Все записи
15:11  /  31.01.20

682просмотра

Диляра Тасбулатова: 9 вопросов сыну композитора Локшина (перепечатка из израильского еженедельника "Глобус")

+T -
Поделиться:

Перепечатка из израильского еженедельника «Глобус», №1420, 2 – 8 января, 2020г.

 

Диляра Тасбулатова:  Девять вопросов сыну композитора Локшина

Александр Локшин, сын известного композитора, когда-то несправедливо оклеветанного, всю жизнь борется за честное имя отца.К сожалению, в этой истории замешан не кто иной, как сам великий...Рихтер.Я понимаю, какое возмущение может вызвать эта публикация, тем не менее предлагаю вам с ней ознакомиться. По крайней мере факты там неоспоримые (опять таки, к сожалению).Впрочем, на ваш суд:

 

Д.Т. Почему вы считаете Святослава Рихтера ключом к пониманию второй половины ХХ века?

А.Л. Понимаете, Рихтер – музыкант огромного таланта, обладает мировой известностью... Но дело не только в этом. Его влияние на интеллигенцию было и остается после его смерти очень большим. Одна милая дама писала о том (передаю смысл), что после смерти Рихтера мы осиротели, некому подавать столь высоконравственный пример и что-то еще в таком духе. Как я понимаю, в этом вопросе возникало некое долгожданное единство фрондирующей публики и официальных структур, благоволивших Рихтеру. А ключ – потому, что (это мое мнение)  Рихтер работал на Лубянку. Вербуют ведь лучших, не правда ли?  

Д.Т. Почему вы считает себя вправе вникать в частную жизнь этого великого музыканта, которого многие считали и считают Камертоном Нравственности и который умер и сейчас не может защититься?

А.Л. Видите ли, долгое время (несколько десятилетий подряд) Рихтер стоял во главе кампании, направленной против моего отца, композитора Александра Лазаревича Локшина (1920 – 1987). Моего отца обвиняли в доносительстве. Я уже больше тридцати лет занимаюсь этим делом, все время обнаруживая новые документы из которых ясно, что обвинение в доносительстве шито белыми нитками. Речь идет о спецоперации, цель которой – прикрытие действующего агента. Я не буду сейчас пересказывать все подробности из-за ограниченного объема интервью. Скажу только, что основная обвинительница, прошедшая Гулаг, подруга Рихтера – Вера Ивановна Прохорова – до конца своей жизни так и не поняла, что ее собственная мать была агентом Лубянки, что ее дядя (служебный псевдоним «Лекал») был заслуженным агентом, а ее двоюродная тетя Вера Трэйл служила в разведке... То есть эта женщина, В.И.Прохорова, жила в иллюзорном мире. Более подробно об этом можно прочесть в моем интервью журналу Этажи https://etazhi-lit.ru/publishing/literary-kitchen/258-odinnadcat-voprosov-synu-kompozitora-lokshina.html?_utl_t=fb

а также в моих книжках. Так вот Рихтер был одним из создателей этого иллюзорного мира. И не только для Прохоровой, а для многих, очень многих людей. Если угодно – для миллионов.  Вот почему я считаю Рихтера одной из ключевых фигур для понимания послевоенной истории.

Д.Т. Перечислите ваши основные доказательства причастности Рихтера к работе на Лубянку.

А.Л. Видите ли, общеизвестно, что отец Рихтера был расстрелян как «предатель родины» в 1941 году, а его мать в 1944 году ушла с немецкими войсками на Запад. Что не помешало Рихтеру в 1945 году принять участие во Всесоюзном конкурсе пианистов и получить там первую премию (разделил первое место с фронтовиком В.К.Мержановым). Замечу теперь, что известен рассекреченный указ о выселении немцев из Москвы (1941); кроме того, недавно был рассекречен указ 1942 года об аресте членов семей «предателей родины» (см. Мозохин О.Б. Репрессии в цифрах и документах. – М.: Вече, 2018, с. 33-34). Все это Рихтера никоим образом не коснулось. Кстати, недавно мне попался рассекреченный документ (справка от 4 янв. 1942), где комендант Москвы Синилов сообщает тов. Берия, что «За указанный период времени жилой сектор массовой проверкой документов охвачен на 100%». См. «Лубянка в дни битвы за Москву». – М.: Звонница,  2002, с.109.

