Все записи
МОЙ ВЫБОР 19:18  /  1.07.20

715просмотров

Чему удивились Фалес и Евклид?

+T -
Поделиться:

 

  • Фалес из Милета (620? – 540? до н. э.)
  • Евклид из Александрии (~ 300±? до н. э.).
  • Ум и сердце, мысль и чувство, логика и интуиция в истории познания
  • Мировая история науки с высоты космического полета.
  • Назад к Греческому чуду, или Оправдание атеизма
  • Оправдание паратеизма

 

Памяти Григория Гутнера (1960-2018), с которым я, увы, не успел поговорить. 

 

Год назад Михаил Аркадьев поделился с нами прекрасным текстом «Удивление и ужас. О начале науки» замечательного философа Григория Гутнера – автора прекрасной книги «Начало и мотивация научного познания: Рассуждение об удивлении». Прекрасны тексты, которые ставят увлекательные вопросы. Такие вопросы в истории научного познания бывают важнее ответов, которые могут уточняться, меняться, углубляться… Но в начале познания - всегда вопрос.

Свой текст Гутнер начал с Декарта, который в «Страстях души» описал удивление как первую из шести «первичных страстей». Описал психологично, но не затрагивая суть процесса познания:

Трудно понять, соотносит ли сам Декарт удивление с собственной научной деятельностью. Можно полагать, что он все же замечает в себе это переживание, т.к. пишет, что «те, у кого нет природной склонности к этой страсти, обыкновенно очень невежественны». Из этого замечания можно заключить, что для всякого, кто занимается науками или даже всерьёз чему-то обучается, удивление является серьёзной мотивацией”.

Год назад я позволил себе усомниться в том, что удивление можно назвать мотивацией научного познания. Способность удивляться, глядя даже на привычный окружающий мир, – это, скорее, общая предпосылка профпригодности к познанию, или мотивация к выбору профессии. Если же говорить о конкретных процессах познания, в результате которых происходили идейные прорывы в науке, то в известных мне случаях ключевой мотивацией были либо эмпирический факт, не объяснимый теорией, либо противоречие, обнаруженное в самой теории.

Уже изложив мои соображения, я до-сообразил, что все прорывы, о которых я подумал, произошли в современной науке, изобретенной в 17 веке, а наука-то началась двумя тысячелетиями ранее. И вспомнил, что, читая книги об этом начале, придумал две гипотезы, в которых именно удивление сделал исходным мотивом двух важнейших начал науки.

Речь идет о Фалесе Милетском, в котором историки философии, начиная с Аристотеля, видят зачинателя «Греческого чуда» философии-и-науки, и об Евклиде, чья геометрия - первое достижение греческой науки, сохранившее свое значение до нашего времени и давшее образец убедительной системы теоретического знания.

  

[Так выглядели Фалес и Евклид (с учениками) в воображении благодарных потомков]

 

Помимо огромной важности их вкладов в мировую историю, их объединяет скудность биографических сведений и, как считается, полное отсутствие идейных предшественников, что особенно интригует. Ведь творение принципиально нового, творение «из ничего», - главное отличие человека от других живых тварей и, на мой взгляд, самое волнующее зрелище в мире.

Библейский Творец, правда, создал «из ничего» Вселенную, а человеческое «ничего» всегда кое-что содержит. Хотя бы потому, что к моменту изобретения у человека за спиной годы жизни, море осознанных впечатлений и подводный мир неосознанных. Всякий биограф, включая историков науки, пытается разглядеть какие-то подсказки к данному творческому акту. Как правило, такие подсказки осмыслены лишь для данного человека, и всё равно потребуется загадочный взлет его творческой интуиции. Но это гораздо лучше, чем ничего и, главное, помогает понять суть и масштаб изобретения.

Греческим чудом иногда называют общий взлет Греческой цивилизации – социально-культурный, экономический и политический, объясняя это несколькими общими обстоятельствами. Но когда речь идет о творческом рождении принципиально новой идеи, новой формы культуры, общие обстоятельства служат лишь предпосылками, и остается вопрос о ключевых факторах конкретного творческого акта. Скажем, чтобы Галилей изобрел современную науку, нужно было «место работы», позволяющее размышлять о проблемах, далеких от повседневной жизни. Университеты, однако, появились в Европе за четыре века до Галилея, и этап современной науки, радикально отличается от предыдущих.

Греческое чудо философии-и-науки не менее радикально выделяется в истории. Чудо не только родилось в определенный момент истории, но и закончилось спустя пару веков. И оба события вполне заслуживают объяснения.

Историки греческой науки, собрав сохранившиеся крохи сведений о Фалесе и Евклиде и обшарив научное наследие двух соседних древних цивилизаций – Египетской и Вавилонской, не нашли никаких подсказок, которые могли бы помочь этим великим грекам родить их главные идеи. Это, во-первых, говорит о гениальности Фалеса и Евклида, а, во-вторых, дает простор для воображения.

Этим простором я и воспользовался, несмотря на то, что не знаю языков упомянутых трех древних культур, а с их историями знаком только по книжкам, которые читал не слишком систематически. Почти всю жизнь до того занимался историей физики и математики новейшего времени, и лишь в последние десять лет увлекся загадкой рождения современной науки в 17 веке.

Как же я могу оправдать свое легкомысленное воображение? Прежде всего, других объяснений попросту нет. Кроме того, опираюсь на опыт разглядывания разных людей науки последних веков и согласен с мнением о том, что человек по своей психологической сути не очень изменился за последние пару-тройку тысяч лет, - во всяком случае, человек, самостоятельно мыслящий и неудержимо любознательный. Ведь некоторые тексты, созданные в древности, и в наше просвещенное время способны волновать и ум, и сердце. Мыслящих и любознательных всегда немного, но лишь такие стремятся к познанию мира.

 

Фалес из Милета (620? – 540? до н. э.)

