Все записи
22:28  /  4.03.17

1295просмотров

О матери...(3)

+T -
Поделиться:

1 июня 1946 г. (суббота)

В Москве… Улица Горького…

«Москва, Москва! Люблю тебя как сын, как русский… сильно, пламенно и нежно.»

В глубине Советской площади находится здание института Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина. У него вид крематорский — мрачный, суровый, таинственный. Додумаются ли его реконструировать.

 

15 июня.

Самое глупое в жизни — отчаяние. Жаль, что нельзя прожить дважды, очень жаль. Жизнь наша короткая слишком. Кроме того — ошибки её кургузят. Беспощадное время не уступает тем, кто оступится. Как продлить жизнь?

 

13 августа 1946.

…уехала. Тяжело. Очень грустно. В памяти воскрешены другие расставания. Вокзалы, перроны, поезд, — уносящий живую частицу души, мучительно её разрывая.

 

15 августа.

Нашей литературе не хватает того, что не нашел Стендаль в брюлловской «Гибели Помпей».

Талант художника определяется способностью уловить нить будущего в современности. Мне кажется, внуки не поймут ни «Радуги», ни «Молодой гвардии», так потрясающих чувства нашего поколения. Гнев наши художники изображают как проявление инстинкта. Разумеется, это невежество.

Русские, может быть, вечно останутся русскими. Но Россия, со временем станет штатом (огромного) всемирного государства. Поймут ли «Радугу» тогда? Что скажет Эренбург своей «Бурей».

 

1 сентября.

Искушение велико. Вериги, я не святой Антоний. Кравченко… Вчера приехал Сергей. Нужно удалиться от людей. Они смущают. (Утопия!)

Засасывает мелочность. Эта глубокая трясина, она угрожает мне не шутя. Неужели рассею жизнь. Глупо! Это путь Зощенко.

Путь угара. Неужели не хватит силы, не соберу её в своей шаткой натуре?

 

5

Состояние: в грязном, затхлом углу вынули душу, чистую, солнечную, нежную душу. Поняли? Всё?

Нужны головы руководителям.

 

23—24.

Незабываемый вечер. Он вернулся — мой Иван! Вот где энергия жизни. Он — мой глоток энергии, мой Бог!

Вчера вокзал, проводы. Кремль, Красная площадь, Василий Блаженный.

Приехал Володя — демобилизовался. Жизнь прекрасна. Страшно проспать, продремать, прозевать её.

 

20-ое января 1945 г.

Явно заметно атрофируется способность глубоко чувствовать жизнь. Сознание единственности земных дней вдохновляет на подвиги, которые в обществе назовут самоволием. Дисциплина? Это — цепи. Долг? Я признаю лишь законы имени сердца и мысли. Обязанности — это понятие относительное, субъективное, я отношу к ним то, что считаю необходимым за них принимать.

13 февраля 1945 г

Корень пессимизма — усталость. Материя определяет дух, его характер, его колорит, объем, движения. Устала жить. Это физическая усталость. Не духовная. Клеткам организма много не достаёт. Притупляется дееспособность, приземляются мысли, отсутствуют мечты; душа черствеет.

25 февраля.

Капля в море — человек в обществе. Капля — ничто, море — неизмеримо великая, неукротимая сила. Понимаю это, но протестую всеми фибрами своей души. Против своего ничтожества. Хочу быть заметной силой.

Хочу быть хоть каплей в седом гребне прибоя, разрушающего скалы. Тщеславие, честолюбие? Жажда славы? Нет. Это — желание творить, окутанное пылким нетерпением видеть плоды своего творчества.

Человек — категория созидательная. Человеческая жизнь, сама по себе — есть производство. Всякий человек создает что-то: один — великое, другой — малое. Вместе все они, проходя через сопло истории, приводят в движение эту гигантскую турбину.

Моё упадничество — есть следствие неудовлетворенности сделанным. Такая категория пессимизма никогда не может венчаться самоубийством. Жизнь — прекраснейшее достояние земли, люблю жизнь, как проявление деятельности, как очаг творческой жажды. Человек становится самоубийцей, если условия жизни не пробуждают в нём творческой силы.

22 марта 45 г.

Болела — целые 10 дней. Ангина, зубы, — простудилась, кроме того — тревожно на душе. Покоя и человечности жаждет душа. Нет их.

Иван — зубная боль. Вернее — больной зуб.

Удалить — каково быть беззубым? Оставить — боль мучительна. Я не могу даже упрекнуть себя в нерешительности. Что должно, что можно сделать? Оставить друг-друга? Разойтись? А не будет ли это повторением прошлогодней комедии? Я не люблю его — это ясно, как день, как само солнце. Я лишь уважаю в нем некоторые, присущие ему черты: медлительно-непреклонную способность к мышлению, и некоторую склонность к искренности.

20 апреля 1945 г.

Открытие столь поразительное, сколь убийственное: Иван умолчал о сыне — он отец! Это не меняет положение на сегодня, но это убивает сознание безвыходности. тупика.

Познание — понятие объективное. Человеческий разум — явление общественное. Отец — сугубо единственное, незаменимое лицо. Он принадлежит сыну, — так же неоспоримо, как самому себе.

Отрекаться от сына — преступно. Любить отца, отрекающегося от сына — преступление женщины. Не только преступление- парадокс! Разве не преступление — оставить сына любимого человека на руках женщины обманутой и обманувшейся? Пассивный, полупечоринский эгоизм Ивана объясняет его тупо-безучастное отношение к судьбе близких. Что ему до участи других. В сложной путанице явлений тяжело выступать обвиняемым. Виноват ли Иван? Трудно сказать. Я не могу его винить, потому что мне свойственно всех и всегда оправдывать в моём чрезмерно дифференцированном подходе к людям. Знаю только одно, и знаю твердо: я не должна быть соперницей МАТЕРИ, а тем более сына.

