Иллюстрация: Рита Черепанова для ТД

Я пришла в центр «Здесь и сейчас», чтобы написать текст о приемных семьях, которые возвращают детей в детдом. Но вдруг накатывают слезами отложенные на двадцать лет эмоции. И вместо того чтобы брать интервью, я готова кричать: «Помогите мне с этим справиться! Прямо здесь и сейчас»

— Лена, у меня незакрытый гештальт. Двадцать лет тому назад я отвезла ребенка, который учился в моем классе, в детский дом.

Эта тема болит. Я живу с чувством вины перед оставленным ребенком.

— У вас был выбор?— Нет.— В чем здесь ваша вина? Вы сделали все, что могли: заботились о нем, искали его мать.

Действительно, все так. Все так. Но тем не менее. Я путаюсь в словах и пытаюсь что-то объяснить. Ничего не получается.

— Потому, что ребенок на вас надеялся?— Да, это оно. Потому, что он на меня надеялся. Потому, что нельзя предавать доверившегося тебе. А я понимала, что сбежавшую мать мы не найдем и рано или поздно он окажется в детприемнике. И тоже надеялась. Нет ничего хуже надежды.

Лена рисует цветочек-солнышко на сложенном вдвое листе бумаге. И говорит мягко:— Это история про ресурс. Вы включили разум и объективно подумали о ситуации. У вас было двое маленьких детей и не было ресурса, чтобы спасать чужого ребенка. Вы могли бы сделать импульсивный необдуманный поступок. И что дальше? Прилетят инопланетяне и всех спасут? Люди так поступают. Это не заканчивается хорошо. Вы просто до сих пор не прожили эту ситуацию и носите ее с собой. Это травма. Ее нужно прожить и проработать.

Кричать и плакать

Сложно даже думать о том, что чувствуют приемные родители, которые готовы вернуть ребенка обратно. Я спрашиваю Лену, что они говорят, когда приходят, чтобы его вернуть.

— Когда приходят, все говорят одно и то же: «Я больше не могу». Они разорваны на части. Одна часть говорит: «Спасайся сам», вторая: «Спасай его» — и на кону две эти части. Когда приемного ребенка «разносит» в подростковый возраст, мы же думаем: гены, но часто разносит и кровных. Ведь если посмотреть на среду молодых наркоманов, среди них практически нет приемных детей, они кровные. И при чем здесь тогда гены? Есть ребенок с непережитым травмирующим опытом. Это значит, что у вас что-то случилось, и это вас почему-то грызет. В сложный период это всплывает.

Что такое непережитый опыт? Боль не вылилась в действия, в проявленные эмоции, она не проплакана, она ушла внутрь. И ждет своего часа, чтобы вырваться наружу. Он обязательно наступит. Так люди зависают на смерти близкого человека. Социум говорит нам: «Держись». А должен был бы говорить: «Горюй. Кричи. Плачь. Проживай свою боль в полную ее силу. Тогда она уйдет». Но мы сильные. Мы держимся. Нам рассказали, что позитивное мышление — это хорошо. Наши невыплаканные слезы и непрожитое горе уходят внутрь нас и живут с нами.

Иллюстрация: Рита Черепанова для ТД. 

Игра в младенца

У всех попавших в детдом детей есть травмирующий опыт. Во взрослом возрасте мы понимаем, о чем помнить. Мы можем это проговорить, и станет лучше. А ребенок — не помнит. Ему плохо, но он не понимает почему, и тогда наступает депрессия или агрессия.

Есть техники работы с травмой. Лена и Лилия, психологи центра «Здесь и сейчас», работают с травмированными приемными детьми. К ним в центр приходят родители, когда наступает «я больше не могу». Травмированы все приемные дети, без исключения. Опыт травмы проживается ребенком через игру. Они возвращают ребенка в ранний возраст — играют в младенца. Почему в младенца? Есть такая страшная вещь: у этих детей потеряна непрерывность собственной жизни. У нас всех есть наша непрерывная жизнь — возраст, с которого мы себя помним, фотографии времени, когда мы себя не помнили. Тут — память о детских игрушках. Там — о разбитой коленке. Запах бабушкиных блинов, мамина колыбельная, история шрамика над бровью. Наша жизнь течет и накапливает воспоминания. Благодаря им мы есть в этом мире. У нас есть ощущение «я был, это было всегда, это было со мной». У приемных детей все не так. История рвется. Семья — детский дом — вторая семья. Его каждый раз выдергивали, как морковку. Он теряет непрерывность собственной жизни. Иногда у него даже не остается прежнего имени. Он возник ниоткуда. Представляете ужас этой пустоты? Я пришел в этот мир из нее. Позади меня ничего нет. Я пустота без личной истории.