Новую эпоху в познании мира Фалес Милетский начал вопросом: Что является первоначалом всего сущего? Его собственный ответ – «Вода!» – сочли неубедительным даже его ближайшие последователи, но сам вопрос стал магистральным для развития греческой философии. И другие ответы – апейрон, воздух, число, огонь, атомы, идеи… – важны не сами по себе, а как маяки на пути мышления, направленного на познание мира. На этом пути «первоначало» переходило из материальной формы в идеальную и обратно, умножалось в количестве, пока не зафиксировалось на две тысячи лет в виде четырех земных элементов (Огонь, Воздух, Вода, Земля) и одного небесного (Квинтэссенция, или Эфир). Этот «сухой остаток» греческой философии зафиксировал Аристотель, но историю философии начал именно с Фалеса. С Аристотелем согласны все историки (которых я читал). Но никто не знает, откуда Фалес взял свой, мягко говоря, очень странный вопрос. Как ему взбрело в голову, что и камень, и рядом с ним растущий цветок, с которого вспорхнула бабочка, и человек, разглядывающий все это, могут иметь некое общее «первоначало»?

Чтобы искать ответ на этот вопрос, привлеку два эмпирических наблюдения над физиками 20 века, применимые, думаю, и к другим векам: 1) наука не отделена от жизни непроницаемой перегородкой; 2) среди свободно и глубоко мыслящих людей есть и теисты, и атеисты.

Философию и науку Древней Греции я бы назвал величайшим вкладом атеизма в развитие человечества. Даже тем, кого потом назовут идеалистами, не нужны были многочисленные греческие боги с их легендарными интригами и безбожными безобразиями. А первых философов Аристотель не зря назвал «физиками» (в буквальном переводе, «природниками»), потому что ответы на вопрос Фалеса они искали в пределах природы, не привлекая внеприродных начал и сверхъестественных сил.

Что же могло подсказать сам странный вопрос?

Начнем с того, что основоположник греческой философии и №1 в списке «семи мудрецов» Греции сам был не вполне греком. Он был из финикийцев, которые, прежде чем даровать миру мудрейшего из греков, изобрели алфавитную письменность, дали лучших мореходов-предпринимателей Средиземноморья и строителей, с помощью которых царь Соломон построил Храм в Иерусалиме. Унаследовав тягу к путешествиям и предпринимательству, Фалес отправился в Египет за знаниями и вернулся не с пустыми руками.

Милет, в котором жил Фалес, находился на территории нынешней Турции, а Финикия – на побережье нынешнего Ливана. Так что, путешествуя из Милета в Египет и обратно, Фалес вполне мог навестить свою историческую родину, остановиться на пару дней у родичей, обменяться новостями. А новости тогда в Финикии были весьма удивительные, чтобы не сказать ужасающие.

В соседней Иудее, по воле тамошнего царя Иосии (648 – 609 до н. э.) и по увещеванию пророка Иеремии (655? –  586? до н. э.), затеяли радикальную религиозную реформу, беспощадно борясь с культами финикийских и других богов и насаждая веру в своего диковинного одного-единственного Бога. Статуи финикийских богов Ваала, Астарты и прочих выносили из Иерусалимского храма и уничтожали. Из храма, построенного финикийскими инженерами! Разрушали святилища на высотах, на жертвенниках убивали жрецов и сжигали их тела. И всё это ради какого-то их иудейского Бога – единственного и неповторимого, незримого и неизобразимого, и настолько могущественного, как там считали, что создал весь мир из ничего и единолично властвует над ним. При этом ссылались на какую-то книгу Закона… Дикий народ. Экстремисты.

Фалеса (библейский) Бог создал атеистом, и он, похоже, все религии считал более или менее забавными выдумками невежественных людей. Его интересовали реальные знания об устройстве мира, и ради этого он готов был поехать хоть на край света. Однако странный бог иудеев мог привлечь его внимание своей необычностью.

Финикия, близкая к Иудее по расстоянию и по языку, по религии отличалась радикально. Тех, кто придумывал богов в Финикии, в Греции и в Египте, понять было легко: разные боги там надзирали за разными городами, разными стихиями, разными ремеслами. А эти дикие иудеи, непонятно, с какого бодуна, решили, что их бог со всеми делами может справиться в одиночку! Посылая всех богов куда подальше, Фалес мог задать себе подсказанный, но гораздо более интересный вопрос: А что может быть единым первоначалом всех наблюдаемых явлений реального мира?!

Мысленно перебрав известные ему явления, он выбрал воду. Во-первых, без воды, как известно, и ни туды, и не сюды, жизнь невозможна. Во-вторых, вода – вещество, которое бывает и твердым, и жидким, и воздухообразным. В-третьих, вода универсальна: из какого бы источника ее не взять, она одинаковая. Да, морская – соленая, но если выпарить, то самая обычная.

Так или иначе, с вопроса Фалеса началось Греческое чудо философии-и-науки.

Если бы какой-нибудь древнегреческий журналист спросил Фалеса, как он пришел к своей гениальной идее, тот мог бы ответить: «Когда б вы знали, из какого сора…». Ведь в те времена в Греции понятия не имели о маленьком варварском Иудейском царстве и, тем более, о его гибели под натиском великой Вавилонии. Финикийцы, узнав о разрушении Иерусалимского храма, могли думать, что это финикийские боги отомстили за надругательство. Но греко-финикиец Фалес, ни в каких богов не веривший, скорее, предположил бы, что странная религия иудеев – признак их общей неадекватности, которая и привела к исчезновению их царства. Всего несколько лет Фалес не дожил до падения Вавилона, начала возвращения иудеев на родину и начала восстановления Храма.

Первые свидетельства о том, что в Греции знали о евреях, относятся ко времени двумя веками позже. И это приводит нас к Евклиду, научная деятельность которого протекала в городе Александрия, основанной в Египте Александром Македонским в 332 г. до н. э.

 

Евклид из Александрии (~ 300±? до н. э.).

Евклида называют первым математиком Александрийской школы. Но больше ничего о его жизни не известно, даже о датах рождения и смерти. Зато его книге «Начала» была суждена огромная известность, как учебнику математики на протяжении более двух тысячелетий. Историки описывают Евклида не столько великим математиком, сколько величайшим методистом-преподавателем математики. Он придумал аксиоматический способ изложения геометрии и, нечаянно, дал образец убедительно точного знания.

