Все записи
01:53  /  1.02.20

305просмотров

Анатолий Якобсон и мой бедный отец

+T -
Поделиться:

Александр А. Локшин

  Анатолий Якобсон и мой бедный отецThe New Review #294 (2019)

 

 

I.

Попробую снова вспомнить о своем замечательном учителе истории и литературы Анатолии Якобсоне... В 1966 году, когда он пришел преподавать в наш восьмой «В» класс московской второй школы, все мои одноклассники (и я в том числе) были от него в восторге. Впрочем, наверняка мы многого не понимали из того, что он хотел нам рассказать. До сих пор помню случай, когда Якобсон пытался нам объяснить, зачем нужна литература.

Он нарисовал мелом на классной доске кружок, поставил внутри него точку и сказал примерно следующее:

- Литература нужна, чтобы объяснить человеку его место в мире.

Признаюсь, что я тогда ничего не понял, но слова эти отложились в моей памяти. Сейчас мне кажется, что к этим правильным и глубоким словам ему надо было добавить еще какое-то пояснение для нас, тогдашних четырнадцатилетних подростков. Ну, что-то вроде того, что «читатель книг проживает много чужих жизней и учится делать выбор в трудных обстоятельствах.» Помню еще, как он взвалил на меня обязанность на одном из своих уроков читать что-то вслух для всего класса. Для меня это учительское поощрение было ужасным наказанием, так как я был органически неспособен одновременно читать вслух незнакомый текст и понимать прочитанное.

Еще я читал ему в коридоре свои детские стихи, которые ему поначалу нравились, а потом, после эпизода, который я опишу ниже, разонравились. В результате я надолго перестал писать, несмотря на то, что меня всячески поддерживал мой собственный отец.

Итак, я упомянул своего отца, композитора Локшина. От некоторых своих знакомых ребят я слышал, что он своим обликом производит сильное впечатление, что они мне в каком-то смысле завидуют. Лишь много позже, повидав самых разнообразных людей, я начал кое-что понимать. В двух словах это можно описать, наверно, так: от него шло непрерывное излучение...

В конце восьмого класса я заболел энцефалитом, еле выкарабкался. И вот в самом начале лета, когда я уже выписался из больницы, заново научившись ходить, Якобсон и двое моих одноклассников пришли меня навестить.

Тут надо сделать небольшое отступление. В свои 14 лет я еще не знал, что двое бывших узников ГУЛага   – преподавательница английского языка Вера Прохорова и математик Александр Есенин-Вольпин – обвинили моего отца в своем аресте. Сейчас, после многолетнего расследования, я могу утверждать: это была провокация ГБ с целью прикрытия ценного агента.

Якобсон, на мою беду, был хорошо знаком с Прохоровой и Вольпиным, а кроме того был на редкость доверчивым человеком. Понимал ли он, в чей дом собрался прийти? Бывшая жена Якобсона, Майя Улановская, уверяет в своих воспоминаниях, что он узнал это лишь по дороге, от ребят («мало ли Локшиных»). Я же уверен, что мужественный Якобсон прекрасно знал, куда идет, – и, конечно, ему было интересно посмотреть на «гения зла».

Почему я в этом уверен? Прежде всего потому, что в те годы в классном журнале указывались фамилии, имена, отчества и профессии родителей всех учеников. Кроме того, у нас с Якобсоном уже успело возникнуть довольно интенсивное общение: я ему приносил листочки со своими стихами, он их забирал домой, а потом возвращал мне со своими пометками. Один такой бесценный листок у меня сохранился.

И вот, помню, как отец и Якобсон сидят друг напротив друга за кухонным столом и разговаривают о Пастернаке и Заболоцком. Полной неожиданностью для меня стало то, что разговор Якобсон закончил не вполне дружелюбно.

- Ну, вы - эстет, - сказал Якобсон, поднимаясь из-за стола.

А потом, уже в дверях, передал отцу привет от Веры Ивановны Прохоровой и Александра Сергеевича Есенина-Вольпина.

Помню ошеломленные лица моих родителей.

Спустя много лет в мемуарах все той же М. Улановской я прочел впечатление Якобсона об этом визите: «Муж сказал, что Локшин безобразен: шея морщинистая, черепашья, так и хочется ее раздавить». Воспоминания Улановской, конечно, тяжелый случай. Сам Якобсон был бесконечно простодушен и, что немаловажно, считал себя умнее КГБ. Я уже писал в своем «Гении зла», что попытался осенью 67-го года переубедить Якобсона и с его подачи чуть было не отправился на встречу с Прохоровой и Вольпиным. Признаться, меня тогда спасла моя собственная трусость. Взрослые люди, повидавшие ГУЛаг  и полные ненависти к отцу, конечно, сломали бы меня, мальчишку. (Как писал Вольпин в своем стихе: «Эти мальчики кончат петлей, а меня не осудит никто».)

