Профессор Яаков ПеэрПрофессор Яаков Пеэр. Его отец родился в Галиции, мать уроженка Румынии. А встретились они в Алма-Ате. Единственным языком, на котором они могли общаться, был русский. Будущий профессор Пеэр родился в Израиле. Тем не менее, он понимает русский, общается на идиш.

«Мама плохо владела румынским», говорит профессор Пеэр. «В Алма-Ате она прошла через детдом, училась в средней школе. Затем в политехникуме. Всё было на русском. В семье отца замечательно говорили на иврите, когда мама приехала сюда, она вообще не знала иврита. Поэтому родители общались между собой на русском до поры до времени. В то время детям, рождённым в Израиле, не прививали ещё один язык. Тогдашняя идеология гласила: «Только иврит!» Это была ошибка. Для того чтобы ребёнок не понимал родителей, мама с папой говорили между собой на русском. И когда говорят «чтобы ребёнок не понимал», он начинает понимать. Потом, когда мама не хотела, чтобы мои друзья понимали, о чём она говорит со мной, мы беседовали на русском. От соседей я научился говорить на идише. Я понимаю идиш и русский на одном уровне».

Русский помогает с пациентами с территории бывшего СССР?

- Я специалист-офтальмолог, но если быть более точным, я специалист в области онко-офтальмологии. Я лечу опухоли в глазах, вокруг глаз. Это моя узкая специализация. Мы пытаемся быть честными, порядочными и не звать к нам людей, которым мы не можем помочь. Многие пациенты приезжают к нам из Восточной Европы, из России, Украины, Болгарии, Венгрии, Белоруссии. Немало пациентов приезжает из Сибири и даже с Сахалина. Это не значит, что только оттуда к нам едут. Просто я знаю, что это интервью будет переведено на русский язык для этой аудитории. Иногда к нам едут пациенты с очень большими опухолями. Пациенты едут к нам после того, как им предложили в других местах пожертвовать глазом, в котором находится злокачественная опухоль. В большинстве случаев нет никакой причины лишать пациента глаза, и мы лечим этих пациентов с помощью различных методов, чтобы спасти глаз. Мы используем все существующие методы и делаем это очень успешно. У нас 3 приоритета: спасение жизни, спасение глаза, спасение зрения. Мы преуспеваем во всех этих направлениях, опережая США и Европу.

Основным «игроком», с которым Вы сталкиваетесь лицом к лицу, является ретинобластома – один из самых сложных случаев…

Нет. Существуют две основные группы злокачественных опухолей. У взрослых основным заболеванием является меланома, а у детей – ретинобластома. Кстати, в Европе встречается в 5 раз больше случаев меланомы, чем ретинобластомы. Меланома встречается у взрослых, за редким исключением – у детей, а ретинобластома распространена среди младенцев и детей и практически не встречается у взрослых. Это два абсолютно разных вида опухолей. Кстати, мы лечим и другие опухоли, но эти основные. Почти все глаза, которые мы лечили, в других странах хотели удалить. В одном из случаев, к нам привезли мальчика с Украины, у которого глаз изобиловал опухолями, был целый блок, и на Украине посчитали этот случай потерянным. Мы воспользовались комбинацией, которую, я не уверен, что это наше изобретение, мы используем довольно успешно: брахитерапия – местное облучение глаза вместе с инъекцией химиотерапии напрямую в глаз. Сначала это заняло время, но, в конечном итоге, глаз полностью очистился, не осталось никаких следов опухоли, и мальчик видит этим глазом. Это один из многочисленных примеров. В большинстве случаев нам удаётся спасти глаза. В отдельных, крайних случаях мы заранее предупреждаем, что, к сожалению, придётся удалить глаз, чтобы спасти зрение, спасти жизнь. Иногда мы получаем данные или снимок, и я говорю, что нет смысла привозить ребёнка. Мы умеем «фильтровать» случаи. Мы не хотим, чтобы сюда приезжали люди, тратили свои деньги и время в ситуациях, в которых мы не можем помочь.

