Все записи
15:04  /  18.06.19

2357просмотров

«Я себя не чувствую»

+T -
Поделиться:

У Нины Леонидовны от рака умер сын, а теперь та же болезнь забирает мужа. Она живет только ради внуков и пока еще живого Виктора

Дверь открывает пожилая растерянная женщина в очках. Предлагает пройти и убегает переодеваться за шкаф (неудобно в домашнем перед гостями).

Пока Нина Леонидовна переодевается, разглядываю на стенах вышитые иконы — работы тяжелобольной тети. Нина Леонидовна ухаживала за тетей до ее смерти, а потом, сразу же, за парализованной сестрой. А до этого Нина выхаживала отца, у которого был инсульт… Из дальней комнаты выглядывает пара любопытных смущенных глаз — это муж Нины Виктор.

Нина Леонидовна  Фото: Кристина Сырчикова для ТД  

Два рака

Виктор заболел десять лет назад. Рак кишечника, долгая постановка диагноза, сложное и мучительное лечение. Нина Леонидовна вспоминает, как стояла на коленях перед главным врачом больницы, в которой мужу диагностировали цирроз печени, а она чувствовала, что дело в другом. «Просила госпитализировать, тщательно обследовать, упала на колени. Госпитализировали. Цирроз печени сменился раком кишечника».

Виктора вылечили. И только в семье обрадовались чуду, как раком заболел сорокалетний сын, будто впитал в себя изгнанную из отца болезнь. Год назад сына не стало. Прежде чем заговорить об этом, Нина Леонидовна долго смотрит в окно через прозрачную занавеску, потом опускается в кресло, туго переплетает пальцы.

Виктор Николаевич целыми днями смотрит спортивные соревнования и новости по телевизору Фото: Кристина Сырчикова для ТД

«Он сильно похудел. Худел, худел… Понимал, что умрет, хотел успеть как можно больше. Затеял дома ремонт — заказывал по интернету какие-то материалы, декор. Я с ним ходила на почту получать эти посылки. И вот как-то мы пошли в очередной раз, забрали, он сказал: “Не надо, мама, помогать, я сам донесу”. Отвернулся и пошел. Я осталась стоять и смотрела, как он отдаляется. Такой худой, штаны, куртка висят, набитый рюкзак больше него. Идет медленно, тяжело, такой одинокий, обреченный… Я перестала дышать, горло как будто сдавили. Опустилась на дорогу и зарыдала… А потом, очень скоро, он умер. И я до сих пор не могу ходить мимо этой почты, прохожу — и вижу его фигуру с рюкзаком, и плачу, ничего не могу с собой поделать. Как с этим вообще можно смириться? У меня был любимый сын. А теперь его нет».

Через год после смерти сына к мужу Нины Леонидовны вернулся рак. Виктору быстро стало плохо, врачи направили его в государственный хоспис. Нина Леонидовна туда поехала на разведку и ужаснулась. «Там между этажами нет подъемников, лифтов. Как, спросила, муж будет спускаться и подниматься? Сказали: “Никак, лежать будет, это хоспис, тут не ходят. Было обеденное время, по коридору шла тучная женщина, везла столик с тарелками и кричала: “Жра-а-а-чка-а е-де-е-ет!” Как будто животным еду везет, ей-богу. 

Нина Леонидовна ухаживает за мужем и занимается внучками Фото: Кристина Сырчикова для ТД

Я заглянула в палату — лежат четыре тела, укрыты простынями, будто уже трупы… Вышла оттуда в таком ужасе, думаю: “Боже, как сюда Виктора, за что ему сюда?” А потом мне знакомая сказала, что есть другой хоспис, негосударственный. Что там по-другому. Я не очень поверила, но поехала смотреть. И мне показалось, что я приехала в рай».

В Самарском хосписе всего четыре койко-места, но очень чисто, уютно и отношение к пациентам как к родным. Нина Леонидовна почувствовала разницу, как только поговорила с персоналом. Виктору было очень плохо, казалось, что он умрет со дня на день. И его приняли. Через три недели поставили на ноги и отпустили домой. Теперь врачи хосписа приезжают на дом раз в неделю: осматривают, привозят бесплатные лекарства, много разговаривают с Ниной Леонидовной, потому что ей тоже нужна помощь — психологическая.

