Все записи
МОЙ ВЫБОР 17:42  /  28.02.17

23397просмотров

Письма из далека Арине Холиной. АНТИТРЕУГОЛЬНИК.

+T -
Поделиться:

©Anton Litvin entertainment представляет.

Письма из далека Арине Холиной. АНТИТРЕУГОЛЬНИК 

«Если так нужна «любовь втроем» — ну пригласите уже кого-нибудь себе в постель, закройте тему. Или «ненависть втроем» — это совсем другое, горячее? Ах, мы ревнуем, значит, существуем? Боже-боже.» ©Арина Холина, Как правильно ненавидеть бывших.

У меня (именно у меня, не у нас, так бывает), Арина, друг есть. Зовут его Max Beletsky, и знаю я его с пятнадцати моих и его лет (про наше знакомство и дружбу длинную и небесконечную (быть может, как знать...) я расскажу еще попозже).

Эссе Ваше… повесть «печальная»...    

Товарищ мой лет тридцать назад, рассказик написал… С тех пор он ни к писательству, ни к журналистике никакого отношения не имел, но у него и так, слава богу, все хорошо, ибо голова есть на плечах и голова эта… дай бог каждому.

Вот этот рассказ… или что это… (Он давно-давно презентовал мне его с правом распорядиться по своему усмотрению.) Anton Litvin.                                                                                                                    

Max Beletsky. АНТИТРЕУГОЛЬНИК

Сейчас, по прошествии нескольких лет. Я сижу в большом мягком кресле у камина, завернув ноги в плед, и потягиваю добротно просушенную сигарету. Темные широкие доски пола, производящие впечатление вечности, смотрятся монстрами на фоне кота Дика, мерно прогуливающегося по ним. Вот Дик, аккуратно переступая своими мягкими сильными лапами, подходит ко мне, затем останавливается и прислушивается. В этом настороженном состоянии он и остается стоять подле меня. Его видно что-то встревожило. Быть может, мановение январского промозглого ветра, срывающего дым с трубы и уносящего его по белоснежному бесконечному полю. Стоял январь, январь нового моего года. Впрочем, год-то был для всех новый. А вот январь, как-то остро стоял именно передо мной. Остекленение…

Морозное остекленение охватывает порой, и я вырываюсь сюда. За триста верст от своей жизни. В жарко натопленную комнату с огромным камином и котом Диком, стоящим настороженно у моих ног. Девять дней назад я приехал сюда, отказавшись от предложений друзей и знакомых вместе провести Новый год. Я вычеркнул из своей памяти календарь, и только сегодня диктор объявил мне, что уже четвертое января, и год уже другой.

Громко хрустнуло полено в камине, возвращая меня в этот маленький мирок загородного дома. Камин пылал. В моей бороде посверкивали капли оттаявшего инея. Руки гудели, и в них разливалось тепло от недавних усилий во дворе, где я рубил промерзшие дрова. Колун со звоном обрушивался на очередную жертву, и в руки отдавались стеклянные звуки жалобной песни полена. Я люблю это занятие колоть дрова. Оно принадлежит к тем, что заставляют вновь ощутить себя мужчиной.

В тот год, черт, даже дрова снова швыряют меня в тот год. Да, в тот год я ездил на дачу, к отцу. Он постарел, белая, седая копна непослушных его волос подрагивала на ветру, а он все сидел и смотрел на меня. Кто знает, о чем он думал в тот миг, но на лице его, наполовину темном от тени, бросаемой старым дубом, наполовину искрящемся тайной улыбкой и светом яркого августовского солнца, все также резко выдавалась глубокая морщина через всю щеку, всегда представлявшаяся мне шрамом.

Кто знает, может для отца она действительно была больше, чем морщина. Отец никогда не заговаривал со мной о себе, о прошлом, о делах и работе, о планах и жизни. Я знал его только по своим собственным наблюдениям и чувствам. Он настолько приучил меня своим нежеланием высказываться о себе и других, что я стал обрывать публику, решавшуюся заговорить со мной об отце. Надо ли говорить, что отцовский взгляд значил для меня больше длинных речей в мой адрес на недавнем банкете по случаю получения степени.

Клубок… Жизнь – клубок змей.

Сигарета догорает в моих пальцах и обжигает, как может обжечь только сигарета: внезапно и глупо. Жизнь кусает тебя больнее, утонченнее.