Я считаю, что уже этого достаточно, чтобы однозначно утверждать о сотрудничестве Рихтера с Лубянкой.

Но есть еще более убиственное доказательство. Документально подтверждено, что переселение Рихтера в 1941 году из одной московской квартиры в другую организовала мать Прохоровой – об этом пишет сама Прохорова, не подозревая о том, что ее мать – агент Лубянки. Рихтер всю войну прожил в московской квартире Прохоровой, но

в своих мемуарах, изданных Монсенжоном, вообще не упоминает об этом, а повествует о том, как в военное время скитался – ночуя то у одного знакомого, то у другого. Иными словами, лжет с понятной целью – создать видимость того, что скрывался от властей. Да, я считаю, что переселение Рихтера – это была прекрасно спланированная лубянская спецоперация; из мемуаров Рихтера очевидно также, что он принимал в этой спецоперации вполне осознанное участие. Я об этом уже писал раньше. 

Д.Т. Согласны ли вы с тем, что в истории не должно быть белых пятен? Как вы относитесь к расследованию Карагодина, установившего поименный список палачей своего прадеда?

А.Л. Конечно, белые пятна в истории – вещь скверная.  Если этих белых пятен много, восприятие жизни искажается самым чудовищным образом. К расследованию Карагодина отношусь в высшей степени положительно. Люди, исполнявшие преступный приказ, - преступники.Д.Т. Известны ли вам какие-либо предыдущие попытки рассказать о связи Рихтера с Лубянкой?

А.Л. Да, на портале Евгения Берковича была очень интересная публикация Артура Штильмана «Судьба виртуоза», где Штильман приводит слова Буси Гольдштейна, имеющие как раз тот самый смысл.

Д.Т. Почему статья Артура Штильмана не имела успеха, не была воспринята широкой публикой? Чем ваше расследование лучше?

А.Л. Понимаете, статья Штильмана – бесценна, как свидетельство очевидца. Он говорил на эту исключительно важную и опасную тему с самим Бусей Гольдштейном, великим скрипачом... Но в этом и слабость позиции Штильмана. Я слышал такие отзывы о его статье: «Штильман что-то перепутал или недопонял». А один восторженный обожатель Рихтера назвал этот эпизод из статьи Штильмана «хренью».  Вот как. Свидетельство очевидца (если оно правдиво) обретает свою силу, когда оно подтверждается какими-то объективными данными. А мое расследование – в том, что касается Рихтера, – практически целиком состоит из опубликованных рассекреченных документов и ссылок на воспоминания друзей Рихтера, т.е. основано именно на объективных данных. 

Д.Т. В чьи судьбы, кроме судьбы вашего отца, вмешивался Рихтер?

А.Л. Как я понимаю, не обошлось без вмешательства Рихтера  в судьбу Буси Гольдштейна (сломана мировая карьера) и еще в судьбу певца Миши Райцина (тоже сломана карьера); см. статью Штильмана. Вот еще интереснейший пример.

Сейчас, после публикации переписки Бориса Пастернака с его первой женой в «Новом литературном обозрении» (1998), статьи В.А.Гевиксмана (2002), книг Григория Гордона (2007) и Елены Федорович (2007), уже стало общеизвестным, что от гибели в тюрьме и лагере Генриха Нейгауза спас Эмиль Гилельс, причем с риском для собственной жизни.