В 1973 году Якобсон под угрозой ареста эмигрировал в Израиль. Но до своего отъезда, будучи человеком чрезвычайно общительным и открытым, он успел рассказать об обвинениях в адрес моего отца  во многих домах.

В 1978 году Якобсон повесился. Для меня его гибель долгое время была настоящим горем – он был, в сущности, единственным человеком, который не только поверил бы мне, позврослевшему и сумевшему рахобраться в этих наветах, но и счел бы своим долгом переубедить окружающих.

Всюду «тиражируемая» версия гибели Якобсона – «сошел с ума от вынужденной разлуки с Россией» – признаюсь, мне кажется неправдоподобной, исходящей, видимо, от Улановской. Когда в начале двухтысячных я сказал об этом Семену Самуиловичу Виленскому (человеку, прошедшему Колымские лагеря) и объяснил свой взгляд на вещи, он буквально побелел на моих глазах. С тех пор прошло еще почти двадцать лет. За эти годы обвинения в адрес моего отца, как я считаю, рассыпались. В трех своих книжках – «Гений зла» (2005), «Музыкант в Зазеркалье» (2013) и «Мне помогло Провидение?» (2018, 2-е издание) я подробно разбираю эту историю.

Вот, однако, некоторое дополнение к ней, которое я впервые привожу целиком, в связном виде. По крупицам я собирал сведения, доказывающие невиновность отца. К 2009 году этих фактов было уже более, чем достаточно, и я через сайт «Заметки по еврейской истории» Евгения Берковича обратился к Елене Боннэр: «Глубокоуважаемая Елена Георгиевна! До меня дошел слух [через Е. Ц.Чуковскую], что когда-то Вы прочли 1-е издание моего «Гения зла» (М., 2001) – книжки, в которой я защищаю своего отца, композитора А. Л. Локшина, от обвинений в доносительстве. Книжка эта была достаточно наивной. С тех пор я опубликовал (в частности, на портале Евгения Берковича) серию заметок, которых достаточно для безоговорочного очищения памяти моего отца от подозрений. <…>

Тем не менее, невзирая на мои крики и стоны, обращенные к начальству Сахаровского центра, очевидная клевета в адрес моего отца, содержащаяся в книге Н. и М. Улановских, по-прежнему размещена на сайте Сахаровского центра<…>Это поразительно еще и потому, что люди, близкие к основной обвинительнице моего отца, В. И. Прохоровой, уже фактически извинились передо мной <…>» (5 января 2009) Через тот же портал Е. Г. Боннэр прислала мне свой ответ: « С некоторых пор я не имею никакого отношения к музею. <…> так как я не нашла адреса Александра Локшина, [прошу] довести до него, что я просила одного из членов общественной комиссии просить директора музея убрать с сайта материал, о котором Александр Локшин пишет. А если шире – я всегда очень настороженно отношусь ко всяким якобы разоблачающим кого-то материалам. И в большинстве случаев не верю им. Е. Г.».(7 января 2009)

Вскоре после этого я заручился согласием Е.Г. Боннэр на публикацию ее ответа. Свою переписку с Еленой Георгиевной я отправил в Сахаровский центр. Вместо того, чтобы выполнить просьбу Е.Г. Боннэр, книгу Улановских просто-напросто переместили на другой адрес той же библиотеки. Обратившись в Сахаровский центр с глубоким недоумением по этому поводу, я получил неформальный (устный) ответ:         «...Разбираться по существу никто не будет».

Со времени обмена письмами с Еленой Боннэр появилось еще множество недвусмысленных доказательств невиновности моего отца1. На этом, однако, история не заканчивается. Примерно такой же текст (с несущественными отличиями) я отправил 25 августа 2018 года в Сахаровский центр и спустя четыре дня получил любезный ответ:

 

«Добрый день!

Спасибо, что написали нам. Книга Улановских опубликована нами, как воспоминания, а не как единственный источник правдивых сведений. Люди пишут разное и иногда это может не совпадать с тем, что было в действительности, мы думаем, что все это понимают. 

Конечно, мы готовы опубликовать и Вашу точку зрения. Не могли бы Вы прислать нам прямую ссылку на ответ Елены Георгиевны.

С уважением,

координатор Сахаровского центра Мария Кулланда» (29 авг. 2018)

 

