической точки зрения, воинствующий материализм марксизма бесчеловечен, философски примитивен и антинаучен. Не удивительно, поэтому, что под знаменем этого «МРАКсизма» не удалось построить социализм, о котором мечтали добрые люди, подразумевая заботу общества о тех, кто не может позаботиться о себе по возрасту или по состоянию здоровья. Такой ненаучный социализм построили страны с наиболее развитой наукой и системой защиты прав человека, безо всякой опоры на исторический материализм. 

Комментировать Всего 19 комментариев

Гена, не дерзая объять необъятное, отмечу лишь немногое, что ближе всего к моей статье, и помня, что по изрядной части твоего текста у нас уже бывали долгие дискуссии. 

Ты начинаешь со своей грусти, что 3/4 моей статьи вряд ли кого убедят в ошибочности марксизма: дураков не переубедить, а умным и так все ясно. Могу только заметить, что мое сочинение есть поиск ответов на мои вопросы в отношении марксизма, и обращено оно к тем, у кого вопросы этого рода тоже есть. Те, у кого вопросов нет, могут, сэкономив время, и не читать, убеждать их я не намеревался.

Другое мое замечание — насчет Колаковского, которого ты безоговорочно относишь к марксистам и атеистам. Колаковский был таковым смолоду, это бесспорно, но прожил он долго, и писал до конца дней. Старый Колаковский не был уже ни марксистом, ни атеистом, в чем можно убедиться, прочтя, например, сборник его эссе разных лет "Is God Happy?".  Уже в средние годы Колаковский came to the conclusion that the totalitarian cruelty of Stalinism was not an aberration, but instead a logical end-product of Marxism. 

Ну и еще замечу, что марксизм увлекал и продолжает увлекать интеллектуалов Запада. Этот факт как-то обойден в твоем тексте.

«Старый Колаковский не был уже ни марксистом, ни атеистом» ?

Слова Wiki-автора, которые ты процитировал и которые ссылаются на 3-томник о марксизме и на некролог, свидетельствуют, что оба автора не открывали 3-томник и писали «из общих соображений». А я открыл, внимательно вгляделся и привел доводы, почему считаю, что Колаковский «остался марксистом даже после того, как стал антимарксистом».

Сборник "Is God Happy?" я не читал, но прочитал  статью "Is God Happy?"  и убедился, что она столь же недвусмысленно, как и гирлянда “Семнадцать «или»”, показывает, что их автор был атеистом в самом глубоком смысле: ему совершенно неведомо религиозное чувство. Его филологические рассуждения о религии я бы сопоставил с размышлениями узкого специалиста в физической акустике (не имеющего никаких иных интересов) о каком-то музыкальном сочинении. Сахаров свое кредо начал словами «я не могу представить себе Вселенную и человеческую жизнь без…» (библейского Бога, скажу для краткости, оригинал см. выше). А Колаковский не мог себе представить, что разумный человек может так верить, что не может представить себя без этой веры.

Очень показательна последняя фраза статьи  "Is God Happy?" :  «It has never been seen». Совершенно антинаучная фраза. Никто никогда не видел электромагнитного поля, атома, электрона, волновой функции … И что?

Прочитав эту статью, к эпитетам «свободомыслящий и печальный» могу добавит еще и «глубоко несчастный». И «замечательно-поучительный» атеист-марксист.

Чем марксизм увлекал/ает некоторых замечательных интеллектуалов Запада типа Дж. Нидэма? Элементарно, Ватсон. Увлекал/ает тех библейских гуманистов, которые, занимаясь своим интеллектуальным делом, в свободное от работы время сочувствуют униженным и оскорбленным, с детским нетерпением жаждут быстрого научного решения, не знают и не хотят знать о реальностях «советского социализма». Тьмы низких истин им дороже их вдохновляющий туман. Чаще всего это начинается в юном возрасте, когда незнание – особенно большая сила. 

"Слова Wiki-автора, которые ты процитировал и которые ссылаются на 3-томник о марксизме и на некролог, свидетельствуют, что оба автора не открывали 3-томник и писали «из общих соображений»."

Гена, я процитировал слова вики-автора лишь потому, что они в точности передают мысль Колаковского, на поиске которой в его трудах я собрался было сэкономить время. Но раз ты этого не понял, то ок, простыня цитат внизу. В 3-томнике искать долго, а в статье "The Marxist Roots of Stalinism" (написана в том же 1975), взята из того же сборника "Is God Happy?" легче. Получите, сэр:

"There is nothing odd in the fact that political and social programs, utopias and prophecies lead to outcomes not only very different from but significantly in conflict with the intentions of their authors; empirical connections previously unnoticed or neglected may make it impossible to implement one part of the utopia without abandoning some other ingredient."

"How could the Marxist philosophy of history, with its ostensible hopes, aims, and values, supply the totalitarian, imperialist, and chauvinist state with an ideological weapon? It could and it did; and it did not even need to be essentially distorted, merely interpreted in the appropriate way."