Ретинобластома – это генетическое заболевание?

Ретинобластома, в принципе, является результатом мутации в определённом гене в тринадцатой хромосоме. Это ген, который регулирует выработку белка, защищающего организм от развития опухолей. Ретинобластома всегда является результатом мутации, но в 50% от общего числа пациентов эта мутация существует во всех клетках организма, поэтому во многих случаях опухоль развивается на обоих глазах.  В остальных 50% это заболевание не носит генетический характер, то есть  мутация происходит в одной из клеток глаза.  Такая мутация не перейдёт «по наследству» к следующему поколению. Мы в обязательном порядке выполняем молекулярный генетический анализ, чтобы обнаружить мутацию в гене у всех детей, страдающих от ретинобластомы. Очень важно знать, какое будущее ожидает их – есть ли у них шанс на развитие других опухолей. Это очень важно и для семьи – знать, какова вероятность того,  что и в   дальнейшем у них будут рождаться дети с ретинобластомой. Ведь некоторые анализы показывают, что один из родителей является носителем гена. Это также важно для будущего самого ребёнка – знать, будут ли у него рождаться дети с ретинобластомой. В генетических случаях шанс, что у родителей с ретинобластомой родится ребёнок с подобной мутацией, равен 50%. Так что, это очень большой процент.

Вы даете генетическую консультацию?

Когда мы проводим молекулярный генетический анализ, мы можем предоставить семье возможность, если она будет заинтересована, получения пренатального диагноза или даже преимплантационно молекулярно-генетического диагноза эмбрионов (ПГД). То есть, можно предотвратить рождение детей с ретинобластомой. В основном мы делаем это для израильских детей. Но эта услуга предоставляется и пациентам из-за рубежа.

Можно предотвратить болезни с помощью генетического анализа?

Если нет генетических заболеваний — нам нечего предотвращать. Кстати, в отношении негенетических случаев, наблюдение этих детей намного меньше по сравнению с детьми с наследственностью, у которых могут развиться дополнительные ретинобластомы и другие злокачественные опухоли в организме. Именно поэтому генетический анализ настолько важен. Мы выполняем его вместе с отделением генетики «Хадассы».

Насколько распространены онкологические заболевания глаз?

Они не распространены, даже довольно редкие. Практически, все злокачественные опухоли глаз можно определить как «болезни-сироты» - заболевания, распространённость которых почти не формирует статистику. Например, ретинобластома, встречается приблизительно в соотношении 1:15.000 родам. По статистике в Израиле на 180.000 родов мы ожидаем 12 случаев ретинобластомы. Мы располагаем данными о Палестинской Автономии, где рождается много детей, и статистикой за рубежом. Например, случаи с меланомой появляются, в зависимости от качества населения, от 4-8 новых случаев на 1.000.000 человек в год. Это можно экстраполировать и на другие страны, но в Израиле я ожидаю 50 новых случаев меланомы в год, в отличие от рака груди, рака лёгких, рака кишечника, которые случаются намного чаще. Так что, онкологические заболевания глаз – довольно редкие, и поэтому очень важно лечить их в такой больнице, у которой больше всего опыта, как, например, «Хадасса». Зачастую некоторые медицинские центры, которые сталкиваются с ретинобластомой раз в несколько лет или с меланомой раз в год, пытаются лечить эти заболевания, и, разумеется, результаты намного хуже, поскольку они не обладают достаточным умением.

Чем отличается лечение онкологических заболеваний глаз в Израиле от такого же лечения в России?