Казалось бы, при чем тут иудеи, которых я почему-то назвал евреями? Назвал я так, поскольку греки по-настоящему узнали евреев не в Иудее, а в Александрии Египетской, куда те прибыли - по приглашению греческих властей -  вскоре после основания города, образовав заметное и весьма автономное меньшинство. Занимались они военным делом, ремеслами и торговлей, сохраняя свою религию и обычаи, но осваивая язык и книжную ученость греков. Осваивали настолько активно, что стали забывать родной язык и поэтому перевели свою Тору на греческий.

Так что, Евклид жил и учил математике в городе, населенном в основном греками и евреями. Практически ничего больше о первом александрийском математике история не знает. Не нашел я в книгах никаких гипотез о происхождении главной его идеи. Была уже, конечно, общая идея о том, что утверждения надо доказывать логически, а не просто ссылаться на авторитеты или конкретные примеры. Но никто не ставил задачу найти минимальный набор аксиом, исходя из которых, можно доказать любое верное математическое утверждение. И заранее вовсе не очевидно, что такой набор можно найти.

Сохранились лишь два легендарных свидетельства об Евклиде-педагоге. Согласно одному, первый греческий царь Египта спросил его, нет ли более легкого пути изучать геометрию, чем его «Начала». Учитель ответил, что царского пути к геометрии нет. А когда безымянный абитуриент спросил, какую выгоду он получит, изучив геометрию, Евклид велел слуге: «Дай ему три обола и проводи к выходу».

Возможно, тот абитуриент был евреем, среди них таки-да встречаются люди весьма практичные. Но встречаются и весьма теоретичные. Таким был, например, Альберт Эйнштейн. Профессию ему помогли выбрать два чуда. Первое чудо он увидел пятилетним, и это был компас, стрелка которого показывала одно и то же направление, как его ни крути. А второе чудопережил 12-летним, открыв книжку по геометрии Евклида. Первое чудо определило профессию физика, а второе уточнило - физика-теоретика.

Не сомневаюсь, что и в Александрии к Евклиду приходили учиться теоретичные еврейские юноши. Наиболее успешные из них могли озадачивать Евклида: «Если они так быстро освоили греческую логику математических доказательств и отлично соображают, то почему они держатся своих странных еврейских обычаев? Почему, например, заставляют своих рабов бездельничать каждый седьмой день …?»

Если есть вопрос, человек науки ищет ответ. В данном случае проще всего было задать этот вопрос самому успешному из его еврейских учеников. И тот, объясняя, рассказал бы, наверно, о Библейском сотворении мира и человека, об Исходе из Египта, о заповедях, полученных Моисеем от Бога и т.д., и т.д.

Могу представить себе ход мыслей Евклида после знакомства с еврейским взглядом на мир: «Народные сказки евреев, конечно, ничуть не убедительнее нашей Илиады, но у них как-то больше порядка. Действительно, если бог всего один и дал десять главных правил жизни, порядок обеспечить легче. К тому же, всё записано в книгу – их Священное сказание. Одно из правил –  как раз о седьмом дне. Оказывается, они со своими рабами не просто бездельничают каждый седьмой день, а празднуют его, вспоминая и напоминая детям и рабам, что их еврейский бог, сотворив за шесть дней весь мир, в седьмой день отдыхал. Хмм…Десять главных правил …  десять аксиом? Интересно, а сколько аксиом надо выбрать в геометрии, чтобы, исходя из них, можно было получить все верные утверждения? При этом надо выбрать такие аксиомы, чтобы любой признал их очевидными. Например, что через две точки можно провести лишь одну прямую линию. В «священных»-то сказках никакие аксиомы не очевидны. Ну как проверишь, сотворил бог мир за шесть дней или за восемь? Если он действительно всемогущий, мог бы управиться и быстрее. И отдых вряд ли был ему нужен… »

Для Евклида (как и для Фалеса) любые религиозные истории были народными сказками, но он, думаю, согласился бы, что если их принять за истину, то из них могут логично следовать и некоторые представления о жизни людей.

К сходному выводу пришел в середине 20-го века Джон фон Нейман, выдающийся математик, который успешно занимался также физикой и компьютерами, и, по мнению друзей, был «полным агностиком»: «Вероятно, Бог все-таки должен существовать, иначе многие вещи объяснить гораздо труднее». Имея некоторое представление о личности фон Неймана и о его друзьях (среди которых Вигнер), главную из этих «вещей» я вижу в познаваемости мира.

Была, конечно, большая разница: агностик фон Нейман слышал библейские истории с раннего детства, и ему легче было признать логическую объяснимость «многих вещей» из непредставимого (для него) существования (библейского) Бога. Евклиду же достаточно было понять, что в глазах его еврейского ученика математически неточные аксиомы Библии «доказывают» - влекут за собой – довольно сложные «человеческие вещи». И это могло подсказать новый методический прием преподавания геометрии, то бишь “теории землемерия”: найти такие утверждения, очевидные для всех (аксиомы), чтобы из них логически вывести – доказать – все результаты геометрии.

В геометрии Евклида можно видеть первый ответ на вопрос Фалеса, сохранивший свое научное значение до наших дней. Область действия этого ответа ограничена миром геометрических фигур, но зато эмпирическая истинность и теоретическая полнота безусловно убедительны. Следуя примеру Евклида, другой столь же убедительный и нетленный ответ дал Архимед в своей физике равновесия. 

Таким образом, происхождение замечательных греческих (и совершенно атеистических) идей Фалеса и Евклида можно связать с их удивлениями от основных идей библейской картины мира – монотеизма и антропоцентризма. Эти удивления помогли бы интеллектуально перевоплотить религиозные идеи в (атеистически) научные. При этом личный атеизм (точнее, а-политеизм, еще точнее, натурализм) греческих мыслителей помогал сосредоточиться на сущностных свойствах природы, «не умножая лишних сущностей» - сверхприродных, или сверхъестественных.