"Within this conception of the proletarian consciousness, the dictatorship over minds is entirely justified: the party really does know better than society what society’s genuine (as opposed to empirical) desires, interests, and thoughts are. And once the spirit of the party is incarnated in one leader (as the highest expression of society’s unity), we have the ultimate equation: truth = proletarian consciousness = Marxism = the party’s ideology = the party leaders’ ideas = the chief’s decisions."

"Many critical Marxists considered this to be a caricature of Marxism. I would not deny this. I would add, however, that one can talk meaningfully of ‘caricature’ only if the caricature resembles the original – as in this case it does. Nor would I deny the obvious fact that Marx’s thought was much richer, subtler, and more differentiated than it might seem from the few quotations which are endlessly repeated in Leninist-Stalinist ideology to justify the Soviet system of power. Still, I would argue that these quotations are not necessarily distortions: that the dry skeleton of Marxism adopted by Soviet ideology was a greatly simplified but not a falsified guide to building a new society."

"The point is that Marx really did consistently believe that human society would not be ‘liberated’ without achieving unity. And there is no known technique apart from despotism whereby the unity of society can be achieved: no way of suppressing the tension between civil and political society except by the suppression of civil society; no means of eliminating the conflicts between the individual and the ‘whole’ except by the destruction of the individual; no way toward a ‘higher,’ ‘positive’ freedom – as opposed to ‘negative,’ ‘bourgeois’ freedom – except through the suppression of the latter."

"An additional – although certainly not conclusive – argument in favour of the above interpretation lies in the history of the problem. It would be utterly false to say that ‘no one could have predicted’ such an outcome of Marxist humanist socialism. Anarchist writers actually did predict it, long before the socialist revolution: they thought that a society based on Marx’s ideological principles would produce slavery and despotism. Here, at least, mankind cannot complain that it was deceived by History and surprised by the unpredictable connections of things."

"The continuity I have tried to trace back from Stalinism to Marxism appears in still sharper outline when we look at the transition from Leninism to Stalinism. The non-Bolshevik factions (the Mensheviks, not to mention the liberals) were aware of the general direction Bolshevism was taking, and predicted its outcome fairly accurately, just after 1917; moreover, the despotic character of the new system was soon attacked within the party itself (by the ‘Workers’ Opposition’ and then the Left Opposition – e.g., Rakovsky) long before Stalinism was securely established. The Mensheviks saw all their predictions borne out in the 1930s, and Trotsky’s belated rejoinder to their ‘we told you so’ is pathetically unconvincing. They may have predicted what would happen, he argued, but still they were quite wrong, for they believed that despotism would come as a result of Bolshevik rule; it has indeed come, he said, but as a result of a bureaucratic coup. Qui vult decipi, decipiatur."

Надеюсь, эти выразительные цитаты отвратят тебя клеить ярлык "марксиста" на их автора. 

Колаковский был марксист-антисталинист,

каких было очень не мало. 

Было бы прекрасно, если бы т. Ленин сотоварищи были марксистами-догматиками и не вздумали бы начинать мировую революцию в крестьянской России. Но они начали и нечто ужасное сотворили. У Колаковского и других марксистов нет ответа, почему начали и почему "дело удалось".  Марксистская система понятий – истмат – не дает возможности понять это.

Я же объясняю победу сталинизма в одной отдельно взятой стране в совсем других понятиях.

"Колаковский был марксист-антисталинист"

Я привел выше цитаты, которые, как мне кажется, ясно показывают, что нет, по крайней мере в 1975 году уже не был. Если тебе угодно безосновательно настаивать на своем полюбившемся ярлыке, то я пас.

Атеисты не мыслят в таких категориях

"our language is never adequate to describe absolute realities."

"assuming that we are allowed to say something about what it is to be in the state of Nirvana, the hardest question is this: Is a person in this state aware of the world around him? If not—if he is completely detached from life on earth—what kind of reality is he a part of? And if he is aware of the world of our experience, he must also be aware of evil, and of suffering. But is it possible to be aware of evil and suffering and still be perfectly happy? The same question arises with regard to the happy residents of the Christian heaven."

"Above the age of five we are probably too old for happiness. We can, of course, experience transient pleasure, moments of wonderment and great enchantment, even ecstatic feelings of unity with God and the universe; we can know love and joy. But happiness as an immutable condition is not accessible to us, except perhaps in the very rare cases of true mystics."

"That is the human condition. But can we attribute happiness to the divine being? Is God happy?

The question is not absurd. Our conventional view of happiness is as an emotional state of mind. But is God subject to emotion? Certainly, we are told that God loves His creatures, and love, at least in the human world, is an emotion. But love is a source of happiness when it is reciprocated, and God’s love is reciprocated only by some of His subjects, by no means all: some do not believe that He exists, some do not care whether He exists or not, and others hate Him, accusing Him of indifference in the face of human pain and misery. If He is not indifferent, but subject to emotion like us, He must live in a constant state of sorrow when He witnesses human suffering. He did not cause it or want it, but He is helpless in the face of all the misery, the horrors and atrocities that nature brings down on people or people inflict on each other."

