Все записи
14:52  /  10.04.17

488просмотров

По ту сторону. 9

+T -
Поделиться:

ГЛАВА 17

Потапенко сидел в полном унынии. Дождик хлестал по стеклу, и это было все, что лезло ему в голову.

— На вот. Принес тебе кофе. Заваривай, — Николаич, как всегда, был на высоте.

— К черту кофе. Лучше спать, чем пить кофе.

— Разошелся. Спать кто тебе на работе даст?

— А что я по-твоему сейчас делаю?

— Дурака валяешь.

— Ну хорошо. Что мы имеем?

— Кофе. Раз. Сахар. Два. Кипяток. Так, кипятка еще нет. Сейчас сделаем.

Николаич засуетился, и электрический чайник быстро и деловито заурчал, нагреваясь. Он достал с подоконника чашки и подозрительно осмотрел их.

— Пуха то налетело. Признайся, когда ты мыл чашки в последний раз?

— Чего их мыть? В инфекционной больнице что ль?

— Идиот ты, свинья. Ну чем человек отличается от свиньи? Ну чем?

— Размером, — рыкнул Потапенко, не отрываясь от вида падающих капель.

— Вот, вот. Ты посмотри, пух к сахару прилип.

— Не болтай ерунды. Как пух мог прилипнуть к сахару? Сахар — сухой, сыпучий материал.

— Умный? Да? Сыпучий. Может, он и был сыпучим до того, как ты чай не подсластил. А уж после того — как повезет. Часть становится липучей, ну а другая часть… фик ее знает, что с ней становится… это к специалистам надо…

— Что ж ты не знаешь?

— Ну сахар, он кормит мозг, но явно не твой, поэтому, что с твоей частью стало, я не знаю.

Николаич поставил перед Потапенко чашку с горячим кофе. Ароматное облако пара не оставило Потапенко равнодушным.

— Хорошо, новое движение вперед.

— Почему вперед?

— К жизни.

— План есть?

— Тебе на сколько?

— На сегодня хотя бы…

— Какой ты запасливый…

— Тебе все шуточки, а тут я уже голову сломал.

— А я думаю, что так и было…

Николаич уютно уселся в кресле и с аппетитом смачно макал кусочки сахара в кофе, потом откусывал смоченную часть.

— Себе с молоком сделал.

— Козу поймал. Целый день тут по комнате ходит. Поймал, подоил.

— Ну тогда уж козла.

— Какое с козла молоко?

— Да у тебя тоже не густо, — не обиделся Потапенко.

— Ну ладно, — хлебнул кофейку Николалич. — Значится так.

Он говорил по-деревенски смакуя слова, как будто наслаждаясь их неправильным звучанием.

— Мы можем начать поиски по московским частным клубам, уютно укрывшимся в загородных виллах, дачах, фазендах, имениях. Ферштейн? — вдруг ввернул он нехарактерное для него словечко. Знаю я тут даже одного любителя по свингер клабам ездить. Загородным. Найдем. Тут можно прочесать.

Он снова макнул оставшийся кусочка сахара в кофе и положил его себе в рот. Смычно захрустел.

— Дальше самое простое. Достать показания Марины и еще раз внимательно прочитать. Раз она ведет расследование, если она действительно его ведет, и у нее есть даже поклонники в лице доктора, кстати, доктор не звонил?

— Нет.

— Хм, сомнения, сомнения… Так вот, если она ведет расследование, а мы нет, значит, у нее есть данные для этого, а у нас?…

— А нам она ничего не сказала…

— Или мы просто ничего не услышали… Итак, что там? Давай все сначала переберем.

— Ну что, откусила член. Схватили на улице, у метро. Машина скорой помощи.

— Вот! Очень интересный момент. Откуда у бандитов машина скорой?

— Ерунда. На списанной ездят.

— Так, дальше что?

— Девушка подхватила телефон, с другой стороны парень. И загрузили.

— Есть такая простая вещь, когда совсем ни фига непруха — иди в народ. А не пойти ли тебе?

— Куда?

— В народ, идиотина. Ее на улице повязали. Не может быть, чтобы никто ничего не заметил. Так не бывает!

Он допил свой кофе и вышел в коридор.

Потапенко тоже нехотя поплелся следом.

Дождь прекратился — лишь воздух стал влажным и чистым. Духота превратилась в парилку джунглей. Потапенко плелся по Тушинской площади, которая, конечно, не была площадью, но он всегда так называл ее про себя. Гринкович сказала, что взяли ее возле выхода из метро. Выход ближе к шоссе. Ну это ясно. Тут народа всегда больше. Меньше вероятности, что кто-то остановится и будет тебя защищать. Неужели мы докатились до того, что всем стало безразлично, что происходит рядом. Черт, в лужу вляпался. Потапенко остановился прямо напротив метро, тряся мокрым сандалиями и осматривая публику. Да что с этих муравьев возьмешь? Им бы лишь бы пузо набить. Во, во, ну сколько человек может слопать? Нафига эта бабка целую сумку на колесиках прет? Ну что старику надо? Потапенко тоскливо посмотрел на Макдоналдс. И тут же отвернулся. Так бездарно упустили они и девку и Ахмеда. Если Гринкович не врет…

Тетка с коробками смотрела на него выжидающе. Во, точно, коробочники. Они же тут все время стоят. Должны были видеть кого-то. Хорошо, что не в форме, подумал Потапенко, сейчас бы всех завсегдатаев распугал.

— Ну что, касатик, котеночка? — не выдержала ближе всего стоящая к нему женщина.

— Вот какое дело. Вы вот тут стоите. Может, помните происшествие, чтобы кто-то в скорую кого-то заводил?

— Ну скорая-то тут часто ездит, касатик, а котеночка не нужно значит?

— Да нет, не нужно. Я вот насчет происшествия, — Потапенко не хотелось говорить, что он из милиции. Начнется паника, они будут собирать свои коробки, ловить животных, нервничать. Кто тогда ему хоть что-то расскажет?

— А что случилось? — включилась стоящая рядом со щенками женщина.

— Да вот, девушка пропала. Не знаю в какую больницу увезли. А что за скорая, тоже не знаю.

— Ну ты спросил. Да по такой жаре тут постоянно кому-то плохо становится. Машины же так и шастают, так и шастают.

— Ну а вот бы девушка… чтобы молодую девушку в машину сажали, такого не видели?

— И девушек сажают. На шпильках-то по такой жаре походишь, так еще не так в обмороки будут падать.

— Да что ты несешь. Не было такого, чтобы здесь девок молодых забирали. Не было. Сколько стою, а не было такого, точно вам говорю, — уверено повторяла собачница.

— Как это не было? А с моей соседкой?! Маринка Гринкович, белоруска, сразу видно слабачка. Москвичка бы не упала, мы вон какие закаленные. Целый день на любой погоде постоишь тут, так нас ничего не возьмет.

— Так чего вы стоите-то?

— А их куда деть?

— Ой, да ну ладно, расскажите мне… э-э-э… что вы говорите? — до Потапенко вдруг дошло, что говорят как раз о его белоруске. — А вы, значит, соседка ее будете?

— Ну что такое, второй уже меня тут терзает за эту Маринку. Я ему говорю = видела я ее, сидела она тут, грязная, как чушка, думала — в бомжи что ль решила податься… вроде студентка была, приличный человек, училась чему-то, а то… спрашивает меня, куда мол Маринка делась… а я ему — с бомжами ходит.

Женщина почему-то рассмеялась. Потапенко стал по-настоящему злиться. Он ничего не мог понять из теткиного рассказа. Но все, — тон, и всплывающие обрывки воспоминаний, настораживало и возбуждало до крайности. Он аж затрясся весь от напряжения поймать ниточку…

— Давайте так. Вы мне говорите про эту Гринкович.

— А что говорить-то? Хорошая девка такая. Здоровалась всегда, никогда мимо не пройдет, котят моих погладит. Ну гладить-то их нельзя слишком много, сдохнут, если каждому тискать давать. Но она, видно сразу, что зверушек любила. Все хотела взять себе котеночка, да хозяйки боялась, что выселит. А вот ведь, теперь бомжей к себе пустила, не побоялась, живут там, вонища уже с квартиры по всему лестничному пролету идет. Совсем с ума девка спрыгнула. Выселит теперь ее хозяйка.

— А кто про нее спрашивал?

— Да мужик тут, лет так за тридцать. Я вроде даже припоминаю его. Ходил к ней раньше. Почему-то теперь искал, а что искал, когда она тут же с бомжами в квартире живет. Я еще удивилась, почему она такая грязная.

— А он?

— А что он? Разозлился почему-то, ушел. А ну и что, что грязная? — уже вдогонку следователю кричала женщина. — Мы все в туалет ходим и потеем.

М-да… Потапенко злобно вышагивал к дому Марины Гринкович. После таких показаний даже ангелы стали бы петь злобные песни.

