Все записи
20:36  /  26.12.19

895просмотров

Букеровский лауреат Говард Джейкобсон об антисемитизме, старости и любви

+T -
Поделиться:

Каким бы был мир, в котором прошлое запрещено законом, а настоящее поставлено под жесткий контроль? Роман букеровского лауреата Говарда Джейкобсона «Джей» – классическая антиутопия о жизни в постапокалиптическом обществе, в пережившем катастрофу мире.

В Центре Вознесенского состоялся большой разговор с Говардом Джейкобсоном, приехавшим в Москву на презентацию своей книги в издательстве «Книжники». Екатерина Писарева поговорила с автором об общем ощущении времени, антисемитизме и британско-еврейском юморе.

(Фото: Марина Козинаки)

О времени

Мы живем в несчастливые времена. Мы проживаем несколько разных кризисов одновременно, они были и ранее, но сегодня – новый виток. Была надежда на то, что некоторое время после Холокоста не будет антисемитизма – хотя бы лет сорок, пятьдесят, сто лет люди бы оставили евреев в покое. Этого не произошло. Мы наблюдаем невероятный антисемитизм в мире, он вернулся. Как будто бы люди не освоили урок прошлого. Как будто бы нам нужно будущее, чтобы заново получить уроки прошлого, повторить сценарий. Ощущение, будто прошлого, настоящего и будущего больше нет. Мы живем в каком-то континиуме, в котором не обретаем никаких уроков. Мы видим провал демократии по всему миру. Сейчас очень сложно верить, что демократия – это хорошая штука, когда люди верят в безнадёжных лидеров снова и снова, и продолжают слушать людей, которые их обманывают, преклоняются перед этими вождями. Это происходит повсеместно – в Штатах, в самых разных местах в Европе, а еще больше – в Англии. Интересно, почему же люди верят снова в то, во что не верили ранее? Почему мы не изменились, не стали лучше, чем были вчера… Как мы изменимся к завтрашнему дню? Это трагедия.

О детстве и ощущении безопасности

Когда я был мальчиком, я рос в Манчестере, в маленьком еврейском районе. И все ужасные вещи, которые происходили с евреями, происходили на континентальной Европе, а не в Британии – там мы чувствовали себя безопасно. Ну как безопасно… Иногда, когда раздавался стук в дверь, у нас была шутка дома: «О, в дверь постучали!» И дети говорили: «Это нацисты, это нацисты, давайте спрячемся под стол!» Это была шутка с некоторым элементом чёрного юмора.

Нас растили в атмосфере, где мы не говорили о своём еврействе, отец говорил: «Цыц, штум». «Штум» – было специальное слово в идише. Идея моего романа «Джей» в том, что ты не можешь даже говорить слова на букву J, использовать эту букву. Это показалось мне интересным способом ведения разговора. Я показываю мир, который избавлен от всех слов на J и всех людей на J. Слово «jude» ни разу в моем романе не используется. Если вы собираетесь сказать J, вы делаете так <прикладывает палец к губам>. То есть кластер слов: Иисус, шутка (joke), джаз – истреблен, нельзя говорить так. Есть только оглушающая тишина, которая ограничивает этот мир. Имен, которые начинались на Джей, больше нет, эти люди не существуют, их удалили, уничтожили. И это страшно.

О людях

Реальная проблема нашего времени в том, что люди не могут нормально говорить. Они не могут нормально друг с другом общаться, потому что они боятся слов. Очень сложно иметь разговор с самим собой или другими, если у тебя нет памяти. Язык весь состоит из памяти, отношения все состоят из памяти, и когда вы боитесь памяти, то у вас не может быть дискуссии. И память в этом романе, ее боятся. Что бы ни было сделано с евреями, с людьми на j, мы не знаем, что было сделано, что произошло. А главное – почему. Когда я писал «Джей», я не думал, что это мир, где одержали победу социальные сети, а ведь социальные сети создают язык без нюансов, без иронии, мир, где люди просто предполагают какие-то вещи, и мы живем в мире предположений: один человек утверждает одно, другому «кажется», нет никаких других форм коммуникации, потому что памяти больше нет.

О воспитании и литературном образовании

У меня очень обычное английское литературное образование. Меня обучал один критик, в 50-х-70-х годах он был очень известен своей строгостью. Он написал знаменитую книжку «Пять лучших английских авторов», вызвавшую очень много конфликтов. Люди считали, что он авторитарен, но мне нравилась такая форма образования; мне нравится слушать учителя, который говорит тебе: «Да, вот это лучшее». Меня растили как англичанина. Когда я спросил у своих родителей, откуда мы, они сказали: «Из России». Мои бабушки и дедушки по материнской линии из Каменец-Подольска, из Украины, а по отцовской – вообще из Литвы. И хотя мы знали, что мы оттуда, это погружалось в забвение.

Мы хотели выглядеть как англичане, говорить на хорошем английском, получить хорошее английское образование. И хотя про меня часто говорят как про еврейского писателя, прежде всего я английский писатель. Когда про меня пишут, что я английский Филипп Рот, это не совсем так – скорее я еврейская Джейн Остин. На самом деле это не совсем шутка – я в большой степени похож на нее многим, но я формалист в прозе. Мне нравится писать элегантную, ироничную прозу, когда я читаю Джейн Остен, я чувствую себя как дома в интеллектуальном плане. Это мой мир. Она для меня значима. Без Джейн Остен я также не стал бы писать о рабстве и наполеоновских войнах, я и сейчас не пишу о больших событиях, чтобы раскручивать свои романы. Я думаю, что роман обретает значимость для малых тем, с которыми он работает.

