Все записи
14:48  /  28.12.17

723просмотра

Как я ходил на «Артдокфест»

+T -
Поделиться:

В отличие от многих пишущих на эти темы, фильм «Полет пули» я посмотрел целиком, очень внимательно. Дело в том, что это неправда, что его показ на фестивале был сорван, был сорван хулиганским образом лишь второй показ, утренний — ну а первый, накануне (т. е. вечерний), прошел гладко, но после него вышел довольно пожилой человек в полувоенной форме и в тельняшке и начал нам объяснять, что вот, наши дедушки и бабушки воевали против фашистов, а мы тут смотрим фильм про фашистов, и как это нехорошо. Еще он нас просветил насчет того, что это фильм про добровольческое подразделение «Айдар». Началась движуха, но к просмотру фильма она уже отношения не имела, просмотр уже кончился.

…Самый парадоксальный момент: если бы этот фильм показали на Украине, протесты были бы точно такими же. Точно так же люди приходили бы на сеанс, я уверен, срывали показ, кричали, требовали извинений и покаяний — только с другим знаком, в этом-то и есть ценность фильма. «Полет пули», собственно, состоит из трех частей (он снят одним кадром, как известно, то есть человек нажал на кнопку и камеру уже дальше не выключал полтора, кажется, часа, просто переводил с одного предмета на другой). В первой части, самой жуткой, эти самые хлопцы-добровольцы берут вдруг в плен ни с того ни с сего какого-то парня, везут его «на подвал», ставят лицом к стене, требуют признаний, что он сепаратист, и возникает какое-то абсолютно полное, физиологическое ощущение (до дрожи, до холодного пота по спине, до тошноты), что его сейчас или убьют, или начнут пытать. Но этого не происходит, они вдруг меняют гнев на милость, и честно говоря, это тоже довольно страшно, потому что все время понимаешь: это лишь чистая случайность. Сколько людей они приводили туда, «на подвал», и что с ними стало — бог весть.

Вторая часть фильма — «лирическая»: там в комнате, где они живут, эти добровольцы, спит на матрасе какой-то парень, и когда ситуация с «подвалом» прекращается, этот парень, еще голый, в плавках, выходит на крыльцо, курит (светит яркое солнце), и долго, с полчаса, разговаривает со своей девушкой, которая ему, видимо, позвонила. Разговаривает он с ней исключительно матом, иногда употребляя какой-то суржик в виде прокладки, но в принципе, для филолога это идеальное языковое пособие: как с помощью двух-трех слов можно заменить, подобрать эвфемизмы десяткам или даже сотням понятий: глаголов, существительных и прилагательных. Это, кстати, очень важный момент, я потом к нему вернусь. Людям, которые не могут слушать этот «народный язык», например, моей жене, в этот момент опять становится плохо — до тошноты, до дрожи отвращения, но уже чуть по-другому: это происходит на экране очень долго, и очень мучительно слушать этот мутный, склизкий, вообще-то говоря, совершенно нечеловеческий язык. Это голое тело, и этот голый язык, и это прямое солнце — все вместе это невыносимо, и снова физиологически действует очень сильно.

Ну и третья часть — она, собственно, про самого человека, стоящего за камерой, про человека, который снимает, про эту девушку-режиссера. Они с ней заигрывают, пьют с ней чай, предлагают (в шутку) более близкие отношения, куда-то ведут, куда-то приглашают поехать и так далее. Здесь как будто бы вообще ничего не происходит, на самом деле происходит нечто важное: мы, наконец, начинаем понимать, что за человек снимает весь этот непроходимый, космический ужас, оказывается, у нее с ними есть какие-то «рамки отношений», кто-то там ей из них симпатизирует, и оттого возникает этот условный «кокон безопасности». И мы постепенно, медленно, чуть отходя от ужаса, начинаем осознавать природу этого «кокона».

Потом они опять садятся в машину и опять куда-то уезжают: все, конец фильма.

Я потом узнал, что Беата Бубенец (она очень молодой режиссер, получившая приз премии «Лавр» на фестивале за «Лучший арт-фильм», то есть как раз вот за этот «Полет пули») наснимала около 400 часов об этой войне — что важно, и с той, и с другой стороны. И когда она послала этот кусок, просто в виде пробы, известному в Европе режиссеру монтажа, в надежде что он поможет ей фильм смонтировать, он посмотрел и сказал: а тут ничего монтировать не надо, надо именно это показать как есть. На прошлом фестивале я был членом жюри и посмотрел то ли пять, то ли шесть фильмов об Украине. Был там и фильм «Ладан-навигатор», про донбасских «ополченцев», но в основном либо фильмы «нейтральные», снятые иностранцами об Украине, либо фильмы «с той стороны». Что отличает все эти (прошлогодние) фильмы от фильма Беаты Бубенец? Отличает только одна вещь: в тех фильмах еще была надежда. Они описывали катастрофу «человеческого», они были полны осознанием того, что вот так это продолжаться бесконечно не может. Что это изменится. В фильме «Полет пули» зафиксирована одна важная вещь: это будет продолжаться бесконечно. По крайней мере, это может продолжаться бесконечно. Люди, попавшие туда, на эту войну, перестали понимать какие бы то ни было рамки «цивилизации», у них больше нет «правил», которые отсылают их к мирной жизни, к норме. Нормы больше нет. Норму устанавливает тот, у кого в руках оружие. И все. Несколько лет назад все говорили о средневековье. Но нет, в средневековье были рыцари, короли, дамы, вассалы, а не только инквизиция. Эта война (и не только эта) все-таки ближе к варварству.