Когда происходит серьезная травма, наступает диссоциация. Человек разрывает связь с самим собой. Он замирает внутри и становится нечувствительным. Если мое тело не чувствует, я становлюсь менее живым. Я не чувствую этот мир. Он опасен. Чтобы вернуть замершего внутри самого себя ребенка, Лилия играет с приемным ребенком в младенца.

— Мы свернули младенца из ткани. Ребенок видит младенца, берет палку и начинает его дубасить. И так из занятия в занятие. И это очень хорошо, — я ярко представляю себе, как ребенок бьет палкой куклу, и я точно не хотела бы этого видеть. Лена продолжает: — В момент травмы возникают противоречивые чувства к родителям: любовь и привязанность, и дикий гнев. Я люблю и безумно злюсь. Эти чувства не уживаются вместе. Если я люблю, я не могу злиться на того, кого люблю. Значит, я плохой. И тогда приходит аутоагрессия. Ребенок же центр себя и мира. Если меня бросили — я плохой. Родители не могут быть плохими. Плохой я.

Бей или беги

Эта игра нужна, чтобы ребенок мог выразить свои чувства через тело. Он проигрывает эти чувства. В нас заложены природой две реакции — бей или беги. Поэтому они бьют младенцев или строят норы из матрасов и прячутся в них. Ситуация невыносима! Убежать и спрятаться. Когда они прячутся в построенную нору, происходит перезапись нейронных связей. Каждый из нас не раз и не два бывал в невыносимой ситуации. Почему нам никто не сказал: «Строй нору»? Бей или беги. Перезаписывай нейронные связи.

Травмы ребенка актуализируют травмы принявшего ребенка взрослого. Актуализирует эти травмы ребенок. Раньше психологи центра Лилия и Лена специализировались только на детях. Потом стали работать с семьями. Травмированному взрослому помощь нужна не меньше, чем ребенку. Травма на травму — и оба, ребенок и взрослый, невменяемы. Человек, большой или маленький (это уже не важно), теряет контроль — эмоции не остановить. Либо агрессия, либо отчаяние, либо их смесь. Беспомощность. Если есть то, что не пережито, выплескивается море агрессии. В момент, когда эмоции накрыли ребенка, он вовсе не зайка: нападает, огрызается, убегает из дома, не учится. Аффект тормозит интеллект. Если родитель в состоянии беспомощности и агрессии, учить его в это время навыкам общения с ребенком бесполезно. Нужно разбираться, почему поведение ребенка вызывает у него такие чувства, нужно разговаривать. Есть такое направление — понимающая психотерапия.

— Понимающая психотерапия направлена на актуализацию переживаний. Они могут подняться на поверхность, и тогда их станет можно пережить. Сначала идти через эмоции, а потом добавить тело. Проживание — это вспомнить в деталях событие и еще раз прожить. Прожить глубоко и осознанно те эмоции, которые тогда по каким-то причинам было невозможно проявить. Это напряжение непроявленных эмоций осталось в вашем теле и энергии. Если оно будет прожито, станет легче.

Ситуация, когда от тебя отказались те, кого ты любил, вызывает огромное количество эмоций. Ситуация, когда приемный родитель отказывается от ребенка, вызывает такой же шквал эмоций у родителя. Одно время люди массово пошли брать приемных детей. А потом эти семьи начали от них отказываться или встали на грань отказа. И эти семьи идут в «Здесь и сейчас». Они отчаянно нуждаются в помощи. Каждый. И взрослые, и ребенок. Им всем очень плохо. «Я больше не могу» — это истощение. Ребенка взяли в младенчестве. Пока он маленький, с ним можно справиться. С ним всегда было трудно, но одно дело, когда ему четыре, а другое, когда двенадцать. Взяли ребенка и столкнулись с тем, чего не ожидали: ребенок с задержкой психического развития и ему не до школы. Было жестокое обращение в детском доме. Он импульсивный. Маме нужно бросать работу и сидеть дома. Возникает возмущение: вы не сказали, что это такой ребенок. Жизнь семьи резко меняется из-за появления в доме такого ребенка.