Наверняка ближайшему окружению Нейгауза все это было прекрасно известно еще в сороковые годы. В этой связи Григорий Гордон пишет вполне определенно: «То, что он [Рихтер] был не осведомлен, - исключено». Этот момент оказывается ключевым для понимания дальнейшего. Вот, что пишет В.А. Гевиксман в своей статье:

«Нейгауза спас Эмиль Гилельс. Замечательный пианист, ученик Нейгауза, Эмиль Григорьевич Гилельс рассказывал мне, что бывал частенько приглашаем “великим вождем всех народов” на приемы иностранных гостей из стран-союзников. “Bеликий” услаждал игрой Гилельса важных гостей, демонстрируя им свой высокий вкус к классической музыке. После этого он обычно спрашивал пианиста: “Как живете? Если есть какие-либо просьбы, нэ стэсняйтэс! Поможэм!” Гилельс обычно отвечал: “Спасибо! Все хорошо”. Но здесь он решился… “Товарищ Сталин! У меня есть старый учитель. Он наш, советский человек. Но недавно он по глупости обронил дурацкую фразу. Спасите его от тюрьмы…”.  “Великий” нахмурился… Он был недоволен. “Хм… у вас есть старый учитэль, обронивший глупую фразу. Хорошо. Я постараюсь помочь вашэму старому учитэлю”…» 

Приведу теперь слова Рихтера, содержащиеся в книге Монсенжона: «Его [Г.Г. Нейгауза] обвинили в умышленном сокрытии своего немецкого происхождения и посадили в тюрьму. Но в нем было столько обаяния, что ему удалось смягчить даже эти инстанции. Через два месяца его выпустили и эвакуировали в Свердловск…»

На мой взгляд, со стороны Рихтера это выдающаяся подлость. А то, что Рихтера до сих пор принято считать своего рода Эталоном Нравственности – ментальная катастрофа.

Д.Т. Появились ли за последнее время какие-то новые свидетельства или документы, подтверждающие вашу позицию?

А.Л. Кое-что обнаружилось. Вот что писала Лидия Чуковская 27 сентября 1956 года в своих «Записках об Анне Ахматовой»:

«Потом, накануне отъезда Анны Андреевны в Ленинград, я встретилась с ней у Наташи Ильиной, и Анна Андреевна рассказала нам о блестящем светском собрании на даче [Пастернака]: до обеда РИХТЕР [выделено мной], после обеда – Юдина, потом читал стихи хозяин.

– Недурно, – сказала я.

– А я там очень устала, – ответила Анна Андреевна. – Мне там было неприятно, тяжко. Устала от непонятности его отношений с женою: «мамочка, мамочка». Если бы эти нежности с Зиной означали разрыв с той <…> так ведь нет же! и ничего не понять… Устала и от богатства. Устала от того, что никак было не догадаться: КТО ЗДЕСЬ СЕГОДНЯ СТУЧИТ? [выделено мной – А.Л.]»

Вот мой комментарий. В интеллигентской среде, как известно из диссидентской литературы, в те годы “стучал” примерно каждый пятый. Вероятно, бывали компании, в которых не стучал никто. Но в окружении знаменитостей – как считает Ахматова (и я с ней солидарен) – так быть не могло.  Думаю, что загадку Ахматовой в настоящее время можно считать решенной.

Интереснейшее свидетельство опубликовал совсем недавно в фейсбуке известный фотограф Никита Ситников. «В 1962 или в 63 я был в Риге свидетелем "унижения" Рихтера. Вернее, он сам себя ставил так. Внешне он был тучным и некрасивым, в той среде его никто не знал. Он заискивал в самом непотребном месте перед юными и молодыми. Я всё это видел своими глазами. Мне его было жалко. Спустя много времени, мой отец познакомил меня с ним на репетициях "Декабрьских вечеров" в Изобразительном музее им. Пушкина. Там всё читалось не вооруженным взглядом. Возможно, он мог работать на Лубянку, его вполне могли прижать за его "грехи".»