Отец закурил, а я снова, не торопясь, размеренно устанавливаю полено. Рукой, уже отягощенной от прилива крови и усталости, поднимаю колун, делаю короткий вздох, поднимаясь на мысках, с гулким хряском, передавая всю тяжесть тела колуну через слившееся в одну тугую пружину плечо и руку, обрушиваю колун на полено.

Зеленый забор слышит гордый хруст солидного полена, и сквозь просветы штакетника я вдруг замечаю нежное хрупкое создание лет восьми-девяти, в голубеньком платьице и с чуть приоткрытым ртом. Я перевожу свой взгляд на ее глаза и вижу в них не детскую наивность, и не уверенность взрослой женщины, но скорее непорочность любопытства к запретному, но влекущему. Что испытывала, глядя на столь мужское занятие, эта хрупкая нимфетка?

Я остановился завороженный ее взглядом, но она вдруг порывисто отвернулась и побежала прочь. Много позже я вспомнил Гумилева:

Как мальчик, игры позабыв свои,

следит порой за девичьим купаньем,

и ничего не зная о любви,

Все ж мучится таинственным желаньем.

Желаньем…

Сейчас хочется только одно: вот так сидеть здесь в тепле у камина и не думать. Не думать. Но волны мыслей накатывают одна на другую, и вот уже слышится грозный шум ревущего моря, а ты снова уходишь на дно, туда, где шторм лишь слабо колышет непослушные пряди водорослей.

После стольких дней уединения в своем кабинете за работой меня вдруг потянуло сюда, в это промозглое одиночество русской зимы. Ну, меня можно понять. За этот год, полный работы, защит, банкетов я порядочно выдохся. Тяжелое было время. Вернее, я так это объяснял.

Sergey Bugrovsky. Портрет И.К.

 

Почему же я действительно сбежал сюда!

Тот год…

Почему он так неотвязно стоит предо мной? Ну что ж. Каким он был, тот год. Обыкновенным, как и все, трудный и живой. Насыщен всем, что только мог в себя вобрать. А это значит, что жить было сложно. Жизнь – довольно неблагодатная штука…

О, право, что только не лезет в голову. Надо больше есть и меньше думать, как говорил мой школьный приятель.

Тот Новый год. Как всегда, Новый год – это самый несчастный для меня праздник в году. Начиная с некоторых пор, ни один Новый год не приносил мне, нет, и удовольствие приносил, и радость, но не приносил… счастья. Хотя именно в Новый год мы так судорожно жаждем счастья. И я как и все, тоже праздновал и надеялся, но каждый раз с неохотой вспоминал Новые года. А в этот раз даже веселье было не слишком веселым. А потом не было… Как-то повелось у нас, что в компаниях мы давали друг другу выход, открывали клапан, играли в одиноких, свободных молодых людей. И это с новой силой нас снова бросало друг к другу. Я ухаживал за дамами, она кокетничала с мужчинами. Но на другой день даже не вспоминали о вчерашнем, а если вспоминали, то с улыбкой, делясь впечатлениями. А в тот Новый год компания была такая, что мы оба скучали.

Но я не хочу вспоминать, не хочу разматывать клубок змей. Как все это произошло. Не хочу. Просто, просто в итоге я собрал рюкзак и уехал. Многие пытались объяснить столь неожиданный поворот нашей жизни. Для всех это было очень странным. Кто искал объяснения в нашей, как они это объясняли, «свободной» жизни. Кто в импульсивности и заносчивости нашей жизни. Все это бред. Ну их. Этих толкователей судеб. Я действительно собрал рюкзак и уехал.

Причина. Как часто во сне я видел человека в черном одеянии: «А какова причина развода?» И то, что я говорю ему? Я не знаю, что ответить, вернее думаю, что он не удовлетворится моим ответом. А если говорить правду. Хотя, в общем-то, никто и не требует, чтобы ты говорил правду. Ну что ж. Причина развода в том, что я люблю свою жену. И если она думает построить свою жизнь иначе, то я не в праве ей мешать и не вправе жить с ней, любя ее. Хотя, знаю, что со мной она будет счастлива. Но она-то это тоже знает. И если идет на развод, значит ей нужно иное. И я снова и снова влюбляюсь в неё. Я не могу любить иную. Глупо, как глупо.

Да, я действительно ее люблю. Нет я пробовал обманывать и себя и других. Но у меня ничего не получилось… Это всё, мое.