Наступает истощение. Возникает вопрос, как выжить мне самому? Возврат — это очень тяжелая история. Будешь ли ты казнить себя потом всю жизнь? Поймет ли и поддержит тебя твое окружение или включится в казнь?

Адаптироваться к травме

— Я до сих пор в колебании по поводу одной истории, — говорит Лена. — Может быть, ситуация отказа была бы для ребенка лучше. Там были побеги на несколько дней, и это становилось уже опасно. Ребенку были важны четкие границы — что можно, а что нельзя. Этим детям нужны четкие границы. А там родители, у которых семь пятниц на неделе. Кровный был более приспособлен к ним, он был такой манипулятивный. А приемный не справился и начал жить как попало. Мы работали с ними несколько лет.

Возврат ребенка из семьи, с которой работаешь, всегда травма для специалиста. Если человек ее закапывает, она остается на всю жизнь. Если происходит повторная аналогичная травма, они наслаиваются, и тогда просто трясет. С чего ты взял, что все можешь? Правда в том, что мы можем не все. Это грустная история. Мы вправе чувствовать беспомощность. Беспомощность перед жизнью, беспомощность перед невозможностью жить с приемным ребенком, профессиональную беспомощность из-за невозможности решить проблемы приемной семьи. Важно помнить о том, что травму нельзя капсулировать и прятать внутрь — она бесконтрольно прорвется наружу. Именно так она прорывается у приемных детей.

— Есть много приемных семей, у которых все хорошо, но они к нам не приходят. У нас кривая выборка, — Лиля и Лена грустно улыбаются. — К нам идут или в крайнем ужасе, или посоветоваться, как сразу сделать все правильно. Важна адаптация. Если человек адаптирован — у него все хорошо в том мире, где он живет. Дезадаптация — когда не получается. Мы работаем с адаптацией в социуме и с внутрисемейной адаптацией — жить в семье мирно и с удовольствием. Большую часть времени мы адаптированы, но можем иногда что-то эдакое выкинуть. Если, например, начнут расселять мою пятиэтажку, я что-нибудь выкину. Но это не про возможность аффектов, а про общий фон. Вот ребенок, скажем, еще бьет соседа по парте, но уже не на первом уроке, а на третьем. И это улучшение.

Иллюстрация: Рита Черепанова для ТД

Они истощаемые, эти дети. Но им важен имидж приличного ребенка. Раньше я дрался на каждом уроке, а теперь умею не драться до третьего. И если забрать ребенка после третьего урока, до того, как он подрался, то он уходит из школы с ощущением, что он молодец. И это для его адаптации важнее, чем присутствие на всех уроках. Лена и Лилия учат детей замечать, когда они устают настолько, что скоро наступит дезадаптивное поведение. Это очень важно — понимать, когда твои силы уже на исходе, и не двигаться дальше.

Когда ребенок в травме и диссоциации, он тело чувствует слабее, ему нужны сильные стимулы, чтобы почувствовать себя. Он вырывает себе волосы или ногти, провоцирует родителей на всплески эмоций. И это может быть и из-за того, что его биологические родители обращали на него внимание, только когда били. Тело — это же еще и граница между мной и миром. Мы контактируем с миром телом. Если я плохой, я должен себя наказывать. А я плохой. Если бы я был хорошим, меня не оставили бы.

И еще диссоциированность — жутковатый биологический механизм защиты. До того как меня начнут есть, я стану чувствовать себя не так сильно, и мне будет не так больно быть разорванным на части живьем.

Возобновить ресурс

— Лена, расскажите историю с хорошим концом.— Травма ходит кругами и на определенном этапе жизни возвращается и требует переосмысления. Актуализируются возрастные кризисы, и у взрослых тоже. Хороший конец — это когда они больше не приходят. Значит, у них все хорошо.