 

Ум и сердце, мысль и чувство, логика и интуиция в истории познания

Вернемся к размышлениям Гутнера и Декарта о роли удивления в научном познании. И увидим в их мыслях роль чувства и роль интуиции в точках опоры логики. В глубине достижений науки, как и во всяком творческом деле, союз ума и сердца.  Смелая изобретательность ума питается энергией веры в познаваемость мира и страстного стремления узнать, а корни этой веры и этого стремления уходят в глубины сердца. Там же истоки личного смирения, которое побуждает  критически относиться к своим прозрениям, проверяя их скептическим опытом.

Декарт (1596-1650) назвал удивление одной из «страстей», недостаток которой влечет за собой невежество. А Гутнеру хотелось бы, чтобы французский философ и великий математик ясно и четко описал, как удивление «работает» в познании.

Попробую сделать это за Декарта, опираясь на развитие науки после 1650 года. Прежде всего осовременим терминологию. Сейчас удивление называют не страстью, а чувством, эмоцией. Например, «Удивление – эмоциональная реакция на неожиданную ситуации. Если ситуация приятна, удивление переходит в радость; если ситуация опасна, то в страх; а если безопасна, то в интерес».

Познание мотивируетcя более всего «интересом», глубина которого зависит от склада личности. Некоторые личности «ленивы и не любопытны», а другие настолько любознательны, настолько одарены исследовательским инстинктом, что до смерти хотят разобраться в неожиданной ситуации, чтобы понять ее суть. Доля «прирожденных исследователей» в популяции вида Хомо сапиенс определяется биологией, а то, насколько урожденные исследователи смогут реализовать свой нейро-психо-физиологический дар, зависит от культурных ресурсов общества и его социального уклада.

Те, кто с жизнью науки знакомы лишь понаслышке, обычно думают, что в науке царит полная рациональность, и эмоциям там не место. Люди науки, однако, прежде всего человеки, и ничто человеческое им не чуждо. В процессе познания участвуют совместно ум и сердце, мысль и чувство, логика и интуиция, и такое соучастие особенно важно в рождении принципиально новых идей. Словами Эйнштейна: “Наши моральные взгляды, чувство прекрасного и религиозные инстинкты помогают нашей мыслительной способности прийти к ее наивысшим достижениям”. Историк науки может уточнить «… помогают или мешают…», но важно само соучастие столь «ненаучных» сил в жизни науки.

Наивысшие достижения в истории современной физики – поворотные открытия - начинались с изобретения новых понятий, новых аксиом, которые Эйнштейн назвал “свободными изобретениями человеческого духа”. Духа, а не просто разума. Надо, действительно, собраться с духом, чтобы изобрести новое фундаментальное понятие, которое “нельзя вывести из опыта логически безупречным образом”. “Не согрешив против логики, обычно никуда и не придешь”, – писал Эйнштейн, подразумевая логику предыдущей теории. Но, совершая первый шаг – первый взлет интуиции, другой логики у физика еще и нет. А “новая логика” – новая теория – строится на основе изобретенных понятий, оправдать которые может лишь экспериментальная проверка самой теории.

Еретик-изобретатель опирается на все силы своего духа. Самой ненаучной может показаться сила религиозная. И Эйнштейн о ней не раз высказывался. Он говорил с иронией о “профессиональных атеистах” и о теистах-профессионалах — “попах, которые могут нажить капитал” на его высказываниях. Говорил вдохновенно о своем религиозном чувстве, истоки которое видел “во многих псалмах Давида и в некоторых книгах библейских пророков”. При этом заявлял, что верит в Бога, который “являет себя в гармонии всего сущего”, но не “занимается поступками и судьбами людей”. И пояснял своему другу-атеисту, что может понять его “нежелание применять слово ‘религия’, когда имеется в виду некий эмоциональный настрой, наиболее очевидный у Спинозы”, однако он, Эйнштейн, “не нашел лучшего выражения, чем ‘религиозная’, для уверенности в рациональной природе реальности, доступной человеческому разуму. Там, где отсутствует это чувство, наука вырождается в бескрылый эмпиризм”.

Напомню, что Эйнштейн на собственном опыте прекрасно знал, что такое религиозное чувство в самом традиционном смысле. В детстве, к удивлению своих нерелигиозных родителей, он стал настолько глубоко верующим, что упрекал папу с мамой за отступления от кошерной диеты. К религиозному совершеннолетию, которое у евреев наступает в 13 лет, ему стало тесно в его детском «религиозном раю», по его выражению, и он перешел к «фанатическому свободомыслию». Но понимание, что такое религиозное чувство, осталось. Осталось и кое-что еще, не менее важное - вера в познаваемость мира.

Вера в право человека на свободу познания – это реальное чувство, влияющее на сам процесс познания. Это чувство Эйнштейн назвал религиозным, описал его как «смиренное изумление порядком, открывающимся нашему слабому разуму в доступной части реальности». Познаваемость мира Эйнштейн считал “чудом, которое лишь усиливается по мере расширения наших знаний”.

Он не заявлял торжественно, что за этим чудом видит Творца, создавшего мир ради человека, но фактически именно это выражал шутливо, говоря: “Господь изощрен, но не злонамерен” или “Больше всего мне хочется знать, как Бог создавал этот мир, что Он думал при этом и мог ли Он создать мир иным”.

 Какова доля правды в этих шутках и где тут «религиозный инстинкт»? Это нешуточный вопрос, поскольку шутка – одна из форм иносказания, а о Боге Библия говорит языком иносказаний – метафорами, притчами, аллегориями. В естественном языке, отражающем реальную земную жизнь, нет и не может быть прямых слов для юридически точного описания незримого Творца Вселенной, пребывающего вне времени и пространства. По словам Галилея, “Библия нередко использует иносказания, понятные даже людям необразованным. А прямое значение слов было бы богохульством, когда, например, говорится о руках и глазах Бога, о Его гневе и сожалении, о Его забывчивости и незнании будущего”.

Шутливо-уверенные высказывания Эйнштейна о Боге и о мире открывают человека, знающего, что Творец благоволит к людям – по крайней мере к тем, кто усердно старается познать мир Его творений. Человек этот, ощущая в мироздании дело рук Божьих, чувствует себя вправе мысленно задавать Ему вопросы и пытаться разгадать Его ответы.

