С интересом читаю материалы дискуссий 1914-15 годов  в русском Религиозно-философском обществе. Понятно, что говорят о войне. Понятно, что видят в ней зло. Понятно, что желают России его победного одоления. Но главное, о чем размышляют и спорят Мережковский, Гиппиус, Туган-Барановский и другие тогдашние интеллектуалы, - о смысле  победы.

 О том, что может и должна Россия привнести в человечество, какое сказать ему свое слово. Национализм и милитаризм, ассоциируемые с Германией, категорически отвергались, воспринимаясь настолько  неприемлемыми, что Мережковский допускал даже, что лучше уж потерпеть поражение, дабы опомниться, чем победить с такой идеей. Но если так, то каким же виделся предстоящий обогащающий вклад  России в европейский (и не только) мир?

 Вот, например, заключительный абзац доклада «О современном патриотизме», прочитанный  Сергеем  Соловьевым – поэтом  и религиозным философом, внуком Соловьева-историка и племянником Соловьева-философа:

 «Европе, постигшей высокое значение закона, Россия говорит о том, что выше закона, о благодати, о прощении, о милосердии. Но там, где нет дыхания благодати, Россия, не понимающая закона, падает бесконечно ниже Европы, принимая образ не благодатный, не человеческий, а звериный. Но невозможен путь от зверя к божеству, сначала должен быть пройден путь от зверя к человеку. Этому пути нас никто не научит, кроме Европы, в благодарность же за этот урок мы научим Европу тому, без чего человек так же бессилен, как и зверь, не знающий закона: пути Креста Христова».

Кому-то этот ход мысли, восходящий к киевскому митрополиту Иллариону, т.е. к ХI веку,  оказался близок, кому-то совершенно чужд, как не соответствующий духовному состоянию ни народа, ни интеллигенции, ни самих служителей церкви. Ответом на что, в свою очередь,  были упреки в том, что интеллигенция русская ничего другого не может, кроме как во всем сомневаться. Но я читаю те давние споры, зная о случившемся после. Не прошло и трех лет, как выяснилось, что России выиграть войну не суждено, а ее новое слово, сказанное  миру, было не христианским, а антихристианским. Выяснилось также, что у Европы и Америки  она предпочла, как и прежде, учиться не значению закона, а тому, в чем религиозная интеллигенция винила Германию.

 И еще я читаю те давние дебаты, зная о том, что происходит сегодня. Сегодня в атмосфере снова притязания но новое слово. И снова на христианско-православное, т.е. на возрожденное старое, как единственно верное и духу христианства соответствующее. Но если когда-то это слово напряженно искали, согласия не достигнув, то теперь многими дело представляется так, что нашли. Благодаря приданию   ему геополитического милитаристского пафоса, сто лет назад религиозными мыслителями отторгавшегося. И опять же благодаря  изъятию  установки на обучение у Европы значению закона, мыслителями теми предполагавшегося. Изъятию  не во имя благодати, прощения и милосердия, а во имя принципа силы.

 Такая вот брутальная духовность, долженствующая стать смысловым ядром альтернативной цивилизации.

Так досоветская Россия в ее утопическом религиозном изводе синтезируется с советской практикой. Но и процитированный мной фрагмент из доклада Сергея Соловьева, об этой практике еще не знавшего и об ее возможности не подозревавшего, дает представление о том, что именно и с чем именно синтезируется.

«Звериное», не ставшее еще человеческим, авансом синтезируется с притязанием на глобальное духовное лидерство.

 

> >

 

 

 

 

>