За дверью слышны были шаги и голоса, но на звонок никто не отреагировал. Потапенко стоял и громко ругался про себя. Что за черт, подумал он, неужели она решила не открывать? И почему живет с бомжами? Неужели думает, они ее защитят?

Он позвонил еще один раз, долго не отпуская кнопку. Прислушался. Теперь все было тихо. Что было делать? Он развернулся и стал стучать соседям. Тут ему сразу же открыли. За дверью стояла хрупкая девушка с усталым и печальным лицом. В глубине темнел пещерный коридор, видимо хрущевскую раскладушку переделали в отдельные норки, а образовавшийся темный тоннель завалили барахлом. Буквально горы одежды, курток, плащей громоздились с вешалок и стульев. Две собаки лежали тут же, за дверью. Они не проявили никаких признаков беспокойства по поводу пришедшего, вернее появившегося Потапенко.

— Что у вас, у соседей, кто там живет и почему не открывают?

Девушка взглянула на Потапенко огромными, грустными, темными глазами и оглянулась внутрь квартиры.

— Сейчас, я сейчас, — крикнула она кому-то, и снова обернулась к следователю.

— Я из милиции, — решил уточнить ситуацию Потапенко. — Марину Гринкович, соседку вашу, вы давно не видели?

— Давно, да, а тут какие-то бомжи появились, ходят, а Марину я не видела с ними.

— Они и сейчас там?

— Странный вы, — она снова подняла ресницы, и Потапенко вздрогнул. Глаза мадонны Эль Греко смотрели на него пронзительно и горько. — Я с малышом сижу, не могу точно сказать, может и вышли. А вы туда постучите.

— Да, звонил.

— Попробуйте еще раз, я не знаю.

Рыжий лохматый пес, видя, что хозяйка не занята, вдруг стал прыгать на нее, выпрашивая что-то, может быть, корм, а может быть, прогулку.

— Ну ладно, попробую еще раз.

Потапенко развернулся и громко постучал в дверь угловой квартиры.

— Открывайте, милиция. Дверь вышибу, если не откроете немедленно.

Он приник к простой деревянной двери, пытаясь услышать реакцию внутренних обитателей, и тут же отпрянул от нее: она приоткрылась.

В щели показалась голова. Она была нечесана, волосы висели клоками, они были грязно-седые и длинные.

— А почему ты с таким апломбом разговариваешь? — хриплый голос хмыкнул, как будто он спрашивал документы у проштрафившегося водителя, или школьника.

Потапнеко опешил.

— Да ты кто такой? — попер из него представитель власти.

— Ты не поймешь.

— Марина Гринкович где? Позови Марину, — следователь на всякий случай поставил ногу в щель между дверью и косяком. И тут же пожалел об этом. На ногах были промокшие сандалии. Вдруг этому страшному типу вздумается захлопнуть дверь?

— А кто это? — последовал ошеломляющий вопрос.

— Тот, кто вас сюда привел, — терпение сегодня, кажется, нужно было занять у кого-то еще. Свое было на исходе.

— Нас сюда Алеша Попович привел, — ухмыльнулся клокастый.

— Кто?! — да, точно, свое уже отмеряло последние капли.

— Алеша. Мы его так между собой зовем — Поповичем. Потому что в жопе он. Невеста его кинула.

— Марина где? — почему-то снова спросил Потапенко, хотя вопрос явно был не по адресу.

— А кто это? — бородатый тоже решил не оригинальничать.

— Ну ладно, пусти хоть в квартиру, — почему-то сдался и жалобным голосом попросил Потапенко. Он выглядел сломленным.

— Ну заходи, коли совсем плохо.

Бомж отступил, не открыв шире дверь, просто пошел вглубь квартиры, давая возможность следователю самому сделать все необходимое.

В коридоре стояли пивные бутылки, на полу были постелены тряпки и матрасы. Запах был ничуть не лучше, чем у соседей с собаками. На диване в углу комнаты мирно посапывали двое: тощий притощий бродяга и толстый притолстый щенок, удобно устроившийся у него в ногах поверх одеяла. У окна стояла женщина, худая и грязная. Она даже не обернулась, внимательно рассматривая что-то на улице.

— Это ты что ль, начальник, с утра ломишься, как к себе домой? — прохрипела кухня. — Поспать по-человечески не даешь.

Хрущевская арка делала пространство единым.

— Так это же квартира Марины Гринкович, — почему-то стал оправдываться Потапенко. — А где она сама-то?

— А кто это? — решил добить его бородатый и сел на стул у компьютера.

— Да девушка, что снимает эту квартиру.

— А мы ее не знаем.

— А как сюда попали?

— Нас позвал … — начал было бородатый.

— Алеша Попович, да, да, говорили уже. А кто это? — дошла очередь и до следователя задать этот сакраментальный и модный тут вопрос.

— А фик его знает, пил с нами за невесту. А потом сюда привел.

— А где он сам?

— Ушел. Утром и ушел.

— А вас, значит, тут оставил?

— Да, оставил.

Из кухни вышел обладатель синих, голых ног. Он был босой, брюки были подвернуты до колен, все ступни и голени были в язвах. Кожа была холодного, трупного цвета. Даже смотреть на это было больно. Потапенко отвел взгляд.

— Лазарь гниющий, — не удержался он от сравнения. — Хорошо в чужой квартире устроились?

— Собственность, это всего лишь собственность. Ее может завтра разрушить пожар, землетрясение, ураган… революция…

— А ключи у вас от квартиры есть? — Потапенко нашел аргумент.

— Не-ет, но не волнуйся, мы в магазин по очереди бегаем.

— Вы что тут воруете? Это же не ваши вещи.

— Нет. Мы ничего не трогаем. На столе, правда, деньги лежали. Мы подумали, — нам Алеша Попович оставил. Немного.

— И на них живете тут?

— Жить нельзя?

— Да незаконно это. Это же проникновение в квартиру. Где хозяйка?

— Так мы кашу не сварим. Ты, мил человек, успокойся. Мы никого не убивали. Мы в пассиве, понимаешь? Только смотрим.

— Что за чушь вы несете! — хлопнул по косяку Потапенко. И тут его озарило. — Ну ладно, а вы случайно не видели, чтобы машина скорой помощи у метро девушку забирала?

— Это у которой глаза нет?

— Ага! Так вы ее знаете!

— Кого?

— Да что ж такое-то? Хватит уже издеваться. Думаете юродивыми прикинуться? Идиотами? Сейчас всех заберу в милицию за проникновение в чужое жилище!

— Э-э-э-э, я же говорю, ты не заслужил еще истину. И даже покоя еще не заслужил.

— Какую истину? Что вы знаете об этой девушке?

— Какой?

— Вы что, — начал было Потапенко, но вовремя осекся. Разговаривать нужно по-другому, подумал он. Спокойнее только. Это жара, наверное, так на меня действует.

— Это жара, наверное, так действует. Может, чай? — прочитал его мысли синеногий.

— Вам в больницу надо с такими ногами, — выпустил пар Потапенко. Он немного успокоился. Да что я в самом деле, подумал он про себя. В конце концов, что я хозяйка квартиры что ль? Мне главное девушку найти.

— Что ты хозяйка квартиры? Ты спрашивай, что тебе надо, и не отвлекайся на мелочи. Сосредоточься и спрашивай.

«Лазарь» солидно прошел в кухню и щелкнул по электрическому чайнику. Зеленое переливание успокаивающе забулькало, обещая горячий напиток.

— Вы сказали — без глаза. Вот расскажите, что вы знаете и когда вы видели эту девушку.

— Ну раньше часто. У метро. Потом недавно, без глаза уже. С нами сидела, выслеживала кого-то в Макдоналдсе. Потом подобрали с разбитым затылком в подъезде.

— А ты сказал, что видел, как ее в машину скорой помощи сажали.

— Да, тоже видели. Странно как-то они ее подхватили. Как бы даже ей и плохо не было. Она даже по мобильнику болтала, и вдруг раз, смотрю, тащат прямо в машину, и все…

— А кто тащит?

— Ну кто. Да все те же, что она и ждала у Макдоналдса. Та, что трупом уехала, и тот парень, что ждал, сидел в Макдоналдсе и на окошко посматривал.

— М-да…

— А раньше вы этих людей видели? Раньше, или позже?

— Людей нет, а вот машину эту видели.

— И где?

— Да на речке…

— Какой?

— Тут одна речка. Ты странный все же. Сходня…

— Помню, я маленький купался в ней

— Чего вспомнил…. Эка… Сейчас туда только самоубийца полезет.

— Даже рыбы нету.

Толстый щенок смачно плюхнулся с дивана на пол и тут же сделал лужицу. Радостно завиляв хвостиком и посматривая кругом, он кинулся к Потапенко, повизгивая и прыгая на него передними лапками.

Потапенко снова начал накаляться.

— На вот чай. Подуй на него, а то горячий, да и сам сдуйся. Представь, что ты не царь, и даже не советник. От тебя вообще ничего не зависит.