Арина, внучка Нины Леонидовны и Виктора Николаевича, с котом Феликсом Фото: Кристина Сырчикова для ТД

«Я очень доволен хосписом, они такие добрые, такие хорошие. У меня давление поднимается от радости, когда они приходят», — говорит Виктор о дежурных врачах Самарского хосписа. «Конечно поднимается! — впервые улыбается его жена. — Пришла кровь брать молодая девушка. Взяла его руку и положила себе на ногу. А у него давление под 170. Я говорю: “А что вы хотели, вы такая красивая, молодая! Поднимется тут!”»

Бандитка

Второй раз Нина Леонидовна улыбается, когда я спрашиваю, сколько они с мужем вместе. «В двадцатом году будет пятьдесят лет, как мы поженились. Мы жили с детства в одном подъезде, ходили в одну школу. Он дружил с моей старшей сестрой, а я с ними в кино иногда ходила. А когда моя сестра вышла замуж, я около него осталась одна. Мы общались, дружили. 

Свекровь смотрела, как мы играем во дворе, и говорила: «Господи, неужели эта бандитка моей невесткой станет?» Я помню число, год, когда он меня поцеловал. В подъезде, до двери проводил и… Я тогда в полубессознательном состоянии зашла домой: первый поцелуй! Родители мои были против нашего сближения: он в армию уходил, а я училась еще. И вот мы вечером по батарее перестукивались — он жил ниже этажом. “Стук, стук” — значит, надо выходить. Выходили и шли в разные стороны, а потом в условленном месте сходились».

«Она бандитка была, хулиганка, — вспоминает Виктор. — Бойкая такая, мне очень нравилась. Письма мне в армию писала смешные. Всем парням девчонки про чувства писали, а она мне подробно рассказывала, что и по какому предмету получила. Стыдно было вслух зачитывать! Вернулся, позвал замуж. И вон уж сколько лет рядом!»

Виктор Николаевич  Фото: Кристина Сырчикова для ТД

 Воздух кипит от горя

Когда Нина и Виктор вспоминают прошлое, свидания и поцелуи, оба светлеют, будто и нет никакой болезни и горя. А когда воспоминания заканчиваются, Виктор уходит к себе в комнату, а глаза Нины Леонидовны снова становятся потерянными. «Утром, если у нас казус с туалетом, сначала стирка, мытье, а потом только завтрак, уколы, — перечисляет она свои будничные действия. — Потом он обычно смотрит телевизор, я а убегаю в школу: забираю внучку, отвожу в бассейн. Потом прибегаю домой, кормлю Витю, даю ему травяной чай, опять лекарства…»

Раньше Нина Леонидовна часто каталась на коньках  Фото: Кристина Сырчикова для ТД

«Нина Леонидовна, а как ВЫ себя чувствуете?» Она поднимает на меня испуганные глаза — к такому вопросу она была не готова. «Я? А я себя не чувствую… Я как-то не думаю про свое здоровье. Не задумываюсь о том, есть я или нет… И обследоваться не хочу. Нет такого, чтобы я не могла идти от боли, значит, не надо ничего. А если я задыхаюсь оттого, что воздух кипит, так это он кипит от горя».

Нина Леонидовна снова отворачивается к окну, смотрит перед собой сквозь слезы. «Вы согласны, Женя, что есть Создатель? Я с ним разговариваю. Утром и вечером. Молюсь, прошу прощения, прошу помочь, прошу дать силы, направить. Мне так легче. Мне кажется, что это он врачей из хосписа к нам направил. Они приезжают — и будто тучи расходятся. И у нас появляются силы жить дальше».

Нина Леонидовна много лет живет среди тяжелобольных любимых людей. Живет мыслями и заботами о них, переживает их смерти. Справляться с таким большим, бесконечным горем одному человеку не под силу. Поэтому поддержка и забота Самарского хосписа очень важны. Нина любит Виктора, рядом с ней больше никого не осталось. И то, что ее муж говорит, ходит и смеется, заслуга не только ее, но и врачей. Которые заботятся о нем и о Нине Леонидовне: дают лекарства, разговаривают, ухаживают и морально поддерживают. 