Хороший конец, когда они сами начинают справляться. В кризисе они перекладывают ответственность, при выходе из кризиса забирают ее обратно.

— Вот история с хорошим концом. Ребенку восемь лет. Светлый, хороший ребенок. Пошел в школу и, как обычно, всех пинал-бил. А мама такая социальная — держать лицо. Мама должна быть хорошей мамой. Если ребенок не на высоте — я недостойна, чтобы со мной общались значимые люди. У мамы паника, ужас. Работаю с ребенком. Он вошел в травматическую историю. Запихал меня в цилиндр, взял палку и начал дубасить по мату. Классно он вошел в эту всю историю, а я замерла, стою, и только бы никто не вошел и ему не помешал. Он строил дома. Это важно — строить дом. Им нужен дом. Он сидел в нем и прятался. Они позанимались полгода и пропали. И мама смогла, и ребенок прожил опыт, и они ушли. И значит, все хорошо. Это история с хорошим концом.

Лиля и Лена говорят, что им нужно постелить татами и поставить батут в углу. На батуте происходит важная вещь — сенсорная интеграция. Ребенок начинает чувствовать тело, и легче формируются привязанности. Если он начинает чувствовать тело, это значит, что больше нет диссоциации и тело не отключает чувствительность, чтобы было не так больно быть разорванным на куски заживо.

Работа психолога в подобных ситуациях — большая нагрузка. Это только кажется, что посидел поговорил. Лена, завершив рабочий год, проспала тридцать шесть часов. Психика защищается как может. Лиля восстанавливалась год — выгорела, лечилась, не могла работать. Есть пределы ресурса. Психолог должен считать свои часы и понимать, сколько часов практики он может отработать. Иначе домой он вернется с остекленевшими глазами и без мимики. Сорок часов в неделю невозможно консультировать. А еще может включиться резонанс, все та же травма на травму, но уже на травму психолога. У психологов есть свои терапевты, и они должны проходить у них супервизии, чтобы восстанавливаться. Но зарплата Лили и Лены — двадцать пять тысяч. Час терапии — две с половиной. Что-то нужно объяснять? Поток родителей с проблемными детьми большой. Девять семей — это много. Значит, Лена и Лиля будут выгорать.

А еще центр «Здесь и сейчас» находится в старом убогом помещении с продавленными полами. И мне кажется, чтобы включить все органы чувств у ребенка, важно, чтобы он входил в радостное, красивое помещение.

А еще нет третьего психолога — нет денег на его зарплату. Нужна совершенно сумасшедшая, по мнению Лены и Лили, сумма — целых пятьсот тысяч, чтобы нанять дополнительных специалистов. И у меня не поворачивается язык сказать, что это совсем небольшая сумма для сборов. Дорогие мои читатели, дорогие фейсбучные друзья, неужели мы правда считаем, что эта сумма велика? Вот прямо серьезно?

А еще они огорошили меня вопросом:— Ну вот скажите, почему нам должны дать деньги?

Я теряюсь и пытаюсь объяснить сама себе, ну действительно, почему? А потом понимаю — потому, что в нашей сложной реальности, где все мы травмированы, иногда диссоциированы, временами дезадаптированы, мы отчаянно нуждаемся в добром, уютном, дружелюбном мире. В улыбающихся коллегах, в кассирах магазинов, желающих нам хорошего дня, в безмятежности сборов детей в школу, где никто их не обидит и не станет бить на третьем уроке. Нам это нужно. В первую очередь нам самим. Поэтому чем меньше будет приемных родителей, осознавших безысходное и беспомощное «я больше не могу», приемных детей, не справляющихся с последствиями травмы, тем светлей, безмятежней и безопасней для нас всех станет наш общий мир. В нем не вырастет в разрушительный, жестокий протест агрессия повзрослевшего, оставленного приемными родителями ребенка.

Мы не можем изменить весь мир. Но мы можем изменить жизнь отдельно взятого человека. Свою, приемного родителя, приемного ребенка, выгорающего от нагрузок психолога, наших детей. Мы живем в одном мире. Мы все хотим жить спокойно и радостно. И, может быть, если мы будем улучшать мир простыми маленькими шагами — посильным участием в благотворительности, — все будет хорошо.

Перепост.