В таком «эмоциональном настрое» и можно видеть «религиозный инстинкт», который помогал Эйнштейну, как и его великим предшественникам от Коперника до Планка, окрылял разум, гарантировал творческую свободу и укреплял настойчивость в познании мира. Используя слово «инстинкт», Эйнштейн выразил лишь глубину чувства, а не его биологическую природу.

Столь же глубокое чувство выразил, полувеком позже в совсем ином – советском – мире, Андрей Сахаров в своем лаконичном кредо: “Я не могу представить себе Вселенную и человеческую жизнь без какого-то осмысляющего их начала, без источника духовной “теплоты”, лежащего вне материи и ее законов. Вероятно, такое чувство можно назвать религиозным”.

Выражение «не могу представить себе» сильнее, чем просто «верю». И Эйнштейн, вероятно, употребил слово «инстинкт», чтобы усилить свою мысль.

«Инстинкт» этот не врожденный, а обретенный в процессе приобщения к культуре, основанной на библейском мировосприятии. О сути и роли такого приобщения Эйнштейн сказал вполне определенно:

Науку могут творить лишь те, кто охвачен стремлением к истине и к пониманию, но само по себе знание о том, что СУЩЕСТВУЕТ, не указывает, что ДОЛЖНО БЫТЬ целью наших устремлений…. В здоровом обществе все устремления определяются мощными традициями, которые возникают не в результате доказательств, а силой откровения, посредством мощных личностей…. Укоренение этих традиций в эмоциональной жизни человека – важнейшая функция религии. …Высшие принципы для наших устремлений дает Еврейско-Христианская [т.е. Библейская] религиозная традиция.”

Чтобы укорениться в эмоциональной жизни человека, тексты религиозно-культурной традиции должны воплотиться во внутренний «инстинкт», на основе которого человек «представляет себе Вселенную и человеческую жизнь». В этом воплощении соучаствуют ум и сердце, но решающее слово за сердцем. Так, в восприятии стихотворения отдельные слова узнаются умом, но если в какой-то момент по спине побежали мурашки, то, значит, сцепление слов в определенном порядке открыло некий высший смысл.

Следует разделять содержание религиозных чувств и способность к такому чувству, которая, как и все способности, дается людям неравномерно. И Эйнштейн признавал, что “очень трудно объяснить религиозное чувство тому, кому оно совершенно неведомо”.

В обществе обычно сосуществуют разные религиозно-культурные традиции, а к какой из них приобщился человек, зависит от того, в какой семье он родился и от его личных способностей, в частности, от способности к религиозному чувству. Эпитетом «религиозный» стоит характеризовать любую картину мира, основанную не на объективно-проверяемом опыте, а на личном, субъективном.

По оценке акад. Б.В.Раушенбаха (1915-2001), лишь ~10% людей способны на глубокое религиозное чувство. По моей оценке, основанной на результатах соцопросов, примерно такова же доля способных на чувство глубоко атеистическое. Для остальных ~80% сам вопрос религиозного самоопределения не слишком важен, и они ведут себя «как принято в обществе», следуют общим «трендам», «моде», «приличиям» и сравнительно легко переходят из состояния как-бы-верующих в как-бы-неверующие.

Меньшинство глубоких теистов и глубоких атеистов объединяет повышенная способность к самопознанию и потребность в нем. Почему способность к религиозному чувству, восприимчивость к религиозным образам присуща людям в разной мере, вопрос к психологам. Вопрос оказался доступен экспериментальному изучению, результат которого показал ключевую роль того, какой инструмент мышления преобладает у человека — интуитивный или аналитический. Для истории науки этого вполне достаточно.

Сама склонность к религиозному чувству не предопределяет мировосприятие, ключевой элемент которого – самовосприятие человека в его отношениях с миром и с другими людьми, или антропостулат. И это - важный фактор в научном познании. Учитывая, что культурные традиции различаются своими антропостулатами, посмотрим, как выглядит

Мировая история науки с высоты космического полета.

Первым делом, можно увидеть три больших подъема научной активности, отчетливо разделенных во времени и пространстве: Греко-Римский мир, Золотой век ислама и Новое время Запада. Среди различных факторов, влияющих на научную мысль, выделим самовосприятие мыслящего человека, возникающее в результате взаимодействия его личностных характеристик с доступными культурными ресурсами. И обнаружим совершенно разные роли религий в этих трех подъемах и двух спадах.

Греческая наука достигла вершин в 3-м веке до н.э. в трудах Евклида, Архимеда, Аристарха Самосского и Эратосфена. Затем последовал спад, хотя Греко-Римская цивилизация продолжала царить над большой частью ойкумены еще пять столетий. Творческий потенциал натурализма - греческого атеизма - исчерпался. Натуралистам («природникам») не нужны были сверхъестественные (= сверхприродные) силы греческих богов. Даже идеальные математизированные сущности, о которых говорили пифагорейцы и Платон, объяснялись рационально и объективно, опираясь на видимые явления и отталкиваясь от них. В поисках правильных «первоначал» Платон и Аристотель шли в разных направлениях, но оба наткнулись на невидимые преграды.  Их метафизические идеи Высшего Блага и Перводвигателя ничем не помогли греческой науке. А зная, как Галилей изобрел современную физику, ясно, что уровень знаний и умений Архимеда – как физика, изобретательного инженера и математика - был вполне достаточен для всех опытов и теоретических выводов Галилея. Чего-то важного не хватало.

Через тысячелетие после Архимеда начался Золотой век ислама.  В Арабском халифате успешно осваивали и развивали достижения Греко-Римского мира, Индии и Китая. На протяжении пяти веков мечеть фактически была отделена от науки, которую разноверующие ученые двигали совместно (хоть в точных науках и не так впечатляюще, как древние греки). Арабский язык стал языком передовой науки и философии, и многие современные научные термины имеют арабское происхождение. Однако к 13-му веку одна интерпретация Ислама подавила все иные, а саму идею нерушимых законов Природы объявила ​​несовместимой со всемогуществом Аллаха. Сверхъестественная сила исламского Первоначала подавила греческий поиск естественных первоначал Природы.