— Послушайте, пропала девушка, Марина Гринкович, а вы тут рассуждаете, как диогены, а сами ее квартиру заняли. Фаталисты хреновы.

— Ну вот ругаться не надо, — сказал Лазарь, разливая по чашкам свежезаваренный чай. — На, вот сахар.

— А говорите, не брали ничего. Вот сахар чужой лопаете, — плюхнул себе три куска Потапенко.

— Ну что же, хоть что-то уже выяснили. Это квартира Маринки, слышь, Андреич, Маринкина это квартира, она снимает ее.

— Что ж вы такие наблюдательные по одежде не узнали? В шкафу.

— Мы не открывали шкаф. Мы не воры, мы наблюдатели.

— ООН? А деньги-то взяли.

— Они на видном месте лежали.

— Ага, вас ждали.

— Допивай свой чай и проваливай. Ты сам от нее отвернулся, иначе она бы с нами не сидела грязная и замазанная. Как мисс Марпл.

Потапнеко поразился, что его так легко вычислили.

— По закону… — начал все же он.

— Мисс Марпл разве грязной ходила? — возмутилась Архиповна.

— Ну Пуаро.

— Пуаро — педант.

— Шерлок Холмс, — подсказал Потапенко, чтобы прекратить эту перепалку.

— Твои законы никто не исполняет. Даже ты сам.

— Да, вот точно, Шерлок Холмс. У того хоть два глаза было, — прошамкала тетка в комбинации.

— Не зарывайтесь.

— Зато он наркоманом был. Кокаинистом.

— Разве он не прав? Законы лишь пугало, никто их не исполняет, если и следуют, то лишь из страха.

— Не гоните на Шерлока, — почему-то обиделся за сыщика Потапенко.

— Так сказано в первоисточнике… — закурил синеногий бомж и одновременно отхлебнул чай. — Претензии к автору.

— А законы тут при чем?

— Мы стараемся соблюдать только один закон.

— А их много? — съязвил Потапнеко, но бродяга не обратил на его яд никакого внимания.

— Я верю, что Вселенная управляется единой системой не противоречащих друг другу законов природы, которые никогда не нарушаются. В отличие от ваших, — он деловито набросал себе сахар и медленно стал его размешивать. Аккуратно положил ложечку на край блюдечка.

— Вселенная управляется системой законов, которые не бывают нарушены никогда! — босоногий смешно поднял изуродованный палец.

— Да слышу, я слышу. И что же это за законы? Что по ним? — Потапнко тоже глотнул свой чай, и вдруг какое-то спокойствие разлилось по мокрым ногам и телу.

— А по ним — за все надо платить. Вот что по ним.

— А если, как вам — нечем?

— А если, как нам нечем — страдай сам, как мы. Если деньги есть, лучше деньгами, чем детьми.

— Как это?

— За каждый плюс в твоей жизни надо платить минусом. За каждый плохой поступок ты заплатишь, за каждое счастливое мгновение тоже…

— Лучше мне про речку расскажите. А то с вашими вселенскими законами я уже умереть должен.

— Столько натворил?

— Слишком счастлив. Сижу с вами, болтаю, чай пью, как английская леди в гостях у тетушки, как простой, свободный человек, а мне нужно дело раскрыть.

— Так что же ты с ней не стал раскрывать его?

— Значит, этот Попович, выходит, ее жених? — кровать вдруг зашевелилась, и худое лицо показало свою седую щетину.

— Что с вами Гринкович сделает, если увидит, что вы тут натворили?

— Бутылки только, а так мы ничего не трогали.

— Блох небось понапускали…

— Какие блохи?

— Щенячьи… какие.

— Что же она **ка, чтобы собачьих блох бояться.

— Речка, про речку расскажите.

— В этой речке, если честно, то увы,

Ни лещей, ни крокодилов, ни плотвы, — пропела Архиповна.

— Не торопись. А то опять ничего не поймешь. Как и с Маринкой.

— Что на речке видели?

— Невнимательный ты что ль? Сказали же, машину.

— Заладили, машину, машину. Какую машину?

— Если бы я был такой же тронутый как ты, твой зубной состав тронулся бы на месте…

— За своим составом следи… Живете в чужой квартире, — подхватил Потапенко.

— Машину скорой помощи.

Потапенко оглянулся. В дверях кухни стояла женщина в пестром грязном платье и синей кружевной рубашке, выглядывающей снизу.

— Ты подумай, Андреич, бомжей уже обдирать начали! У бомжей воруют! До чего народ дошел. Диван наш забрали!

— Да ты что! А кто? Менты что ль?

— Да нет, видать на дачу себе. Вон, ты посмотри, — она махнула рукой на окно. — Подъехала машина и загрузили наш кожаный диванчик в газель. Посидеть теперь негде.

— Да брось, Архиповна, все равно к нему прилипал зад, неудобный он был.

— Прилипал, да… ты прав. Но удивляет… Вот люди какие…

— Это не люди, это звери, Архиповна, гребут не нагребутся. Пусть сидят на нашем диванчике, не жаль.

— Вот и правда, я начинаю верить в ваши законы. За все нужно платить — вы в чужой квартире, у вас забрали диван — вполне соответствует вашей вселенской справедливости, — Потапенко смеялся, как ребенок, наконец-то почувствовав, что он что-то начинает понимать.

— Да ничего ты не понял, нам не жаль дивана, он все равно не наш. Люди не изменились. Понимаешь?

— Ну хватит, — вдруг разозлился Потпаенко. — Сидят бомжи в чужой квартире и учат меня жизни. Вы на себя посмотрите. Чему вы можете научить?

Он встал, со звоном поставил чашку на стол.

— Кто учит?

— Сами сидите без работы, без зарплаты, без семей, без денег и даже крова над головой нет, в чужую квартиру залезли.

Потапенко почти прокричал это. Никто не спорил. Никто даже не раскрыл рта, только удивленно посмотрела на него Архиповна.

— Чего раскричался-то? Щенка испугал, смотри, под диван защелился. Ну как теперь его оттуда выманить?

Она опустилась на пол на колени и стала усиленно чмокать, подзывая и выманивая щенка. Женщина постукивала по полу своими красными, то ли обмороженными, то ли обожженными руками, как будто выманивала не собаку, а котенка.

— Да что ты к нему пристала, — раздалось с дивана. — Сам выползет. Есть захочет и выползет.

— А если нет? Вдруг он там застрял?

— Ну что ты, Архтиповна, какая ты правда смешная, вылезет, чего ему там застревать-то? Не кот, поди, на дереве, как залез, так и вылезет.

Потапенко стоял и молчал, он не знал, что ему делать, уходить, выгнать их, оставить здесь. Ощущение, что есть еще какой-то вариант, который он упустил, не покидало его.

— Да ты не торопись, не торопись, — услышал он голос с дивана. — Подумай. Может, чего еще не спросил? Вариант непросчитанный, ну?

Потапенко вздрогнул от очевидности пришедшей в голову мысли и от того, что старик так просто читает все по его лицу.

— Послушайте, а может, вас оставили дожидаться и караулить Гринкович? Чтобы когда она придет, вы бы дали знак и…

— Бандиты что ль?

Потапенко кивнул.

— А Попович наш — главный бандит?

— Ну Попович, вы, может, его выдумали, — Потапенко осекся, ему вспомнилась тетка с котятами, что видела этого же пресловутого жениха.

— Мы ее тогда на площади могли бы караулить.

— На какой площади?

— У метро, когда она девку в Макдоналдсе ждала. Мы тогда бы ее с потрохами и сдали бы. Она же с нами сидела.

— Так, может, вы ее и сдали. Ее же ударили тогда, говорят чуть не убили, — следователь прищурился, вспоминая, что сказал доктор.

— Но не убили же, да? Как ты сам думаешь, если нас сюда посадили ее караулить, то, когда она появилась, ее лишь слегка стукают по башке?

— Да мало ли. Тогда, может, еще не посадили, а теперь в ее квартире посадили. Может, вас только сейчас подрядили?

Щенок вылез из под дивана и начал радостно тявкать и прыгать на всех. Он схватил Архиповну за край кружева и потащил его, по щенячьи порыкивая.

— Тебе думать…

— А ты что, нас что ль спрашиваешь? — удивленно посмотрела на следователя Архиповна. Она так и сидела на полу рядом с диваном. — Ты сам решай.

— Можешь с нами оставаться, если хочешь, но мое такое ощущение, что девка сюда не вернется, пока, либо сама не погибнет, либо бандитов этих не поймает.

— А кто же тогда ваш Попович?

— Жених. Я думаю, что он и правда жених… был…

— Что значит был? Почему Гринкович ему не позвонила?

— Думай, голова, картуз куплю… — рассмеялись на кухне, и звон разбитого стакана подтвердил, что картуз действительно будет.

«Купите квартиру в элитном доме и получите кепку в подарок!» Потапенко почему-то вспомнился рекламный щит у своего дома, который несколько дней выводил его из себя.