Джейн Остин великая, она может показать вам любовные отношения между мужчиной и женщиной (да и вообще кем угодно, но в ее случае это обычно мужчина и женщина), и все держится на этом, сама цивилизация зависит от того, происходят эти отношения или нет. Так что когда мы читаем «Гордость и предубеждение», мы читаем о мистере Дарси и Джейн Беннет. Я перечитываю этот роман снова и снова, и каждый раз у меня захватывает дыхание в случае, если у них не получается встретиться. Я знаю, что они встретятся, они окажутся вместе, но каждый раз забываю, как дышать. Это не просто потому, что я старый романтик (но я-таки старый романтик), а потому, что для неё столько всего от этого зависит… Да вся цивилизация, из которой она пишет, которая даёт ей эту элегантность языка, и грациозность, эту гладкую грацию, все зависит от этого! В этом маленьком личном счастье весь смысл.

Я рад читать Толстого о войне и смыслах войны, но предпочитаю читать его, когда он говорит об Анне Карениной и влюбленном Вронском. Мне не нужна война, мне ценны моменты маленькой и какой-то домашней любви.

О любви в «Джей»

Когда я начинал писать роман, то он был более сатиричным. Я рассматривал себя как очень жесткого и ироничного персонажа, в мире которого любовь никак не участвовала. И чем больше я писал, тем больше понимал, что надо писать о любви. Любовь в «Джей» – центральная тема в книге, как и тема страха. Они – обычная пара; у нее слабое сердце, он – неловкий, стеснительный, сложный… Смогут ли они снова начать расу j-людей в мире? Большой вопрос, как у нас говорится. К ним очень высокие требования. И вот начинается драма этого ужасного решения. Она становится в центре этой истории.

О писательских страхах

Самый большой страх, конечно, что никто не будет читать мои книги. Иногда есть страх, есть ли в тебе ещё одна книга, иногда бывает ощущение, это зависит, наверное, от возраста. Я помню, Филипп Рот говорил: «Я пришёл к определенному возрасту и у меня больше нет энергии для создания большого мира». И потом он начал писать какие-то короткие новеллы, они были потрясающими, но это был отклик на его внутреннее ощущение, что нужна энергия, чтобы создавать большие миры. Сила впускать, пропускать через себя персонажей, которые тебя мучают, заставляют о себе думать. Пока что у меня ещё все в порядке, но я боюсь того момента, когда почувствую, что больше не смогу справиться с большим миром, с большим количеством персонажей. Хотя если говорить об очень крупном тексте, то своей «Войны и мира» я ещё не написал.

О недавней работе

Недавно в Англии вышла моя новая книга, которая называется «Поживи немного». Не знаю, возможно, в скором времени она будет опубликована в России. Ее хорошо приняли, надо сказать. Для меня это что-то новое, потому что это любовная история людей, которым за 90. И главная героиня женщина, причем совершенно замечательная. Я считаю, что она мой лучший персонаж. Возможно, я все эти годы потратил впустую как автор, когда писал о мужчинах, когда мог бы писать о женщинах. Может быть, во мне живет 90-летняя женщина, которая всю дорогу хотела освободиться. Она замечательный человек, о ней очень приятно писать, потому что ей совершенно все равно, что о ней думают. Ее раздражает любая политическая корректность, она груба, у неё кариес, потому что ей 90. Ей не нужна никакая помощь. Она ненавидит детей, она много раз была замужем, она совершенно презирает мужчин, агрессивна к ним. Несмотря на это, она встречается с мужчиной, ему 90. Благодаря ему она открывает в себе нежность, которую раньше в себе не видела. Для меня это очень оптимистичная история любви, любви, которая продолжается вечно.

О старости

Мне гораздо больше нравится быть старым, мне не нравилось быть молодым. Мне казалось, что быть молодым стыдно. Я дождаться не мог, когда я постарею. Мне было неловко от своей молодости. Когда я встречался с умными людьми постарше, я беспокоился – что же они обо мне думают? Я даже не могу вспомнить, когда мне было 16, когда у меня было свидание с девушкой, о чем я вообще говорил, о чем я вообще, блин, говорил?! Мне не о чем было сказать. Может быть, мы вообще не говорили. А 16-летние вообще разговаривают? Когда люди начинают разговаривать? После 20 лет? Ну, как видите, мне нравится разговаривать… Наверное, было бы лучше, если бы я говорил гораздо меньше. В книге «Поживи немножко» люди говорят, говорят и говорят. Это два 90-летних человека. Они не влюбляются, потому что они не хотят трогать друг друга. В 90 лет ничего особо не хочется трогать. И особо не хочется, чтобы тебя трогали тоже. Вот ещё один момент про старость. Больше всего способствует любви разговор. Человек, в которого влюбляешься больше всего – это человек, разговором с которым ты в большей степени наслаждаешься. Это последняя мудрость, которой я поделюсь.

 

Благодарность за помощь в проведении вечера: куратору литературной программы Центра Вознесенского Илье Данишевскому, арт-директору Центра Вознесенского Антону Каретникову и Ксении Церковской из издательства «Книжники».