Третий подъем науки начался с Коперника, астрономическая система которого, вдохновив и озадачив Галилея, помогла ему изобрести современную физику. Темп развития науки ускорился в сотню раз, изменив ход мировой истории.

Подъем современной науки отличался от предыдущих не только темпом, но и загадочным евроцентризмом. До Коперника европейцы успешно осваивали достижения Золотого века ислама, который, в свою очередь, успешно осваивал античное наследие и новации Востока. Но современная наука, возникнув в Европе, лишь там и развивалась вплоть до 20-го века. Культуры трех великих цивилизаций Востока – Ислама, Индии и Китая, с их сильными научно-техническими традициями – оказались не восприимчивы к новациям Европы, хотя возможностей для контакта стало гораздо больше благодаря книгопечати и расширению людских контактов. В то же время Россия, без собственных научных традиций и при общекультурной отсталости, сравнительно легко включилась в мировую науку. К этому следует добавить и тот факт, что внутри Европы уже к концу 17 века лидерство в науке перешло к исследователям протестантского происхождения.

Чтобы осмыслить эти странные особенности современной науки, надо учесть ее ключевое отличие от науки до Коперника и Галилея. Это отличие -  право исследователя изобретать вовсе не очевидные фундаментальные понятия и аксиомы, логически не вытекающие из опыта, но допускающие опытную проверку теорий, на них основанных. Такое право подразумевает фундаментальный познавательный оптимизм, т.е. вполне определенное мировосприятие, включающее в себя - явно или неявно - самовосприятие исследователя в своих отношениях с миром и с другими людьми.

Самовосприятие – это не просто некая словесная формулировка, а чувство, главный моральный постулат, самоочевидный для данного человека. Пользуясь выражениями Эйнштейна, это - религиозный инстинкт, укорененный в эмоциональной жизни человека. Здесь и далее слово «религиозный» значит «принимаемый НЕ на основании объективного опыта», а в результате субъективного откровения (=открытия) под впечатлением каких-то образных сообщений (текстовых, изобразительных, звуковых), подобно тому, как воспринимается поэзия. Об этом сказал Н. Бор:

«Религия использует язык совсем не так, как наука. По языку религия гораздо ближе к поэзии, чем к науке. Мы склонны думать, что наука имеет дело с объективными фактами, а поэзия – с субъективными чувствами. И думаем, что религия должна применять те же критерии истины, что и наука. Однако тот факт, что религии на протяжении веков говорили образами, притчами и парадоксами, означает просто, что нет иных способов охватить ту реальность, которую они подразумевают. Но это не значит, что реальность эта не подлинная. И не является возражением то, что разные религии стараются выразить это содержание в весьма различных духовных формах. Возможно, мы должны смотреть на эти различные формы, как на взаимно дополнительные описания, которые, хотя и исключают друг друга, нужны, чтобы передать богатые возможности, вытекающие из отношений человека со всей полнотой мира».

Следуя Эйнштейну и Бору, можно сказать, что развитие науки – результат взаимодействия вполне определенной субъективной реальности (мировосприятия исследователя) с объективной реальностью Природы.

В зависимости от восприимчивости человека к религиозно-поэтическому языку, он будет формулировать свой собственный «антропостулат» либо явно на этом языке, либо - неявно - на языке бытовом, юридическом, политическом. Скажем формулировка «все люди созданы равными» (в своем праве на свободу) из Декларации независимости (1776) и «все люди рождаются равными» из Всеобщей декларации прав человека (1948) эквивалентны по своей земной сути. Любая формулировка такого рода черпается из культуры, к которой приобщился формулирующий человек.

Атеистический натурализм, мифы и легенды древних греков, разные толкования Библии, Корана и других священных писаний дают очень разные идейные ресурсы для построения религиозно-философских (метафизических) картин мира. Библейский ресурс отличается от всех иных статусом человека, ради которого Бог и сотворил мир. Человек, созданный как подобие Божье, наделен творческой свободой, чтобы исполнить свою миссию - властвовать над миром, для чего мир надо познавать.

Если в истории современной науки среди выдающихся физиков, о которых пишут в энциклопедиях и число которых измеряется сотнями, выделить тех, кому удалось изобрести успешные фундаментальные понятия и принципы (аксиомы), то таковых всего восемь: Коперник, Галилей, Кеплер, Ньютон, Максвелл, Планк, Эйнштейн, Бор. У этой «великолепной восьмерки», кроме масштаба их изобретений, еще одно было общим. Все они были глубоко верующими еретиками, свободно и смело мыслящими и в науке, и в религии. Все они выросли в культурах, в которых Библия была главным общим текстом, и все впитали библейский антропостулат - библейское представление о человеке. При этом более чем равнодушны к наукоподобным умствованиям традиционной теологии.

Суммируя приведенные выше исторические факты и другие свидетельства, можно сказать, что в рождении современной науки ключевую роль сыграл вполне определенный субъективный настрой исследователя, порожденный библейским представлением о человеке.

Таков мой ответ на расширенный вопрос Нидэма:

Что мешало античным и средневековым ученым сделать следующий, после Архимеда, шаг, а ученым Востока включиться в развитие науки после Галилея и вплоть до 20-го века?

Этот вопрос уже многажды обсуждался в нашем Ɔнобществе, но в этот раз ответ сформулирован так, чтобы с его помощью разглядеть нечто важное в Греческом чуде науки и заодно укрепить основание паратеизма, к которому я лично пришел под влиянием мыслей и чувств Андрея Сахарова. Напомню, что паратеист признает культурно-историческим фактом соучастие теистов и атеистов в свободной мысли любой эпохи, начиная с времен библейско-античных.

Обнаружив оправдание (библейского) теизма в истории современной физики, легче увидеть оправдание атеизма в греческом начале науки. Но прежде чем обсуждать атеизм древних греков, напомню, что среди физиков атеисты преобладают ныне и преобладали в прошлые века, когда возникла поговорка “Tres physici, duo athei”, то есть “Из трех физиков двое - атеисты”.