— А книжка телефонная есть тут? — Потапенко кинулся к письменному столу.

— Ищи, — хитро прищурился щетинистый на диване. — Ищи, дорогой, мы тебе разрешаем, даже если у тебя нет ордера на обыск. Мы-то пассивные, нас привели, оставили, выгонят — уйдем. А ты — служитель закона. Того самого, своего, не нашего.

— И что?

В ответ прозвучала тишина. Даже щенок престал потявкивать и радостно визжать.

— Ладно вам, какой еще ордер, сами здесь живете даже без разрешения.

Вся грязная компания с любопытством уставилась на него. Потапнеко посмотрел на них. Красные, воспаленные, больные глаза, забыв о своих неумытых и заросших лицах, с ожиданием смотрели, что он предпримет. Несколько секунд длилось ожидающее молчание.

— Черт с вами. Но если ваш жених появится — мне позвоните. Он сунул карточку с телефоном Архиповне.

— Не потеряй уж, тетка. Очень тебя прошу.

Он вышел в коридор.

— Значит, мы теперь и правда будем караулить?

— И если девушка появится, тоже позвоните.

— Она-то вряд ли, я думаю, но позвоним, отчего не позвонить…

Потапенко снова оказался на улице, и снова ни с чем. Солнце радостно отражалось в лужах и мокрых травинках, превращая повисшие капельки в сверкающие драгоценности. Он вышагивал, печально и внимательно обходя асфальтовые водоемы, стараясь сосредоточиться на результатах.

Результаты, результаты, результаты… Потапенко думал, вернее, размышлял. Почему всегда в расчет принимаются только результаты? Он полдня сидел в вонючей компании бомжей, пил с ними чай, рисковал здоровьем, сохранял, ну вернее, почти сохранял спокойствие в разговоре с ними, хотя, и тетки-живодерки тоже еще те свидетели… И что? Столько усилий. А камень снова под горой. Сизифов труд… Надо спросить у бомжей про сизифов труд — это оплачивается по вселенским законам? Он улыбнулся. Вот философы. Диогенов из себя строят. Ну ясно… делать-то нечего…

На первый взгляд показания бродяг подтверждали то, что говорила Гринкович, но… только на первый взгляд…

Машина скорой помощи была, девушку туда действительно сажали, но… Бомжи могли и ошибиться… Кроме того, она могла просто садиться к своим друзьям-наркоманам. Компания своя, увидели, посадили. Может, размолвка какая… Может, она отстать хотела. Он все еще не видел, что тут расследовать, что нужно искать и вычислять. Кроме самой Гринкович никто никуда не исчезал, даже заявлений на откушенный член Ахмед этот не выдал. Ахмед, а что Ахмед, да мало ли, поехал домой… Настя… Она сама себе героин колола… Экспертиза это подтвердила. А наркота и героин лишь подтверждают его мнение, что все это одна компания. Не знают уже, как развлечься, вот и режут руки друг другу, кусают члены, колются.

— Баловство все это, баловство… они резвятся, а мне ходи тут, ищи их. В прятки она теперь играет.

Он говорил вслух, сам не замечая, что стал похож на своего старого отца, частенько беседующего с собой.

Темно зеленая машина резко затормозила прямо перед ним.

— О чем задумался, дети-и-и-ина-а-а-а, — басом пропел в открытое окошко Николаич. — Что-то ты совсем не весел, что-то ты голову повесил.

— Как ты меня нашел? — буркнул Потапенко, открывая дверцу. — Еще и песни поешь.

— Интуиция. Ты был у нее?

— Там бомжи живут.

— Ну ты хоть книжку телефонную поискал?

— А ордер у меня есть?

— Ты хоть бомжей допросил с пристрастием?

— Еще как! Как в анекдоте. Продавец спрашивает — вам какие шнурки для ботинок, а покупатель отвечает — один левый, другой правый.

— А бомжи откуда?

— Жених пустил.

— Во-от… уже жених нашелся…

— Да в том-то и дело, ни фига не нашелся, потерялся он, даже бросился…

— Под поезд?

— Нет, он не Каренин. Он Попович.

— Алеша? Что, правда, Попович? — Николаич улыбался во весь рот. Одного переднего зуба не хватало, но это обстоятельство нисколько его не смущало.

— Задов…

— Лева?

— Нет, Алексей.

— Царевич?

— Угу, — угрюмо буркнул Потапенко. — Ножичками играет. Сейчас зарежется.

— Да, — продолжал лыбиться беззубым ртом Николаич. — Тоже был случай интересный. Так и не доказано, что он зарезался, Но и убийц не нашли.

— Это Димитрий был царевичем.

— А Алексей что, по-твоему, не царевич?

— Выкладывай. Не тяни. — Потапенко уныло смотрел на дорогу. — Чему так радуешься?

— Оглянись, незнакомый прохооожиииий, — затянул снова Николаич. — Мне твой взгляд неподкупный знаком. Может, я это, только моложе, не всегда мы себя узнаем….

Он хитро посматривал на Потапенко.

— Неужто все бандиты сами пришли и потребовали посадить их за неуплату налогов?!

— Ножички, друг мой, ножички… — многозначительно посмотрел на следователя Николаич. — Сам и зарезался.

— Что царевич зарезался?

— Да нет. Парня нашли. Студент ВГИКа. Артист. С актерского отделения. Пуля в сердце. Одним выстрелом убит наповал.

— Где нашли? — оживился Потапенко.

— В канаве. Не поверишь. Шоссе Энтузиастов.

— А что тут удивительного? При чем здесь белоруска?

— Да при том, свидетели видели, как его выбрасывали из машины скорой помощи!

— А при чем здесь шоссе Энтузиастов?

Николаич оторвался от дороги и пристально посмотрел на следователя.

— Да так, — пожал он плечами. — Просто машина вездесущая какая-то. То тут, то там…

— И что нам-то в этом студенте?

— Да что с тобой сегодня? Дважды два сложить не можешь? Ты думаешь, это заговор врачей-убийц?

— Дело не в этом.

— А в чем?

— В законах Вселенной, — Потапенко в первый раз за сегодняшний день тоже улыбнулся.

ГЛАВА 18

Дверь открылась, и доктор со смехом вышел на крыльцо. Я встала, чтобы дать ему пройти. И тут же снова взглянула на калитку. Ахмеда там уже не было.

— Я пройду, не дергайся, — придержал он меня за плечо. — Я вижу, что ты вполне освоилась со своим новым статусом.

За воротами на дороге, ведущей к шоссе, нигде никого не было. Как можно было так быстро исчезнуть? Или мне уже мерещится? Я закрыла глаз и мысленно представила фигуру и лицо бандита.

— Что случилось?

— Да показалось, — пробормотала я. — А что у меня за статус? Инвалида?

— Пирата!

— Это да… Нет только сундука с сокровищами. А бочка с порохом в каждом углу.

— Нечего по пыльным углам лазить. Там скелеты.

— В смысле? — рассмеялась я. — Порох им не страшен?

— Не уверен, что им есть чем бояться, — доктор выразительно постучал себя по макушке. — Одна кость.

— Мамонта?

— Я не пойму, ты скрываешься от бандитов, или ищешь их? — доктор кивнул на дверь. — Кто эти люди с параноидальными идеями этнических чисток?

— Док, сколько нулей у миллиона?

— Шесть.

— А у полмиллиона? Три?

— Шутки шутками, а тебе надо связаться с милицией.

— Мне тоже так казалось, оказалось — мерещилось.

— А вдруг им нужна твоя помощь?

— Максим Павлович, я не скрываюсь. Я не преступник. Но мне нужно время, чтобы рассмотреть все варианты, раз они не хотят этого делать. И при этом не быть на виду дармовой мишенью.

— С тремя нулями? — улыбнулся главврач.

— Нули-то мне зачем? — рассмеялась я.

— Так поделись с ними своими знаниями.

— Как можно поделиться насильно? Я бы охотно, да не берет никто. Что же мне бегать за ними, рвать на себе рубашку и кричать — я не вру, я хорошая, я не наркоманка, все, что я говорю — правда! А если им плевать на правду, на меня, на то хорошая я, или плохая? Им просто лень. Лень думать, делать, искать, сопоставлять. Отмахнулись, как от надоедливой мухи, а мне что теперь? Они еще раз пошлют меня, а я высвечу себя для тех, кому я почему-то не нравлюсь тут, среди живых.

— Ладно, Василий, заводись, пора мне, девочка. Сделаем так. Сам я им звонить не буду, раз такое дело, но если они мне позвонят, я скажу твои координаты. Согласна?

Машина выехала за ворота, я с тоской посмотрела им вслед. Они ехали к дому, туда, где я провела свои спокойные несколько лет жизни, годы надежд на лучшее, в эйфории ожидания блестящих перспектив.