Нина Леонидовна  Фото: Кристина Сырчикова для ТД

Для пациентов пребывание в стационаре хосписа и патронаж выездной службы абсолютно бесплатны. Но жить на что-то надо. Поэтому фонд «Нужна помощь» и фонд помощи хосписам «Вера» собирают средства на работу Самарского хосписа. Деньги нужны на доплату врачам выездной службы. Они получают очень мало, а делают очень много. На лекарства и расходные материалы, на которые у Нины Леонидовны и у других пациентов хосписа денег нет. Пожалуйста, переведите денег на работу Самарского хосписа — и хоспис будет и дальше спасать, облегчать боль и давать силы своим пациентам.

 

Перепост

Сделать пожертвование
Собрано
Нужно

 

Комментировать Всего 1 комментарий

Алексей Дмитриевский Комментарий удален автором

А. Попов

Разговор с уходящим стариком

— Вот и пришло время поговорить. Поговорить не для продолжения, которого не будет, а просто так. Поговорить ни о чем. Поговорить, потому что умею. И потому что все еще получается шевелить языком и остатком того, что между ушами. Все осталось в прошлом. В настоящем только боль. В будущем — тьма, которая только усиливает боль и приводит в отчаяние своей неотвратимостью и очевидной бессмысленностью. Вопросы уже просто не возникают, потому что на них нет ответа. Единственное желание — это прекратить все как можно скорее. Туда, во тьму, в небытие, только лишь чтобы избавиться от невыносимой беспомощности и этой уже даже полезной боли — что еще напомнит о жизни? Нет боли — нет жизни. Нет жизни — нет боли. Но пока есть и то и другое, а значит, можно поговорить.

Что же ты молчишь? Ты моложе, здоровее, наверняка умнее и знаешь больше меня. Тебе и начинать. Что скажешь? Только не утешай. Не люблю лжи. Знаю, что скоро конец, помню, что никого из своих рядом не осталось, передал другим все то, что может еще пригодиться, и полностью готов. К завершению. К окончательному и надежному уходу. К полному и бесповоротному исчезновению.

— Обычно, уходя из одного места, мы приходим в другое. Почему же уход из жизни должен быть иным?

— А? Говорил, что ты умнее. А еще смешнее. Мне такой шутки не доводилось слышать. Но если серьезно, то приходим мы куда-то еще потому, что пусть и приблизительно, но каждый раз знаем, куда уходим. Пусть и не в деталях, а в общих чертах, но если я еду в другой, незнакомый город, то знаю, что это будет город — с улицами, толпами, домами и всем остальным. Это будет город, а не подводная пещера с осьминогами. Или, по крайней мере, это будет нечто, а не ничто.

— И все-таки мы из жизни уходим. Не исчезаем, а так или иначе готовимся к уходу. Ищем проводника. Боль, например.

— Постой. Подожди. Боль — проводник? Но как же боль может помогать? Меня она только мучает. Точнее, уже замучила. Никому не пожелаешь. Проводник-мучитель. Садист, не иначе.

— Боль не только изматывает. Она еще и обостряет восприятие. Вот сейчас для вас боль стала критерием наличия жизни. Чуть ли не определением жизни. Еще немного усилий, и боль откроет дверь. Закроет тоже. Но когда одна дверь закрывается, то другая непременно открывается. Дорога же бесконечна, ограничены только остановки на этой дороге. Вот и для вас время пребывания на станции подходит к концу. Но дорога не изменилась. Нужно идти дальше, потому что вы научились ходить.

— Я не могу идти в никуда. Да и чем ходить-то? Ходилок, как и хотелок, уже давно не осталось. Выходил все и выхотел тоже все. До дна. Конец — он же все равно конец. Какая дорога? Один сплошной тупик. С гробом и крематорием в центре.

— Конечно. Только не тупик. Штора. Которую достаточно сдвинуть.