Это какая-то историческая полоса, наполненная болотным туманом, в ней ничего не видно и ничего не понятно, она склизкая, мутная, гнилая, заразная, зараженная, топкая и покрытая ряской. Именно это и демонстрирует, кстати, тот «любовный» язык, на котором парень говорит со своей девушкой. Ну да, понятно, что «так все они сейчас говорят», в определенном слое и в определенной ситуации, но я же не об этом: сам язык, который ты слушаешь полчаса, — он прямо указывает тебе на ненужность всего «прежнего», всего «человеческого». На ненужность тебя, того, какой ты есть.

…Люди, которые угрожали руководителю фестиваля Виталию Манскому, звонили ему ночью и угрожали, которые сорвали показ и до сих пор пишут ему угрозы и проклятия на его страничку в сетях, они упирали на то, что «добровольцы, которых вы там показываете как хороших ребят и оправдываете, — насильники и убийцы». Ну, первое, что тут нужно сказать: любому нормальному человеку, который это кино посмотрит, понятно, что вот эти люди, снятые в фильме, никакие не «хорошие ребята», что никто их тут не оправдывает и что они вполне могут быть и тем и другим. Вполне могут. Второе, что тут можно сказать, а верней, спросить: а чем же тогда этот фильм не устраивает? А не устраивает он тем как раз, что это искусство, а не пропаганда — тут нет склеек и монтажа, тут нет закадрового обличительного текста, тут нет заранее известной позиции автора. Автор предлагает просто смотреть. Вот это и не устраивает. Без пропагандистских подпорок, без подсказки, без кодовых слов, от которых мутнеет сознание и начинаются привычные реакции, люди уже ничего не могут смотреть, не то что кино про Донбасс. Понятно, что людям, которые там были, кровь бросается в голову, они ничего не видят на экране, кроме врагов, они не в состоянии понимать «других», «другое». Они хотели бы, что мы все тоже участвовали в этой войне. Но могут ли они нам навязывать этот взгляд? Имеют ли право? Нет.

Их, к счастью, немного постращала полиция за хулиганство, слава богу, потому что я уже хотел напомнить, кто такие штурмовики и как они действовали на улицах Берлина в 30-е годы ХХ века (нет, не сравниваю два этих периода, но способ действий, к сожалению, уж очень похож), как полиция смотрела на них сквозь пальцы: коммунисты и левые казались тогда полиции страшней. Но пока этот разговор еще не очень актуален, пока им не дали стать хозяевами на улице, этим активистам, более важным мне представляется разговор о самом фильме.

…Фильм, конечно, совершенно невыносимый. Но он все-таки очень важен, потому что он больше чем кино, он над кино или вне его, это такая воронка, страшная воронка, которая всасывает тебя целиком именно в силу своей невыносимости.

Были после показа еще «вопросы и ответы», Беату Бубенец спросили: а что же стало с тем несчастным пленным, которого вы показали и которого они «заставили сотрудничать»: рисовать им какие-то планы, схемы... Что же с ним будет после этого фильма? Она ответила: во-первых, он оттуда уехал, и во-вторых, сказала она зло, мне кажется, что если бы я не снимала тогда на камеру, все с ним было бы гораздо хуже.

И это правда: воронка, которая всасывает вас, со всеми потрохами, со всей вашей тошнотой и дрожью,— это и есть камера Беаты Бубенец. Ну даже неважно, как зовут этого человека с камерой, короче, воронка — это камера. Именно она, а не какие-то там «идеалы» или «борьба за свободу», пытается еще как-то структурировать это склизкое, мутное, топкое пространство, как-то его осмысливает и ставит на твердую почву. С другой стороны, именно камера — она же и провоцирует всю эту ситуацию в фильме, жуткую драму, которая могла бы окончиться иначе. Камера в «Полете пули» обнимает эту ситуацию с обоих концов, она и моральна, и аморальна одновременно. Поэтому, на самом деле, фильм не просто о войне, о насилии, о языке насилия, о новом варварстве, фильм еще и об этом — о том, как работает в нашем мире эта новая цифровая реальность, новая прозрачность. Вот вы же знаете, что, когда что-то происходит в мире, взрыв, теракт и все такое, все сразу достают телефоны и начинают снимать, выкладывать в сеть — сотни, тысячи камер. Это хорошо или плохо? Ответа на самом деле нет: с одной стороны, да, хорошо, ничто не скрыто от глаз будущего «правосудия», и эти самые судьи из «светлого завтра», они все узнают и все поймут, благодаря этим нашим зрачкам. А с другой стороны, человек беззащитен, человек слаб, человек совершенно гол и ничтожен перед лицом этого ужасного ока, ведь смотрит на него какой-то небывалый, немыслимый дракон. Непонятно, добро это или зло? Непонятно, правда это или вымысел? Непонятно, кто именно смотрит на тебя через камеру — катастрофа или надежда? Но то, что двадцатилетняя девушка сняла такой фильм и поставила во весь рост такие вопросы, — это, конечно же, ее победа.

А может быть, и наша.