В детстве я мечтала быть балериной. Балетные спектакли и выступления известных танцовщиц я рассматривала только с точки зрения пышности пачек, количеству блесток на их костюмах, яркости воланов и длине юбок. Меня завораживало движение ткани, ее взлеты и парение, переливы и блестки. Мне хотелось точно так же парить по сцене в таком же красивом наряде, в такой же чудесной, волшебной, как перья сказочной птицы, пачке. Почему мне все это вдруг вспомнилось? Воспоминания. Опять воспоминания… Та жизнь, институт, подготовка диплома, Алеша, мой милый, замечательный Алеша, которого я так любила, встречи с друзьями в кафе, — все это теперь казалось мне той великолепной пачкой, расшитой блестками, стразами, перьями птицы и венецианскими кружевами, о которой я так мечтала в детстве. Теперь мое собственное недавнее прошлое стало так же далеко и недоступно, и казалось таким легким, свободным, блестящим и порхающим, как шифоновый наряд белого лебедя.

Безвозврат. Слово довлело как камень, оно нависало, пучилось, затрудняло дыхание. Не хотелось даже думать об этом. О том, что я буду делать, если останусь жива… Почему? Потому что это — «останусь жива» — само было как могильная плита, как приговор, который неизвестно кто мне написал. Мелочи жизни. Может, именно они и есть жизнь? И вовсе не мелочи? Что мне хотелось сейчас больше всего? Именно этих мелочей. Пройтись по улице, не вглядываясь в лица встречных, улыбнуться, не опасаясь, что меня кто-то узнает, позвонить друзьям, не думая, что возможно именно мой собеседник — мой смертельный враг.

Завтра, подумала я, завтра. Я обязательно что-то раскопаю. То, что разъяснит и окончательно… Вот этого хотелось больше всего. Окончания страха. Конца ужаса. Не верилось, что это и правда происходит со мной. Это возвращение к реалу стало потогонным утренним кошмаром. Это со мной, трогала я свой отсутствующий глаз… Это за мной… это на меня идет охота… это все на самом деле… не во сне…

Завтра должен быть решающий день. Прорыв. Мне нужен прорыв, или они меня найдут, или я их.

Утро встретило меня металлическим скрежетом ворот. Я подошла к окну. Лана снова въезжала во двор. Ну вот, не успела спокойно уйти, подумалось мне, сейчас опять начнет бузить.

Было еще рано ехать к Коле с шарфиком и визиткой. Если он приехал ночью, то нужно было дать ему возможность выспаться. Хоть что-то вытянуть из него было необходимо, не могло так быть, что его карточка случайно оказалась в сумочке этой Наташи. Значит, существует какая-то связь между ними. Я хотела улыбнуться при слове связь. Но, взглянув на кровавый шарфик — передумала.

Умывшись и одевшись, тщательно завернув вещдок и уложив все в сумку, я стала осторожно спускаться по лестнице, стараясь избежать встречи с Ланой. И тут услышала во дворе знакомый голос. Черт возьми! Что за наваждение! Это был голос Ахмеда.

Сердце забарабанило по вискам, вдаривая на полную мощь. Значит, вчера это был действительно он. Я не ошиблась. Значит, он пошел к своим, и они меня каким-то способом нашли! Нашли!!!! Убегать! Как мне выбраться отсюда незаметно? Спокойно. Почему я решила, что нашли? Я осторожно выглянула в окно. Ахмед стоял спиной ко мне и разговаривал. Да, это был несомненно он. Теперь я узнала его бы из миллиона. И голос. Он размахивал руками, жестикулировал, интонация менялась от ласковой до грубоватой. Рядом с ним стояла Лана. Лана… Почему он разговаривает с ней? Что, другие где-то прячутся? Еще не вошли, и он спрашивает, где я? Больше никого не было видно. Ни на дороге, ни у ворот, нигде никого не было. Они стояли вдвоем во дворе рядом с Ланиным кабриолетом, на этот раз красным.

Кровь постепенно успокаивала свою пульсацию в жилах. Ко мне стала возвращаться некоторая возможность соображать. Лана стояла и разговаривала с ним посреди своего двора. Значит, она пустила его сама. Значит, он не спрашивает ее, где я и не тут ли одноглазая Гринкович. Нет! И кругом никого… Лучше выйти на улицу. И там разобраться, чем ждать, когда они войдут в дом. Второй вариант — уйти незаметно. Он все еще был. Я могла дождаться, когда они войдут, и потом незаметно выйти, предварительно спрятавшись за дверью в шкафу.

Ахмед. Может, милицию вызвать, подумала я. Интересно, какую брехню будет валить на меня он? Кому они поверят? Мда… Мне не нужно никому верить. Мне нужно выжить. Я шагнула в открытую дверь и оказалась лицом к лицу с бандитом.

— Привет, Ахмед, ты представить не можешь, как я скучала без тебя! — начала я бодро, почти весело.

— И она тоже? — Лана отступила от парня, выпустив его руку. Вторая рука, усыпанная сверкающими кольцами, осталась лежать у него на плече. Она была в длинном, открытом платье цвета маренго. Легкий шелк красиво облегал ее выпуклости. От нее пахло духами и алкоголем. Видно, что вернулась она с вечеринки, встречи, или очередного, романтического свидания. Ее изогнутые рельефные губы изящно кривились в уголках в легкой усмешке. Она снисходительно посматривала на нас обоих.

Почему я не заметила этого раньше? Мгновенное озарение осветило все новым светом.

— Так он и есть твой любимый? — улыбнулась уже я, ну не могла я сдержаться, не могла… — Тот, ради которого мусульманство….

— Лан, кто это? — Ахмед не узнал меня, или сделал вид, что не узнал. А что… для него, возможно, это был лучший способ выпутаться из этой ситуации.

— Вот что, ты мне сейчас скажешь — адрес вашей хаты, где все происходило. Говори, или я вызову милицию, — я торопилась, пока не вмешалась Лана.

— Почему же ты до сих пор этого не сделала?

— Потому, что не хочется увидеть твои сверкающие пятки до того, как увижу адрес дома. Ты хоть знаешь, что Настя мертва?

— Убирайтесь оба отсюда, — вдруг вскрикнула Лана. — Вы что, разборки в моем доме решили устраивать?

— Девочка моя, успокойся. Я сейчас прирежу эту стерву. Она преследует меня, дышать мне спокойно не дает, влюбилась сука.

— Прирежь, милый. И пойдем скорее отсюда, — Лана быстро успокоилась и повисла у него на руке. — Прирежь и больше никуда не исчезай. Мне так плохо без тебя, родной.

— Ланочка, ты и правда за бандита замуж собралась? Который убивал и насиловал? — я удивилась, и сама удивилась, что так удивилась.

— Ой, да слава богу, что убивал. Развелось сучек, так и цепляются за приличных мужиков, дышать уже невозможно. Еще и шантажируют. Одной сучкой больше, одной меньше, — только воздух чище.

— И ты его без члена берешь? — кажется, это был последний аргумент.

— Почему без члена?

— Я его откусила, когда он его мне в рот пихал и ножиком размахивал.

Звонкий звук удара дошел до меня раньше, чем боль пощечины.

— Ты, шлюха подзаборная, ты… — удары сыпались на меня один за другим. Я отступала к воротам.

— Лана, — Ахмед стоял все там же, решив не вмешиваться в этот разговор.

— Убирайся отсюда, ты воровка, ты воруешь мои вещи, мою одежду, мою сумку опять взяла? — удар опять пришелся мне по левой щеке. — Я выбью из тебя твой джентльменский набор, сучка недорезанная. Что, за глазик схватилась? — еще удар. — Набор деловой женщины — глаз, зубы и мобильный телефон. Мне все равно, есть у Ахмеда член, или нет. Тебе, подзаборной, этого не понять. Я тебе покажу, как воровать мои вещи, не сметь к ним прикасаться, сука, снимай все.

— Совсем сдурела! Все, что нужно человеку — это два квадратных метра, а если кремировать, то и это лишнее, — я попыталась развеселить ее, но не тут то было.

— Вот и тебе больше ничего не понадобиться, — услышала я шипение и почувствовала, как острое лезвие ножа снова прижалось к моему горлу.

Вот это да! Почему-то подумалось мне, и сама не поняла, чему я снова так удивилась. Тому ли, что Лана… То ли… даже не знаю… Скорее всего своей тупости и веру в доброту…

— Прирежь ее милый, ты представить не можешь, как она мне надоела. Если бы не ты, я бы завтра сама ее прирезала.

Струйка крови потекла мне за пазуху. Это конец, подумала и я, но, как обычно, и в этот раз ни фига не пронеслось перед моим мысленным взором. То ли глаза не хватило, то ли мыслей.

— Милиция! — услышала я крик, совершенно невероятный. — Отойди от нее, брось нож, милиция уже едет.

Я скосила, насколько это было возможно с ножиком у горла, свой глаз в сторону ворот. На дороге стояла Ольга. В поднятой руке она держала телефон и размахивала им как флагом, или, как минимум, гранатой без кольца.