— Ну, во-первых, кто сдвигать будет? Во-вторых, зачем? А в-третьих, к чему все эти сказки?

— Может быть не такие уж и сказки. Кто знает? А с другой стороны, кто не знает? Есть ли тот, кто не мечтал о пока еще недостижимом? Да и вообще, к чему нам фантазии? Чтобы раздражать или кормить и так неуемную зависть? Или для того, чтобы приближать к неизвестному?

— Да-да. Согласен. Убедил. Фантазии, а вместе с ними сказки, измышления и другие причуды неудержимого разума иногда действительно приближают. К пропасти отчаяния. Ибо никогда не находят реального подтверждения. Игры все это. Игры разума.

— Игры. Конечно. Только настоящая игра вносит оттенки радости и беззаботности. Настоящая игра — это отдых от трудов. А разум, устремленный вдаль, за горизонт, не отдыхает. Наоборот, это для него самый тяжелый и самый настоящий труд, далекий от каких-либо игр.

— Тебя послушаешь и решишь, что мысли перебирать — что камни ворочать. По мне так лучше отделять. Мысли бегают, и попробуй за ними угнаться. А камни — они что? Лежат себе всю свою каменную жизнь.

— А человек?

— Что?

— Бегает или лежит?

— Сначала бегает, а потом — вот как я сейчас. Долеживает остатки.

— Мысль устала под финиш?

— Да нет. Скорее просто добежала до стенки.

— Или до шторы, которую и приняла за стенку?

— Вот снова ты...

— Да что уж тут. Мысли бегают, иногда отдыхают, но вот что-то я не слышал, чтобы кому-нибудь удавалось мысль остановить. Выскальзывает и уползает. Или убегает. Как думаете, куда?

— Подальше от ловящего.

— Вот именно. И где же это самое "подальше"?

— Хочешь сказать, что мысль в любом случае убежит за ту самую штору? Прямо Буратино с Папой Карло получается.

— И сокровище будет нашим. Стоит только последовать за своей мыслью, не пытаясь ее остановить, и тем более не загоняя ее в клетку.

— Да. Шах и мат. Сдаюсь. На этот раз серьезно. Ты меня убедил и победил.

— За "убедил" — благодарю. А победы никакой не вижу.

— Победа в том, что я уже не тот. И тем собой вряд ли уже буду. Ты меня изменил. Точнее, помог измениться. Меняю боль-поводыря на мысль-поводыря. И знаешь, боль уже и не так сильна. Удивительно. Хмм... Боль и мысль. Нет, мысль или боль. Что-то я запутался.

— Светлая мысль рассеивает темноту боли. А что может быть светлее мысли, направленной в беспредельность? Чем дальше, тем светлее. Ведь там Источник света.

— Источник? Ты о Боге, что ли? Предупреждаю, у меня сложные отношения с церквями и всякими буддистами. Точнее, никаких отношений. Не люблю лицемерия, а там его на всех с избытком.

— Ну, профессиональных верующих трогать не будем. Каждому свое. Пусть делят свои идеи о Боге с теми, кто не имеет собственных. А вот Источник — он для всех один. Независимо от наших убеждений, традиций и заблуждений. Он просто там — за шторой, для того, чтобы не ослеплять нас. А после смерти штору можно будет приоткрыть. И попробовать взглянуть на Источник более пристально. Уж деталей там откроется столько, что скучать не придется. А при желании и умирать больше не придется.

— Да? А можно здесь не умирать? Тем более так мучительно?

— Смерть — часть нашей жизни. Пропустить ее — значит лишить себя какой-то важной части доступного опыта.

— Значит все-таки избежать можно?

— Да. Можно. Но не здесь и не сейчас. В иные эпохи и в иных условиях. Дело весьма далекого будущего. Пока же остается надеяться на качество мысли. Лучшее лекарство, между прочим.

— Только недолго действует.

— Дело практики. Удачи вам. И до встречи.

— Это вряд ли. Мне остались дни, если не часы.

— Вам осталась вечность. Там и встретимся. Непременно.

http://apopov.blog/

https://urantia.me/podcasts/

https://urantia.me