В современной науке всегда хватало работы для атеистов. Ведь чтобы проверить изобретенные понятия, необходимо на их основе построить теорию конкретного явления и проверить ее в экспериментах. Для успеха в работе и атеистам, конечно, необходим познавательный оптимизм и соответствующее самовосприятие, которое черпается не только из истории успехов современной науки, но прежде всего из общеевропейской гуманитарной культуры.

К культуре человек приобщается с самого раннего детства вместе с освоением родного языка, еще не зная, что такое книга. Начиная с Нового времени, в европейских культурах всё большую роль стал играть главный общий текст - Библия, социальная роль которой резко возросла после изобретения книгопечати и благодаря Реформации. В результате библейское представление о человеке растворялось в высших формах культуры, начиная с литературы, и входило в повседневную жизнь грамотного меньшинства, из которого только и выходили люди науки. Те из них, у кого «в голове не помещалось» представление о Библейском Боге, вполне могли усвоить «земную» часть библейских представлений о человеке, применяя их к себе и к ближним своим. Таких – библейских - атеистов знали замечательные (не только этим) православные священники С. Желудков, А. Шмеман, Г. Чистяков, И. Привалов, высказывания которых я представил здесь.

 

Назад к Греческому чуду, или Оправдание атеизма

То, что Эйнштейн называл «религиозным инстинктом» и особым «эмоциональным настроем», я назвал самовосприятием, или главным моральным постулатом, или (для краткости) антропостулатом.  Как бы ни называть, всё это находится вне научных доводов, но определяет познавательную активность человека, изобретательность и целеустремленность. А суть самовосприятия определяется той религиозной картиной мира, которую человек считает своей. «Религиозной», напомню, я называю любую картину мира, основанную на личном, субъективном опыте (эпитеты «метафизическая» и «философская» прикрывали бы субъективную суть).

Всматриваясь в картину мира, на которую явно или неявно опирались древние греки, зачиная философию и науку Запада, можно прийти к выводу что в этой картине не было места для богов, населявших легенды и мифы Греции. Иначе говоря, эта картина атеистична.

Говоря об атеизме, я опираюсь на самоопределение физика и нобелевского лауреата В.Л.Гинзбурга: “Атеист полностью отрицает существование Бога, чего-то сверхъестественного, чего-то помимо природы, считает мир существующим независимо от сознания и первичным по отношению к нему”. Надеюсь, В. Л. не возражал бы против редакции, пригодной и для Древней Греции: “Атеист отрицает существование сверхъестественно могущественных субъектов (богов, полубогов и т.п.), которые вмешиваются в дела людей; мир не зависит от сознания и первичен по отношению к нему”.  

Религиозное разнообразие Библейско-Античного мира обычно описывают терминами «(библейский) монотеизм», «язычество», «политеизм», «идолопоклонство», при этом последние три понятия считают синонимами. На этом фоне атеизм почти не заметен, хоть он и оставил документированные следы. Быть может, древнейший след остался в Библия, где два псалма начинаются фразой: “Сказал безумный* в сердце своем: «Бога нет!»”.

[*С.С.Аверинцев в своем переводе так прокомментировал еврейское слово оригинала: «Мы сохранили из уважения к культурной памяти, живущей в русском языке, традиционную передачу существительного  נָבָל  [NAVAL], хотя существительное это весьма специфично: “безумный” (или “безумец”) для его передачи слишком красиво, а “глупец” – слишком невинно, поскольку оно имеет в виду дефект ума, но с концентрацией на дефекте морального и религиозного сознания, на некоторой онтологической “бессмысленности”».]

Негатив псалмопевца порожден, разумеется, его верой, но важнее слова «в сердце своем», говорящие о глубине древнего и совершенно ненаучного атеизма. До «научного атеизма» было еще две тысячи лет с гаком, когда в Древней Греции возникло то, что, можно назвать атеистической наукой.

Личный атеизм основоположников греческой философии и науки освобождал их от традиционных представлений о греческих богах, капризных интриганах (которые парализовали бы всякое рациональное познание природы). Такое освобождение помогло искать в реальном мире реальные первоначала – самоочевидные аксиомы, на их основе создать цельные теории в математике и в физике, определить размеры Земли, Луны и Солнца, объяснить действие простых и хитрых машин. Этой возможностью воспользовались Евклид, Архимед и их древнегреческие коллеги.

Возможность эта, однако, скоро стала истощаться. Самоочевидные аксиомы для познания новых физических явлений найти не удавалось. Пришлось ждать две тысячи лет, чтобы у науки открылось второе дыхание. Важную роль при этом сыграли и геометрия Евклида, и физика Архимеда.

Для изобретателя современной физики, Галилея, обе теории давали образец убедительного знания, а физика Архимеда послужила еще и инструментом познания в поиске законов движения. Недаром Галилей называл Архимеда «божественнейшим». Так библейский теист назвал древнегреческого атеиста.

 

[Галилей (с натуры), Аристотель (физику которого Галилей отверг) и Архимед (которого Галилей назвал «божественнейшим» - divinissimi – в своей рукописи 1590 года «De Motu», «О движении», с которой началось движение Галилея к изобретению современной физики, “а, по сути, и всего современного естествознания”, если верить Эйнштейну ]

 

Библейский теизм Галилея и его последователей, во-первых, освободил от ограничения искать только самоочевидные первоначала и дал право голоса творческой интуиции, когда та подсказывала вовсе не очевидные понятия для описания начал невидимых, на первый взгляд нелогичных и даже абсурдных (для коллег-профессоров). Библейский теист имеет опыт чувств и размышлений о незримом, но фундаментально важном. А, во-вторых, незримый библейский Творец дарует доверяющим Ему познавательный оптимизм - уверенность в познаваемости мира.

Вот как об этом сказал сам Галилей:

И Библия, и Природа исходят от Бога. Библия продиктована Им и убеждает в истинах, необходимых для спасения, на языке иносказательном, доступном и людям необразованным, и было бы богохульством понимать слова буквально, приписывая Богу свойства человека. Природа же, никогда не нарушая законов, установленных для нее Богом, вовсе не заботится о том, понятны ли ее скрытые причины. Чтобы мы сами могли их познавать, Бог наделил нас чувствами, языком и разумом. И если чувственный опыт и надлежащие доказательства о явлениях Природы убеждают нас, это не следует подвергать сомнению из-за нескольких слов Библии, которые кажутся имеющими другой смысл.