— Отпусти ее! Ты глухой? Отпусти! Милиция! Сейчас тут будет милиция!

До Ахмеда все же дошли слова моей землячки. Он ослабил хватку, и я выскользнула и помчалась к воротам.

— Бежим, — подхватила я Ольгу.

— Куда? Они же нас догонят!

— Они пусть милицию ждут, — вдруг рассмеялась я, и, подхватив Ольгу и сумку, решительно направилась к выходу из поселка. Возвращаться сюда я больше не собиралась.

 

— Куда теперь? — спросила Ольга в автобусе.

Только сейчас я заметила, что она вся заревана. Веки красными козырьками набухли над заплаканными глазами. Нос распух. Щека была красная и поцарапанная. Шея синяя. На руках следы от побоев и ссадины.

— Да что с тобой?! — я повысила голос, но в автобусе никто не обратил на нас внимания.

— Они избили меня, — тихо пробормотала девушка.

— Кто? Любимый?

— Я же тебе говорю, они! — вдруг прорвало ее. — Это все они! Они настроили его против меня!

— Только не реви, — я провела ладонью по ее щекам. По ним уже обильно текли слезы.

— Ты не представляешь, что сегодня утром было!

— Это утром было?

— А ты что думаешь, я там избитая всю ночь в кустах просидела? Они утром собрались во дворе за столом, я осталась в доме. Вижу, все эта Ирка вьется вокруг Аполлоновича в купальнике. И так к нему подставляется и этак. Я и подумала, что они там сговариваются.

— Так это он их подрядил… А ты говоришь, они его настроили.

— Это они, все они, я же кожей чувствовала зависть.

— Да чему уж тут завидовать? Ничего себе! Попользовался и студентов натравил избить. Он сам тоже бил?

— Нет, он только смотрел.

— Ничего себе, — снова повторила я. Слов явно не хватало в моем лексиконе. Надо будет со временем выучиться матерно. Представить такое было трудновато, чтобы престарелый профессор, потрахавшись и поигравшись с молоденькой девочкой — студенткой, по-простому, как какой-то мафиози, натравил на нее свою банду. Хоть, слава богу, не убили, а просто выставили ее поутру и избили на дорогу.

Ольга снова начала рыдать.

— По-моему, тебе повезло, — я погладила ее по волосам. — Так бы ты и ходила за ним, время бы тратила. Как рабыня. Знаешь, иногда пустые надежды портят человеку жизнь, даже отнимают ее. Ты бы еще долго за ним пробегала бы. В надежде, что он женится. А теперь ты свободный человек, можешь начинать все заново.

Я вытерла ладонями ее щеки.

— Глупая, ты просто не понимаешь своего счастья.

— Да что ты говоришь, Марин. Какое счастье! Он избил меня. Они пришли в дом и стали меня швырять от одного к другому. Пару раз стукнули по лицу, ну так, ладонями, типа пощечины. А потом опять швырять. Один раз я ударилась о дверь. О косяк раскрытой двери. Было так больно, а Юрка кричит, смотри, как классно я ее, бумс, и она сползла так на пол. Ну я не стала дожидаться, когда уже не смогу подняться. Честно говоря, неизвестно, чем бы это все кончилось. Я убежала.

— Догонять не стали?

— Так они и орали, убирайся отсюда. Так что… Чего им было догонять-то?

— Они просто пришли и били?

— Сказали, что я еврейка.

Я оторопело посмотрела на нее. Она жила со мной в одной деревне, с ее сестрой мы ходили в одну школу и в один класс.

— Ты еврейка? — я схватилась за руку какого-то человека, как бы призывая его стать свидетелем, он попытался отодвинуться.

— Ну да.

— Да нет, хороший предлог. Я просто подумала… а чем они это аргументировали?

— Ну я же не блондинка. Смотри.

Я внимательно посмотрела на Ольгу. Темно-русые, короткие волосы, зеленые глаза, широкая кость в плечах. Вся она была такая крепкая, невысокая, добротно, по-крестьянски сложена. Вот же, и на старуху бывает проруха. Я всегда считала, что уж Ольга, с ее крестьянским и практичным умом, никогда не попадется на удочку любовного рабства.

— Я не помню там блондинов. А кое-кто был даже кудрявый, — намекнула я на самого любимого. — А уж носы-то там у всех были такие, что шлагбаумы бы просто умерли от зависти.

— А паспорт у тебя спрашивали? — попыталась снова пошутить я, видя, что она молчит.

Ольга, наконец, улыбнулась.

— Плевать, я все равно больше не могла ходить в этот институт. Не хочу там больше учиться.

— Это ты зря. Из-за дураков уходить, бросать то, что нравилось.

— Ты же сама сказала, что история это не наука.

— Да, сказала.

— Так чего же теперь отговариваешь меня? Лучше скажи, куда мы теперь?

— Покажи ка мне спину, — я развернула Ольгу и подняла ее кофточку. Так и есть, спина была синяя.

— А ты как себя чувствуешь?

— Ты знаешь, мы, крестьяне, плохо себя не чувствуем. Пока не помрем, — она развернулась ко мне.

— Может, доктору покажемся?

— Да нет, просто ушиб, и болит, как синяк, ничего такого серьезного не повреждено, я тебе точно говорю. А ты сейчас куда?

Настал мой черед рассказать мои планы. Но касались они не института и не любимого, хотя тоже были связаны с бандитами. Ха, подумала я про себя, я уже и Ольгиного любимого бандитом назвала.

— Ты меня сегодня спасла, — вдруг потрогала я ранку на шее. — Черт его знает, чем бы кончилась вся эта сцена с Ланой и ее любимым. Любимых вы, девочки, себе подбираете…. В лесу что ль их находите? Дикие какие-то.

Ольга уже весело смеялась. Я так и предполагала: любовная история, доведенная до такой точки, выключает механизм переживаний и думаний о предмете любви. О бандите-то чего думать?

— Может, это и заводит? — она весело посмотрела на меня, и я снова подумала, что значит со спиной все же не так страшно.

— Ну прям! Мне кажется, заводит нежность, а не унижения и оскорбления.

— Так куда мы теперь? — в третий раз задала тот вопрос Ольга, и я поняла, что она твердо собралась ехать со мной.

— Мне нужно найти Наташу Электрову. У меня ее шарфик, — я расстегнула сумку и показала плотно свернутый шарфик. — Вот.

— Я знаю, я ее клип видела. А зачем? Она что, тоже в банде?! — удивилась Ольга.

— Как сказать… — замялась я, не зная как классифицировать человека, который участвует в убийстве. Я решила сказать, как есть. — Понимаешь, она вместе с мужем присутствовала на убийстве.

— Присутствовала на убийстве? — еще больше удивилась моя землячка.

Да уж, подумалось мне, ну я и сказанула.

— Так она свидетель? — Ольга, кажется, так же, как и я, верила в добро.

— Свидетель… м-м-м… даже не знаю Участия она, правда, не принимала. Но зрителем была. Некоторое время. Потом в обморок упала. Зритель, который пришел на убийство, как на развлекательное шоу, это как — свидетель считается? — классификация роли обладательницы шарфика завела меня в настоящий тупик. Я задумалась, не зная как все это определить более натурально и естественно. Почему-то вспомнился Карл Линней.

— Я могу сказать так, — деловито начала Ольга. — На казни преступников собирались кучи народа. Ну, когда ведьм сжигали. И вообще, Во время революций. Все смотрели. Получали удовольствие.

— Типа, как на футбол? — мы уже подъезжали к метро Беляево. Пора было пристраиваться к выходу.

— Футбол? — задумалась Ольга. Она тоже встала рядом.

— Ну как, — уточнила я. — Хлеба и зрелищ. Гладиаторы там, арены для рабов, казни, как ты говоришь, ведьм и еретиков, публичные казни преступников, разбойников — все это, как футбол сейчас?

— А что, наверное, ты права, что сейчас вместо всего этого у людей?

— Ага, — я спрыгнула с подножки автобуса и обернулась в подружке. — Ты еще скажи, что наши бандиты возрождают исторические, вековые традиции, скрепы, так сказать, и из-за темности народа делают это в своем, сугубо узком кругу.

Ольга рассмеялась.

— Мне нравится, что ты так легко говоришь об этом, хотя, если задуматься, ведь это страшно. Веселая ты, Маринка.

— А если не задумываться? Разве не страшно? Что человек не изменился, как орал — распни ее, распни, — так и орет.

— Шепотом?

Я рассмеялась.

— Вот как ты считаешь, как должен выглядеть организатор всего этого? — я тряхнула сумкой, в который лежал окровавленный шарфик.

— В смысле?