и много еще подобных цитат, немыслимых дла атеиста.

Это - язык критически-скептической философии, философии "шута", по собственному выражению К.  Для него "Бог" - лишь слово, внутренне-противоречивое понятие из темного прошлого, которое почему-то уцелело в языке и которым приходится пользоваться, разумеется, непоследовательно. Но последовательность не для шута.

Нет. Его размышление 2006 года совершенно серьезно и глубоко. Это серьезная теология, бесконечно далекая от всякого шутовства.

Ты читал его статью «Жрец и шут. Размышления о теологическом наследии современного мышления»?

Дело философа — мышление. Мышление обыкновенно приводит к определенному изменению взглядов. У мало и редко мыслящих людей взгляды устанавливаются рано, и потом уже не меняются. Колаковский к таковым не относился, что видно по его текстам. "Is God Happy?", еще раз, серьезное теологическое эссе, независимо от того, что писал этот же автор полвека назад.  

В 1974 году, в предисловии к "Похвале Непоследовательности", первым делом Колаковский предупреждает, что его взгляды изменились с 1959 года: 

профессиональные марксисты, видящие в физике обоснование своего материализма-атеизма и пример для подражания

и тем самым невольно ему отказывающие в собственно философской ценности 

По сути, материализм – это не философское направление, а банальный научпоп. К примеру, до появления квантовой механики он говорил одно, а после другое. Случится новый прорыв в физике – материализм начнет с умным видом вещать третье.

Далее здесь https://boldachev.livejournal.com/155018.html

Я бы сказал, что материализм есть абсолютизация непосредственного чувственного опыта, замыкание внутри эмпиризма. Он отражает состояние человека, погруженного в конкретные материальные проблемы, и не подымающегося над ними. Таким человеком может быть простой, далекий даже от научпопа, труженик у станка, инженер или ученый-естественник. Законы природы для материалиста — это нечто, что нам удалось натянуть на эмпирию, не более того. Почему удалось это сделать в таком объеме и с такой точностью, материалист обсуждать не будет. Это даже не научпоп, а именно банальный, антифилософский научпоп, избегающий вопросов типа познаваемости мира, космологического или физико-теологического аргументов, или дающий в ответ на них что-то быстренькое и простенькое, саркастически или с подхихикиваниями уходящий от серьезного обсуждения. 

Марксов исторический материализм есть нечто более специальное, это техноцентризм, культ НТП, который у Маркса есть и движущая, формирующая сила истории, и высшая ценность одновременно. Откуда этот прогресс берется, почему возможен, почему он то веками отсутствует, то несется вскачь здесь, но отнюдь не там, как убедиться, что техника именно первична перед мировоззрением, правом и культурой, а не наоборот — об этом Маркс не спрашивает, и это тоже его роднит со всеми материалистами, не задающими вопросы выше эмпирического и непосредственно-теоретического уровней.

результаты, к которым приходит каждый человек в своих попытках гармонизировать свою науку со своим Христианством, имеют значение лишь для самого этого человека

Умным человеком был Максвелл!

Немного из Колаковского

"...Итак, Бог не справедлив, но милосерден. Так будем же и мы такими, как Он, не слишком заботясь о справедливости, — совет, если вдуматься, совсем неплохой." (2001)

"... Коммунизм был выродившимся отростком Просвещения, нацизм же был уродливым ублюдком романтизма." (1999)

http://www.krotov.info/lib_sec/11_k/kol/olakovsky.htm 

"Коммунизм" (=сталинизм), но не "подлинный марксизм".

Прав не Колаковский, а ты и Wiki-автор , считая, что "Stalinism was not an aberration, but instead a logical end-product of Marxism". Однако этот  end-product мог реализоваться лишь в обществе, в котором доминирует языческое мировосприятие.

Просвещать "по принципу Сахарова, т. е. с умом"

Просвещать, понимая, кого и как, и помня, что все ныне развитые общества были когда-то глубоко языческими.  Просвещать "по принципу Сахарова, т. е. с умом":

<<На каждом заседании Ильюшин выступал с сообщением, из которого следовало, что обнаружена еще одна неувязка, допущенная руководством объекта, которая неизбежно приведет к провалу. Ильюшину нельзя было отказать в остроумии и квалификации, и все же, как правило, он делал из мухи слона (но в случае неудачи испытания укус каждой из этих мух был бы смертелен – он мог бы сослаться на то, что «предупреждал»). На одном заседании Ученого Совета, возмущенный его демагогией, я сказал, невольно несколько по-хамски:

– Ильюшин доказывает нам нечто. Но если подойти с умом, то все будет иначе.

Потом Зельдович любил говорить:

– Будем действовать по принципу Сахарова, т. е. с умом...>>

Свое несогласие с этим ничем не подкрепленным тезисом я уже высказал выше, приведя цитаты Колаковского. Вики-автор и я выражаем именно мысль Колаковского, как может убедиться всякий уже на приведенных цитатах.