Итак, нерушимые законы управляют скрытыми причинами в Природе, а человек способен их понять, свободно изобретая понятия и проверяя их опытом и разумом. Способность эта дарована Богом, создавшим мир, как известно из Библии, ради человека.

Первое совсем неочевидное физическое понятие, которое изобрел Галилей, - пустота. Изобрел вопреки философскому запрету Аристотеля, который считал пустоту очевидно нереальной. А Галилей с помощью понятия пустоты открыл первые фундаментальные законы природы: закон инерции, закон свободного падения и принцип относительности.

Следующие «очевидно нереальные», нелогичные, но поразительно плодотворные понятия, продвигавшие современную физику, - гравитация, электромагнитное поле, кванты энергии, постоянство скорости света, фотоны, квантовые состояния, искривленное пространство-время. «Великолепную восьмерку» физиков-изобретателей я уже называл.

Спрашивается, однако:  если библейский антропостулат (он же предрассудок) оказался столь плодотворным в современной физике, то почему он не помог иудеям – «народу Книги» - войти в историю науки еще до нашей эры, в эпоху Евклида и Архимеда, когда уже установилось публичное еженедельное чтение Торы?

Можно было бы обсуждать отличие чтения публично-литургического от лично самостоятельного, которое стало доступно не только «теистам-профессионалам» лишь после изобретения книгопечатания. Но главное в другом.

Библейское откровение учит явно (и даже людей необразованных, как подчеркнул Галилей) спасительному отношению к Богу и к ближним своим. А чтобы усмотреть в Библии богоданное право на творческую свободу человека в его миссии освоения мира, необходим верующий читатель, урожденный исследователем, и крайне желательна подсказка – пример какого-то убедительного знания о мире, добытого исследованием.

Такую подсказку греческие атеисты, подобные Евклиду и Архимеду, дали библейским теистам, подобным Копернику, Галилею и Кеплеру и готовым к идее, что исследование Природы приближает к ее Создателю. Кеплер так и писал: «Астрономы служат Всевышнему, разглядывая величие Творца в его творениях, а не восхваляя свой интеллект».

Греческие философы-атеисты выбирали своей опорой либо мир реальных материальных объектов, либо мир идеальных форм – идей таких объектов. Выбирали по своим личным склонностям, но разрыв между материальным и духовным был неизбежен. Платон, со своего идеального высока смотревший на мир материальный, объяснял его несовершенства изначально-хаотической природой материи. А ученик Платона – Аристотель – крепко стоял на земле, слишком доверял глазам своим и скептически смотрел на способность математики проникнуть в суть реальности.  Оба гиганта Греческой мысли не смогли преодолеть этот роковой разрыв, и вряд ли, даже узнав о Библейском откровении, приняли бы его. Сочувствующий знаток Платона - Вл. С. Соловьев – писал о жизненной трагедии великого грека.

А для библейских теистов никакого рокового разрыва не было: Высший внематериальный Разум сотворил материальный мир и благословил его. Поэтому идеальный язык логики и математики, дарованный человеку тем же Разумом, не мог противоречить материальным наблюдениям и экспериментам. И в познании физической реальности исследователь мог изобретать новые идеально-невидимые понятия, чтобы на их основе создавать теории для проверки их на опыте.

 

Оправдание паратеизма

Как убежденный паратеист, я стараюсь смотреть на важные жизненные ситуации с двух точек зрения - глазами теиста и атеиста. При этом знаю, что чаще всего теист и атеист недоуменно подозревают друг друга, соответственно, в недостатке или в избытке воображения. В лучшем случае сочувствуют один другому – в том, что атеист, дескать, не слышит высшую музыку бытия, а верующий, мол, принимает желаемое за действительное. Сочувствовать ближнему своему – уже не мало, но не плодотворней ли признать свое сосуществование фактом, заслуживающим уважение? И задуматься каждому над своим вопросом: Почему Всевышний Творец не устаёт творить атеистов? Почему безбожная Природа не устаёт рождать теистов?

Дополняя известную формулу: «Вера – это дар Божий», я бы сказал, что неверие праведного атеиста -  трудное поручение. Поручение напоминать верующим и неверующим о неотъемлемом праве человека на свободу мысли и чувства. Поручение, особенно трудное из-за того, что неверующий не знает, Кто дал ему это поручение.

По выражению свящ. Иоанна Привалова, такие атеисты – «это наши пророки не только в том смысле, что они ставят перед нами нравственные вопросы и пробуждают в нас человечность. Они напоминают нам о высоте такого дара, как подлинная вера Христова. В их присутствии не произнесёшь имени Божьего всуе. Такие “неверущие” и такие верующие нужны друг другу, как вдох и выдох».

А «научным атеистам» стоило бы вдуматься в тот факт, что глубоко и свободно верующими были все основатели современной физики и все великие изобретатели новых фундаментальных понятий. За взлеты их изобретательного воображения отвечала мощная интуиция, добавляющая – в случае необходимости - невидимые фундаментальные реалии к реально наблюдаемым явлениям. Так почему бы «научным атеистам» не поблагодарить Творца за его дар человечеству - великих изобретателей современной науки? Поблагодарить с тем же правом, с каким глубокий атеист Виталий Гинзбург поблагодарил Всевышнего за то, что Тот сделал его физиком-теоретиком.

Вовлечение в историю современной науки ее древнегреческого начала делает связь античных атеистов и библейских теистов 16-17 веков еще более содержательной. А если и мои гипотезы о библейских подсказках Фалесу и Евклиду не будут опровергнуты (на основе, скажем, вдруг обнаруженной их переписки с коллегами), то, надеюсь, всякий паратеист (особенно, если он еще и библейский теист) возрадуется, что и в науке глубокие теисты и глубокие атеисты нужны «друг другу, как вдох и выдох».

Комментировать Всего 3 комментария

Спасибо, Геннадий! 

Глубокие теисты и глубокие атеисты нужны друг другу не только в науке, но и вообще :)

Именно это и сказано - устами священника (!) - в заключительном раздельчике.