Потом. Потом было длинное лето. Лето без неё. Но я решил, что мне этого мало. Что глупо сидеть и кусать ногти дома. Я поеду туда, где мы были с ней счастливы. Я испью это до конца и переболею эту любовь. И вернусь здоровым. Ну что ж. Камни не люди. Они не обманывают нас. И когда я приехал я увидел те же камни, на которых сидела она, на которых смеялся я. Ту же хвою, на которой мы спали и были счастливы. То же море, которое ласкало наши тела. Тот же ветер. И я и об этом не буду…

Вспоминать.

Пачка сигарет на столе. Всякий плохой режиссер, чтобы показать переживания своих героев, втискивает им в руки сигареты. Я не хочу сигарету. Я хочу молока. Кружку, большую, парного, молока…

После работы, лето, жара, все в навозе, грязные, усталые как черти, даже на злобу не хватало сил, и кружка, в грязные руки, белого, теплого, родного.

Потом. Потом снова повседневность и страшная гонка от себя, которая сейчас загнала меня в эту избу. И вообще хватит о ней. Я не буду, не буду о ней думать. Я люблю. О, какой же ты идиот.

Камин догорает. Надо кинуть полено. Дик, милый Дик. Родной мой. Это она принесла тебя в наш дом. А теперь мы с тобой вдвоем. Дики. Почему тогда он не появился на свет…

Я пробовал спорт. Плохо. Бежишь, а голова свободна. Я вернулся к фехтованию, там некогда думать. Но бой всего пять-шесть минут. А потом во время боя я все время стараюсь его уколоть. Но передо мной не он, а я сам. И я мечу в сердце, чтоб оно замолчало.

Я пробовал работу. Чем тяжелее, тем лучше. Но голова все равно хоть и звенит от напряжения и усталости, но звенит её именем. И в виски снова бьет ее смех…

Лыжи стоят в углу и ждут тебя. Скрипит дверь. О боже, как протяжно она скрипит. Одеваю лыжи и иду по снегу. Снег гулко хрустит и скрежещет, как зубы. Я немного проваливаюсь в этот снег и бегу. Черный свитер мой стал совсем белым. Все вокруг белое, и ресницы, и борода, и деревья все белые. Всё белое, белое, всё. Только глаза ее были как бездна черны…

Книги плохо помогают. Я читаю странные книги. Они помогают плохо. Надо попробовать другие. Недавняя защита. Суета и работа. Смешное бегство. Сейчас спасает только честолюбие. Надо жить и, поэтому, я стараюсь это делать. Если б не обостренное с детства честолюбие. То великан опустился бы.

А потом лифт. Есть у нас странные лифты – бесконечные. Они все время меня притягивали. Бесконечно течет и течет. Кабина, пауза, другая кабина. И женщины входят и проплывают ноги, туфли, ноги, туфли. Почему все время ноги, ведь мимо меня проплывают и лица? Какая-то жуткая череда ног и туфель.

Мы сидели и говорили с ним. В его институте с бесконечным лифтом. О чем мы говорили, тогда. Да это тоже было в тот год. Только уже осенью. Ни о чем, о делах, новостях, женах. Только о моей не говорили. Он не спрашивал, а я не рассказывал.

Я пробовал шумные компании. Бывает весело.

Может быть сбрить бороду?

Потом. Потом антитреугольник. Он меня добил. И вот сегодня, спустя несколько лет, я здесь. Пора возвращаться. Надо бросить поленья в огонь. И Дики уже волнуется. Белое. Все. Интересно осталось у меня молоко? Или все выпил Дики?

Я как раз ехал домой. После той нашей беседы, с лифтами. Метро. Шум. Усталые лица. Народу не много. И у дверей я заметил её. Серые, миндальные глаза, чуть вздернутый нос. Кольцо на точеном пальце правой руки. Сам не помню почему. Но я подошел к ней не раздумывая. Она была так не похожа на мою жену. Но было в этих миндалевидных, чуть по-волчьи скошенных глазах, что-то, что заставило меня подойти.