Мне тяжело сказать это, ведь в общей сложности в России врачи должны уметь делать всё. Они универсалы поневоле и не от хорошей жизни. Но, по непонятной мне причине, у них существует тенденция с большей лёгкостью удалять глаза даже тогда, когда их можно спасти. Если Вы спросите меня, возможно ли в Москве выполнять те же операции, я отвечу – возможно. Там находится Московский НИИ глазных болезней им. Гельмгольца. В институте располагается большое отделение онкоофтальмологии, с которым я знаком, и в котором знают меня. Но зачастую я не понимаю их соображений. Пациенты также иногда не понимают соображений, поэтому они приезжают к нам.

 Как часто Вам доводилось пересматривать диагнозы пациентов, установленные в России?

 Я всегда пересматриваю диагнозы. В большинстве случаев, там дают правильные диагнозы. Там ведь не дураки работают, умные люди. Проблема заключается в соображениях, какой метод лечения применить. Ещё один момент, который я обнаружил, что доступность лечения, во всяком случае, в онкологии глаза, очень низкая. То есть, если кто-то болен меланомой, ему говорят: «Сейчас у нас апрель, мы дадим Вам очередь на июль». В Израиле такого просто не может быть. Новому пациенту, у которого обнаружили меланому или ретинобластому, я говорю – приходите завтра, послезавтра в ближайшую клинику. А там (в России), по непонятной мне причине, я обратил на это внимание совсем недавно, в марте, говорят: «Да, у Вас меланома. Приходите в июле». Не понимаю, почему. Ведь до июля многое может случиться: меланома может вырасти, начать метастировать. То есть, проблема там с лечением, а не диагностикой.

Вы занимаетесь исследованиями. Что Вы исследуете на данный момент?

На протяжении многих лет я проводил многочисленные исследования в области онкологии глаза. Я в основном исследовал в лаборатории меланому. Сейчас я подвожу итоги 20-летнего опыта в области лечения лимфомы. Глазных лимфом. В этой области, на мой взгляд, у нас самый большой опыт в мире – как с точки зрения лечения, так и с точки зрения сохранения глаза и зрения. Кстати, на прошлой неделе я участвовал в самой большой международной конференции по онкологии глаза в Сиднее. Там я представил итоги 20-летней работы. И все знают и признают, что у «Хадассы» самый богатый опыт в этой области. Лично я занимаюсь онкоофтальмологией 36 лет. В лаборатории мы пытаемся найти методы, как, например, в исследовании, которое мы проводим сейчас, лечения метастазов глазной меланомы, которые обычно попадают в печень. На сегодняшний день нет эффективного лечения – в большинстве случаев пациент обречён. Мы разрабатываем не конвенциональные и неординарные методы, мыслим шире принятых рамок. На данном этапе мы проводим опыты на мышах для того, чтобы найти необходимое лечение. Расскажите о вашем незапатентованном изобретении. Об этом ходит много легенд. Самое важное изобретение в моей карьере, пожалуй, самая важная находка – это большое упущение, патент, который мог стоить сотни миллионов. Не знаю, знакомы ли Вы с «VGF, индуцируемым фактором роста нервов», это вещество, против которого специалисты по сетчатке во всём мире впрыскивают Avastin, Lucentis  и подобные препараты. Но, открытие воздействия этого вещества на сетчатку глаза принадлежит мне и профессору Эли Кешету из факультета медицины. В семье до сегодняшнего дня меня простить не могут за то, что мы не запатентовали это открытие. А компания Genentech запатентовала это открытие, и этот патент стоит миллиарды. Это самое важное открытие.

Есть открытия, которые Вы планируете сделать?

Меланома глаза в очень редких случаях проникает в центральную нервную систему. Что-то блокирует её. Мы находимся рядом с ЦНС, и меланома достигает зрительного нерва, но не проникает в систему. Я планирую исследовать этот феномен. Я планирую заняться этим исследованием уже 30 лет, но причиной отсрочки является недостаток времени, также необходимо собрать денег с помощью грантов. Если я найду то, что препятствует попаданию меланомы в ЦНС, то у открытия будет большое влияние не только на глазные опухоли, но и на опухоли мозга и на метастазы в мозге.