Метро было на удивление пустым. Оглядывая пассажиров с внимательностью, появившейся у меня в последнее время, я думала, с чего надо начать разговор, чтобы узнать хоть что-нибудь. Моя последняя встреча с Ахмедом не дала ничего, если не считать нового кровоподтека на шее. А ведь он знал, где находится эта чертова изба в Опалихе. Может быть, лучше сообщить в милицию? Надо попробовать еще раз их расшевелить. Его нельзя оставлять вот так просто. А вдруг он скажет им то же самое, что и Лане? Вдруг… Ясно, что он не сообщит им сам по себе, что он убийца и насильник, он скажет им все, что угодно, но не то, что надо. Значит, нужно добыть что-то новое, что смогло бы убедить следователя по-настоящему.

— Ну как сказать… — я замялась и сделала большую паузу. — Каким по-твоему является человек… который… как это сказать образно… устраивает публичные убийства… э-э-э-э-э…. уподобляется образу сатаны… применимо к реалиям жизни…. Вот…

Ольга рассмеялась. Было приятно смотреть, как ее короткие волосы упали ей на глаза, и она, тряхнув ими, отбросила пряди назад. В глазах искрился искренний интерес и любопытство. Она возвращалась к жизни, и не думала о том кошмаре, что только что произошел с ней. Я старалась как могла. В конце концов, забывать нужно, нужно уметь отметать то, что оказалось нам не по размеру. Размеру- в плане эмоций, в плане разума и обычной логики. Я видела, что ее мысли все дальше и дальше уходят от того деревенского дома, в котором так убийственно поступил с ней ее первый мужчина.

— Я думаю… я думаю, это малолетний бесенок, который носит перевернутый крест и творит обряды Вуду..

— Неплохо. Перевернутый крест, да… это примета… А как ты определяешь, что он перевернут?

— Ну ты что, там же ноги выше головы будут.

— А, так он с Христом что ль? Я думала так просто крест.

Мы рассмеялись. Пора было выходить.

Дом был рядом с метро. Когда мы оказались по указанному на визитке адресу, стрелка часов приближалась к одиннадцати. Большие окна красноречиво говорили, что тут живут художники.

— Надеюсь, он дома. И выспался…

Ольга яростно дернула меня за длинный рукав блузки.

— Ты чего? — обернулась я к ней.

— Ты чего, не узнаешь? — она кивала куда-то в сторону. — Да вот же она.

— Да кто — она?

— Наташа, — коротко буркнула Ольга и потянула меня в сторону.

Из подъезда старого, сталинского дома художников выходила маленькая, хрупкая девушка. На вид ей можно было дать не больше двадцати лет. Белые, тонкие волосы были собраны в маленький хвостик, который, по-простому, без всяких выкрутасов, болтался сзади. Длинная челка была заколота невидимками, открывая лицо. Джинсы с купленными в магазине дырками были прикрыты на бедрах пестрым шифоновым платком. Такого же цвета маечка обтягивала худенькую грудь и не скрывала выпирающих ключиц. Яркий макияж довершал туалет. Это была единственная деталь, говорившая о звездном статусе девушки. Впрочем… Я поторопилась с выводами. Ярко желтая ламборджини, несвойственная Москве сверкающая игрушка, приветственно откликнулась, признавая хозяйку.

Черт возьми! К такому обороту я не была готова. Не к ламборджини, конечно. Не ожидала ее встретить так быстро. Лихорадочно я пыталась сообразить, с чего лучше всего начать. Да скорее же, сейчас уедет, подумала я.

— Наташа, — вырвалась вперед Ольга, видя, что я топчусь на месте. Нерешительность моя проистекала не из робости, я боялась опять уйти ни с чем, без всякой информации, без всякой новой зацепки. А медлить было уже нельзя.

— Вам автограф? — охотно отозвалась девушка и улыбнулась нам. Она остановилась и выжидательно посмотрела на Ольгу. — Что вам подписать?

— Вот это, — я быстро расстегнула сумку и протянула ей ее шарфик.

Было заметно, как она побледнела. Протянув руку, думая, что я ей даю открытку, или блокнот для подписи, она тут же отдернула ее и быстро повернулась к машине. И тут я перекрыла ей возможность отступления. Я прислонилась к дверце машины, и открыть ее стало трудновато: Наташа была маленькой и хрупкой, наголову меньше меня.

— Это ведь ваш лимузинчик?

— Это ламборджини, — в голосе звучала гордость. Видимо, он нелегко ей достался. — Пустите, я позову милицию.

— Я тоже.

Она уставилась на меня, на лице читались попытки просчитать, чем ей грозит милиция. Я решила помочь.

— Ваш шарф в пятнах крови. Женщина, которую убивали, жива. Шарф ваш опознан, как вещь единственная.

— Это не мой шарф, — начала она соображать.

— А если я спрошу у вашего мужа? Или у художника, от которого вы только что вышли. Бельский-Опарышев, кажется?

Она побледнела еще больше. Соображай, девочка, подумала я. Чего она так испугалась? При чем здесь еще и Коля? Странно, но побледнела она еще сильнее при упоминании этого имени. Черт возьми, какое-то важное звено упущено.

— Я потеряла шарф. И давно его не видела. И не понимаю, о чем вы говорите.

— Послушай, мне нужен только адрес этого дома. Больше ничего, — почему-то мне надоело «выкать». Пусть будет короткое «ты», как у бандитов, подумалось мне.

— Я повторяю, дайте мне уехать. Какого дома? Этого дома? Колин адрес? Зачем вам? Вот же его дом. О чем вы меня спрашиваете? — она посмотрела на шарф, который я все еще держала в руках. — Шарф, да, признаю, мой, но я его давно оставила на какой-то тусовке, уж не помню когда и где, и, тем более, я не могу знать, кто там его подобрал.

Она так и сказала: не могу знать. Кто-то сурово воспитал девушку, если она отвечает как солдат генералу.

— Хватит врать, — Ольга не выдержала. — Неужели ты думаешь, что кто-то поверит в этот бред? Ты на свою машину посмотри. Представляю, сколько стоит и шарфичек этот.

Наташа улыбнулась.

— Да, и что? Нам многие завидуют. Я просто кожей чувствую зависть. Кто-то подставляет меня и Влада, а вы, девочки, не там ищете, — она величественно улыбнулась и дотронулась до гладкой сверкающей поверхности машины, как будто все еще проверяя и не веря, что это чудо принадлежит ей.

— Шарфик-то в крови, завидовать тут не чему. Дело это подсудное. И не думай, что мы поверим, будто в твоем эксклюзивном шарфике ходила твоя товарка по тусовке. Да еще на элитные вечеринки с убийствами. Сколько стоит билетик-то на это действо? Подороже, чем на спектакль в Большой?

Я невольно отметила про себя, что Ольга неплохо поднаторела на истфаке. Зря она его бросает из-за какого-то прощелыги. Эта мысль отвлекала меня от реакции нашей пташки. Но реакции и не было. Она лишь снова величественно улыбнулась.

— Зачем завидовать? Это грех.

Да, тут было ее не пробрать. Это было очевидно. Она твердо стояла на платформе — кто съел, тот и прав. Мгновение я смотрела на нее молча. Слов больше не было. Я взмахнула шарфом, и он, раскрывшись, постелился узорчатой дорожкой прямо на асфальте. Кровавые пятна бурели на ткани и на бисере. Жемчужины стали бурыми и темными, утратив свой радужный перелив и грязными комочками повиснув на роскошном кашемире. Одновременно я скинула с себя балахон и протянула ей свои руки. Красные шрамы полосатили их от плеча до ладоней, делая скачок в гениальной системе Дарвина и родня меня с семейством кошачьих.

Это был мой последний аргумент. У Инны были такие же шрамы.

Соловей с ламборджини уставилась на мои руки. Хрусталик ее глаз сменил фокусировку, и в поле зрения попал шарф, лежащий на асфальте. Наложившись одно на другое, картинки сработали лучше абстрагированных человеческих слов. Образы вызвали повтор химических и физических процессов. Реакция оказалась той же, что и тогда, когда она потеряла шарф. Она покачнулась. Ольга подхватила ее и медленно опустила прямо на асфальт, прислонив к ее любимому ламборджини. Рядом валялся кровавый шарфик.

— Я ничего не знаю. Я вообще не при чем. Я и к Опарышеву езжу, потому что мне муж ламборджини купил за это.

— За что? — удивленно воскликнула я.

— За то, что ему товар вожу.

Хм, я прикусила язык. Моя аргументация сработала, но сработала странно. Она рассказывала мне не о том, что хотела услышать я. Даже не о том эпизоде, который вызвал схожую реакцию. Но, видимо, для нее это было значительно серьезнее, чем убийство.