4 мая 45 года.

Пал — Берлин. Немцы объявили о самоубийстве Гитлера (2 мая). Мы торжествуем победу.

7 мая 45.

Тупею. Не в абсолютном содержании, а в способности воспринимать окружающее. Круг интересов суживается, чувствуется удушливая атмосфера материальных нужд и поисков их удовлетворения.

Сознание ничтожества твоих земных дней, данных тебе однажды, твоя неспособность использовать их с толком — убийственны.

Или глуп мир, или я играю в нём бесконечно глупую роль. Вероятнее — второе, потому что многие признают мир прекрасным.

9 Мая!

День победы! Победа!

Нет, это не мой праздник. Из моего календаря он вычеркнут в день смерти Валентина. Торжество этого дня для меня навсегда утрачено; оно истекло кровью его ран, моими слезами.

4.06.45

Вчера была в деревне. Природа — прекрасна, но человек жалок. Не телом, конечно, — духом.

Заросшее бурьяном родное пепелище не всколыхнуло души, будто и там — глухие бурьянные заросли. Только одно воспоминание о тех, несравненно дорогих сердцу людях, которые навсегда остались в этой земле, пробежало в душе мелким ознобом.

24 июля. 1949.

Это было давно. Шесть лет назад. Но каждую весну, вечерами, девушки из ближайших сел приходят убирать холмик полевыми цветами, каждую весну в сердце моём ноет старая рана. Я не ищу забвения, эта боль стала ощущением жизни, потому что она есть святая память о павшем друге и муже в боях за жизнь.

— Знаешь, что я бы сделал сейчас с тобой: разорвал бы грудь и посадил бы тебя туда всю, как есть.

Затаив дыхание, я слушаю его. Я обнимаю его крепко обоими руками. Мы долго сидим неподвижно, молча. Я вижу небольшой клочок неба, — по нему быстро проносятся низкие разорванные облака, то обнажая, то снова скрывая крупную, одинокую звезду. Изредка доносятся отделённые раскаты грома. Короткие отсветы далеких молний слабо озаряют лохмотья неба, кустарник, наш участок. Трудно верить, что все это наяву. Разве можно верить глазам, если неуловимым взмахом ресниц, как волшебным жезлом, разрушаются самые чудные видения. Он говорит задумчиво:

— Хочется долго, долго жить. — не меньше века. Сколько бы ты хотела?

— Я? — вопрос настигает меня врасплох, среди моих дум. — Я хотела бы только увидеть сына — красивым, сильным, двадцатилетним… Умным.

Он вдруг сразу оживляется, сильным движением приподнимает меня за плечи. На расстоянии вытянутых рук я вижу его лицо, ставшее без улыбки торжественно-серьёзным:

— А я хочу видеть внуков; больших, взрослых уже…

Потом, помолчав, добавляет:

— Это будет, будет… И мне кажется смешным, что я когда-то буду сгорбленным немощным стариком. Буду, конечно, седым и столетним, но немощным… Нет, невозможно… Неужели время может вынудить эти мышцы… Оно взрастило и закалило их. Ведь это наше время, наше, как же оно может нас не любить так же, как мы его.

Руки мои лежат на его предплечьях, и сквозь жёсткую ткань пиджака я чувствую их каменную упругость.

— Да, у тебя отличные мышцы.

— Какие?

— Отличные, говорю!

И словно любуясь собственной силой, с тихим смехом тормошит мои плечи:

— А ты, ты — неужели такая слабенькая, что не рассчитываешь прожить столько…

— Боюсь просчитаться.

— Трусиха! А хочешь разделим пополам сумму?

И прислонившись горячей щекой к моему лбу, повторил совсем тихо:

— Хочешь?

 

Большинство людей воспринимает истины без колебаний и сомнений, с верой в авторитетность их изречения. Нередко и без анализа. В школе они заучивают афоризмы, формулы, теории, не вникая в логику выводов.

Во мне всякая истина утверждалась не сразу, она вызревала как фурункул, комок противоречий, упрямой логикой изысканий, иногда сомнений и недоверия. Потому, всякая истина, усвоенная мной, есть глубокий шрам на душе.

21 ноября 1949 года.

Паня завидует моей романтичной истории. Я не знаю, чему здесь завидовать. Я похожу на священника-атеиста, который, утратив безотчетную веру в бога, проповедует свою религию лишь потому что привык кормиться приходом, да и не знает, как поведут себя люди без уз религии. В религии он продолжает видеть кодекс самых могущественных законов, и ради общего благополучия насаждает в людях уважение к этим законам.

 

Ежедневно я прохожу мимо лагеря военнопленных немцев. Они работают на жилищном строительстве. Один из них постоянно провожает меня какими-то неопределенными звуками, очевидно желая обратить на себя внимание. А мне хочется всякий раз сказать ему по-немецки какую-нибудь (далее немецкий).

Как тогда — 8 лет назад. Восемь лет назад они пришли к нам, сжигая и разрушая все на пути. А теперь они строят.

Что они — звери? Люди, обыкновенные люди, — тогда их заставляли разрушать, теперь, уже другая сила, заставляет их строить.

И они исполняют и то и другое аккуратно. 8 лет!!! Фокус жизни! Нелепость!

Комментировать Всего 1 комментарий

Это мощно. Это надо читать тихо-тихо, долго, спокойно, вдумываясь в каждую мысль, отдавая должное каждой фразе, обороту... Странно. Но, оказывается... аудитория не та... Да, даже на Снобе. Ушло что-то...

И мне казалось... 

Куда ж нам плыть...