Люди действительно пишут разное – но правда постигается в сравнении. В издании 1981 года мемуаров Петра Григоренко «В подполье можно встретить только крыс...» есть следующие строки (речь идет о совещании на квартире П.Г. в 1969 году, где обсуждался вопрос о создании легального оппозиционного комитета): «Когда же появилась Майя Улановская, возмущение мое дошло до предела. Майя в правозащите в то время не участвовала, но, видимо, в страхе за отца своего ребенка (Анатолия Якобсона) время от времени вмешивалась, как противник решительных действий. Мне было понятно, что и в данном случае она привлечена как ‘ударная сила’ противника комитета. Взгляд мой, по-видимому, настолько ясно отразил мои чувства, что Толя Якобсон нашел необходимым подойти ко мне и заявить: ‘Петр Григорьевич, я Маю не приглашал и даже не говорил ей о совещании’» - и далее: «Но гвоздем вечера оказалась действительно Майя. Ее выступление… собственно это не было выступлением. Это была истерика… истерика человека, находящегося в полубессознательном состоянии. <…> После такого выступления говорить было уже невозможно. Да и совещаться тоже. Поэтому я закрыл совет и предложил разойтись. Ко мне подошел Толя Якобсон. Он видел то же, что и я. <…> И он, подойдя, сказал: ‘Ну, Петр Григорьевич, после сегодняшнего совещания кому-нибудь из нас или даже обоим садиться в тюрьму. КГБ явно не хочет комитета’.» Эти важнейшие строки в российском издании 1997 года опущены.

Как можно было решиться удалить из книги эти драгоценные свидетельства? Тем более, что предсказание Якобсона сбылось в наихудшем варианте. Но продолжу цитировать издание 1981 года книги Григоренко: «Сейчас в свободном мире и я, и Майя Улановская, и Виктор Красин, и год тому с небольшим был и мой дорогой друг Толя Якобсон. К несчастью безжалостная смерть унесла его от нас. Но нам, живым, надо кое-что выяснить. Майя Улановская пишет воспоминания. Часть уже написала. И издала. Недавно она просила у меня разрешения использовать мои письма (Писавшиеся из Черняховской спецпсихбольницы с очевидным расчетом на прочтение «органами». – А. Л.). Я не разрешил и не разрешу (Выделено мной. – А.Л.), пока не буду уверен в том, что они будут использованы только в интересах истины. И прежде всего я считаю, что Майя обязана рассказать правду об этом злополучном совещании. Кто ее пригласил на это совещание, какие и кто вел с ней разговоры перед совещанием, что ее так возбудило, привело в то состояние, в каком она выступала?».

И этот фрагмент в издании 1997 года опущен. Но была ли на то воля его автора?

В 2007 году М. Улановская прислала мне письмо, где, в частности, сказано: «За меня многие тогда вступились: С. Ковалёв, М. Синявская, Л. Копелев с женой Раисой Берг, но втихаря, чтобы не обижать (а после смерти не компрометировать) старика. Совсем недавно – П. Литвинов на сайте памяти А. Якобсона (который сам был свидетелем эпизода в доме Григоренко и тоже высказался об этом). И эпизод этот из следующего издания книги Григоренко – также втихаря – убрали. Так и Бог с ним».(23.12.2007),

Письма П. Г. Григоренко она, вопреки воле самого Петра Григорьевича опубликовала: «Чтобы окончательно Вас убедить оставить эту тему, не поленилась отсканировать и привести ниже одно из писем П.Г. Григоренко мне из Черняховской психушки, напечатанных в ‘Новом Журнале’, Нью-Йорк, 1990, кн.180, с. 254-286. Подборку его писем нашей семье я специально передала в журнал с целью защититься от его нападок в книге воспоминаний ‘В подполье можно встретить только крыс’». (23.12.2007)

Публикация писем П.Г. Григоренко в «Новом Журнале», осуществленная М. Улановской после его смерти и спустя много лет после самоубийства Якобсона, предваряется такими ее словами: «Весной 1969 г. МОЙ МУЖ АНАТОЛИЙ ЯКОБСОН ПРИВЕЛ МЕНЯ К ПЕТРУ ГРИГОРЬЕВИЧУ В ЕГО КВАРТИРУ (выделено мно – А.Л.) у Крымского моста, где после ареста в Прибалтике бывшего председателя колхоза Ивана Яхимовича собралось несколько человек, чтобы обсудить положение. Помню, там были П. Якир, В. Красин, Ю. Телесин, Б. Цукерман <…>»2

Выделенные слова в цитате – это именно то, что Улановская не посмела (по понятной причине) написать самому Григоренко при его жизни. Ведь в прижизненном издании мемуаров П.Г.Григоренко приведены совершенно недвусмысленные слова Якобсона (см. выше): «Петр Григорьевич, я Маю не приглашал и даже не говорил ей о совещании». Иными словами, речь идет об очевидном лжесвидетельстве со стороны Улановской. Я не думаю, что книгам пойманных за руку лжесвидетелей место в библиотеке Сахаровского центра. Тем более, что уже имеется соответствующая просьба Елены Боннэр.

Москва, 21 янв.2019

_______________________________________

1. https://etazhi-lit.ru/publishing/literary-kitchen/258-odinnadcat-voprosov-synu-kompozitora-lokshina.html?_utl_t=fb

2. См. Улановская М. «Прискорбный эпизод»/ Заметки по еврейской истории, 2008, №6. http://berkovich-zametki.com/2008/Zametki/Nomer6/Ulanovskaja1.php