Я улыбнулся: «Добрый вечер. Вы извините, это не в моих правилах… знакомиться в метро. Но ведь сейчас откроются двери, и вы уйдете. А это так глупо. Глупо больше не видеть Вас». Она не ответила. Только чуть повернула голову в мою сторону и внимательно посмотрела своими миндальными глазами на меня. Потом её тонкие губы разжались: «Вы думаете стоит?» Я по бычьи упрямо мотнул головой: «Да». Мы вышли, и я проводил её немного и взял телефон. Дней через десять я позвонил. Как ни странно, но она меня тут же узнала. «По напору путающегося в бороде бархатистого голоса» - как она сказала, звонко смеясь. Мы встретились. Но не пошли никуда. Просто молча стояли, и ее волчьи глаза заставляли меня молчать. Потом мы пришли ко мне, и долго говорили о чем-то. Смотрели программу, смеялись. Она пела. Я не приставал к ней, и даже старался избегать случайных прикосновений к ее тонким пальцам. Мы были открыты, и нам было чертовски весело. Она посмотрела в почерневшее осеннее окно: «Мне пора. Дома Ромка. Они, наверное, уже заждались». Я подошел к окну и вдруг отчетливо представил ее мужа и Ромку. Он наверно похож на меня. Она тоже подошла и остановилась позади меня. Я слышал ее короткое дыхание. Я обернулся и нашел ее губы.

   Olga Bueva. Обнаженная.

 

Потом мы часто были вместе. Она стала больше курить и чаще смотреть на меня своими волчьими глазами. Нам было хорошо, но ее что-то угнетало...

Я сидел дома и раздался звонок.

– Добрый день. Меня зовут Валентин, – голос спокойный, приятный.

– Здравствуйте.

Мы молчим. Я догадываюсь, кто он.

– Вы меня не знаете. И я думаю, что и имя мое вам ничего не говорит. Ну, да это и не важно. Просто нас вами связывает одна женщина. Вы понимаете, о чем я?

– Да.

– Нам надо встретиться. Только не выдумывайте чепухи. Я вовсе не собираюсь, как это говорится, «разбираться», просто в последнее время она много курит… и, в общем, стала нервничать. А это плохо отражается на Ромке. Мне это не нравится. Нужно что-то придумать…

Мы встретились в темном, подслеповатом баре. Он оказался старше меня лет на семь. Жилистые красивые руки. Галстук в поперечную полоску. Глубоко посаженные глаза. Французская разовая зажигалка.

– Курите?

– Да.

– Вы ее любите?

Что ему ответить. Пожалуй, правду.

– Нет. Я люблю свою бывшую жену.

– Слава богу. Тогда все проще.

– Что проще?

– Просто если б вы ее любили, то все могло кончиться печально. Ведь у нас Ромка. А вы бы захотели ее отнять. И Ромка так или иначе пострадал.

– Вы, простите. По-моему, вы любите только Ромку?

– Да. Это так. И она тоже. Она тоже любит только его. А не меня и не Вас. Простите, если вам это неприятно слышать.

– Я знаю.

– Что ж. Тогда это совсем хорошо.

Он искренне улыбнулся. Первый раз за этот молниеносный разговор. Честно говоря, мне он был неприятен, этот разговор. И ему видно тоже. Потому он со второго вопроса и перешел к главному. Мне тоже хотелось быстрее уйти из подслеповатого бара. Я встал.

– Что ж. Мы поняли друг друга, и я постараюсь успокоить ее. Как видно мне удалось успокоить вас?

– Да. Просто она стала много курить. А Ромка… Простите.

– Нет. Ничего. Только прошу Вас не говорить ей о нашей встрече.

– Этого не нужно было и просить. Послушайте… может, Вы не будете против, если мы как-нибудь вместе… посидим где-нибудь.

– Наверно. Всего доброго.

 Olga Bueva. Иллюстрация к книге.

 

Декабрьский промозглый мокрый снег ударил меня в лицо. Треугольник, где все страстно любят. Но не друг друга. Этот антитреугольник продолжался до тех пор, пока я не сбежал сюда.

Все. Она любит Ромку, которого я никогда не видел. Я люблю свою жену. О которой она ничего не знает. Они муж и жена, а я друг и любовник, нелюбящий и не любимый. Но нам всегда было хорошо. И иногда мы уже вместе с Валентином ходили «посидеть» куда-нибудь.

Где-то здесь валялось лезвие. «Дики, где лезвие?» Мне надоела моя борода и моя жизнь. «А где помазок?»

Октябрь-ноябрь 85

 

Читайте также:

Месяц на «Снобе» или гибель одного лирика. «На-ва-лись!» плюс. Обзор первый.

Anton Litvin. Принцессы не какают?

СЕКСОМ ПО ГОЛОВЕ (письмо не Арине Холиной)

«ХОЧУ БЫТЬ ИМПОТЕНТОМ»

«ХОЧУ БЫТЬ ИМПОТЕНТОМ. Часть 2»

Письма из далека Арине Холиной. Кость или пимпочка? (попытка психологического эксперимента)

"Несексуальный". Арине Холиной

Иствикская «ведьма»

И другое…