Бельскому возят товар в ламборджини. Ну ясно… это же очевидно… Как я-то могла сомневаться и думать, почему у нее оказалась Колькина визитка в сумочке. Ну ладно Лана… Ясно, что Коля не был ее героем-любовником. Естественно, она к нему не целоваться ездила. С таким-то мужем ее бы быстро под ножик пустили. Как меня, или как Инну. Хотя… Я-то тут при чем? Я в этом ряду не стою. Она к нему по поручению все того же мужа и ездила. Что же это за товар, что стал страшнее убийства. Оружие? Наркотики? Зачем в Париж возить оружие? Там же не воюют. Мысленно я рассмеялась, взглянув на сидящую на асфальте Наташу. Нужно иметь недюжинное воображение, чтобы представить, как эта девушка таскает на себе автоматы Калашникова. Что же это за товар? Чем больше показываешь, что ты не знаешь, тем меньше вероятность получить ответ. Люди любят поговорить со знающими людьми, начнешь задавать вопросы — и сразу попадаешь в разряд не информированных простаков. Возможно, что это ворованный из музея антиквариат, или картины, которые Коля маскирует под свои, накрывая их свежим холстом. Думаю, тут проблем как раз не было бы.

— А сейчас сколько привезла? — я попыталась узнать исподволь, задав близкий вопрос.

— Как обычно.

М-да, об обычно я тоже ничего не знала. Черт, что я спрашиваю, мне же нужно не об этом сейчас думать.

— Где этот дом был, куда вы ездили смотреть это убийство?

— Девочки, я-то откуда знаю? Шофер, охрана, я знаю только, что на западе области. От Москвы совсем недалеко.

— Опалиха. Это и я знаю. Где именно в Опалихе?

— Отдайте мне мой шарф, а?

Я смотрела на нее, и мне почему-то опять подумалось об Алеше. Как же так можно было пойти с мужем на такое? Она не знала, куда шла? Он не сказал ей? Она подумала, что он пошутил? Неужели так любит, что пошла с мужиком на средневековое зверство? А если бы Алеша мне такое предложил? Пошла бы я? Тьфу, как могло такое в голову придти. А что бы? Вызвала милицию? Жаль, я не видела ее мужа. Может он красавец, от которого она без ума. Впрочем, она и так без него. Эх, гордыня заедает. Почему я решила, что она без ума? Вон, ей даже Лана моя завидует, что она так классно устроилась, такого мужика отхватила. Впрочем, Ланины вкусы я теперь знала. Один убийца, второй убийца. При таком-то счастье — и на свободе, вспомнились мне слова наших классиков.

— Шарф не отдам. Адрес мне скажи дома, имя того, кто это организовывает. К кому вы ездили в гости?

— Я ничего не знаю, вот честное слово — ничего. Он привез меня, он сам куда-то ездил, и вот взял меня, ну что я могла?

— И теперь от него уйдешь? — Ольга не смогла сдержать мучившего и меня вопроса. Хотя ответ был тут же, рядом. Раз она все еще исполняла его поручения и приезжала, и привозила Коле какой-то товар, значит, и не собиралась уходить. Да что тут было сомневаться. Она и сама не говорит об убийстве, а говорит о какой-то незаконной, видимо, торговле.

Наташа удивленно уставилась на мою землячку.

— Что значит — уйдешь?

— Ну он же бандит, он ходит, убивает женщин. Ты что?

— — Ну он же не меня убивает, а просто удовлетворяет свои потребности. Другие на охоту ходят, на рыбалку, напиваются. А это все женщины, приговоренные к смерти.

Я уставилась на нее своим одиноким глазом, не понимая.

— Кем приговоренные?

— Ну как — кем? Законом. Они преступления совершили. И вот они их казнят. Это незаконно, конечно, и не против закона. Ведь все равно, кто будет исполнять приговор, это же не играет уже никакой роли.

Все же я была права насчет безумства.

— У нас нет смертной казни, — влезла Ольга. — Если их и приговорили, то только сами эти уроды, что убивают.

— Вы просто не знаете. Мне муж приговоры показывал с печатями. Просто они исполняют приговоры, ну и сами, типа как на охоте.

— А мой приговор ты тоже видела?

— А почему же ты без милиции ходишь? — она вдруг прониклась своей правотой и тоже перешла на ты.

— Охота, значит? Ну да, не на улице же ходить, бомжей резать. Тут как — то приятнее. Хорошо зафиксированная жертва не подвергает вас риску получить ответный удар, — я рассмеялась. Сама не знаю почему, но я не могла остановиться, возможно, у меня началась снова истерика.

— Вот ее хотели убить! Может и муж тоже твой же. Она студентка-биолог, училась, диплом писала. Кто это ее приговорил? — Ольга никак не могла понять, о чем твердит эта девушка.

— А ты знаешь, кого ты убивала с мужем? Ты знаешь, кто в кресле сидел в тот раз, когда ты туда пришла посмотреть смертную казнь?

Наташа молча смотрела на нас. Было совершенно очевидно, что она не верила ни одному нашему слову. Зачем было продолжать этот бессмысленный треп, но что-то подстегивало меня сказать все до конца. Что? Даже не знаю. Когда-то Достоевский сказал, что красота спасет мир. Разве может быть ложь в красоте?

— К креслу была привязана женщина, которая беременна от него была. От твоего красавчика. Она угрожала ему, что расскажет везде, что он ее бросает с ребенком, но в преступлениях перед человечеством она не виновна. И никто не смог бы ее приговорить ни к каким наказаниям по существующим законам, кроме твоего мужа, конечно. И вне закона.

— Он ее убить хотел за это, — добавила Ольга, видя что наша дама зависла.

— Он, значит, так меня любит?

Теперь была наша очередь молча уставится на девушку.

Да, спаситель мира из меня не вышел. Мир остался в той же кондиции. Вот это логика! Железной ее не назовешь! Женская? Почему женская? Все разворачивалось в свою пользу. Человек убивает, вернее, собирается убить беременную от него женщину. Хлоп. Переворот. Значит, он любит и бережет ее, свою жену настолько, что готов на убийство, лишь бы не беспокоить, не тревожить родную и любимую. Семья и покой домашнего очага — вот настоящие ценности для милого мужа.

— А как насчет измены?

Наташа непонимающе посмотрела на нас.

— Ну женщина-то не от святого духа забеременела.

— Сучка не захочет, у кобеля не вскочит, — неожиданно грубо ответила эта белая и чистая на вид девочка. И куда подевалась интеллигентность и мягкость?

— Ваш муж не бьет вас по рукам за то, что вы булочки хватаете грязными пальцами? — не выдержала Ольга.

— Адрес, ладно, говори адрес и проваливай, — тихо сказала я.

— Я помню, что мы церковь проезжали. Знаете, там купол был странный, золотой, и весь в пупырышках таких, как у мухомора. Это все, что я могу сказать.

Я повернулась к ней спиной: ни разговаривать, ни смотреть на нее у меня больше не было сил.

— Постойте, вы что же, не зайдете к Коле? Он странный какой-то. Я очень сомневаюсь, правильно ли я сделала, что оставила у него товар. Надо было мужу сначала позвонить. Но неудобно было при нем говорить, на что он похож. Весь в слюнях, жуть какая-то. То ли больной, то ли пьяный.

Я чувствовала опустошение и усталость. Разочарование от… От чего? Внезапная апатия охватила и навалилась на меня, не хотелось ни двигаться, ни думать дальше. Слишком много я ожидала от этой встречи, многое надеялась, сумею узнать. А тут ничего. Купол. Купол в пупырышках. Что за хрень.

Я молчала.

— Полотенцем слюни вытирает. Это как? Так нажраться. А еще потомственный художник! Человек искусства. Сидит, склонился, пальцы растопырил. Лыка не вяжет. Двух слов от него не добилась внятных.

Только сейчас ее торопливый лепет начал доходить до меня. Она по порядку, как по учебнику, называла все симптомы ящура.

Не может быть, промелькнуло у меня в голове, и я бросилась к двери.

— Девочки, а как же шарфик? Он ведь дорогой! Отдайте шарфик!

Дверь в подъезд, несмотря на домофон, была открыта. Видимо вся система не работала. Звонок гулко прозвучал в глубине квартиры. Ольга стояла рядом, с удивлением смотря на меня.

— Ты только не бойся, не пугайся, ладно? Это не заразно.

— Что?

— Если я не ошибаюсь, этот ходок из Парижа ящур привез.

— А что это?

— Инфекция, но от человека к человеку не передается, поэтому не бойся.

Дверь все же открылась. То, что мы с Ольгой увидели, по-настоящему шокировало. Высокий парень, с горделиво поднятой головой и молодцеватой походкой, пусть косой, но с ироничным прищуром, стоял перед нами согнувшись и скрючившись. Голова опущена, шея согнута, красные слезящиеся глаза подслеповато щурились на нас. Острый конъюнктивит, отметила я про себя. Очки он снял. В руке он держал полотенце: изо рта свисали и текли слюни.

— Обла лоабдлы, — попытался что-то сказать он.

Пальцы были растопырены, руки согнуты. Между ними видны были язвочки. Основания ногтей тоже были изъязвлены.

— Мяско с кровью в Париже поел? — улыбнулась я. До чего же я злая, подумалось мне, но ничего не смогла с собой поделать.

Он кивнул.

— Наверное, с манекенщицей своей? — почему-то задала я Ланин вопрос. Да что же со мной такое.

Он усиленно замотал головой. Странно, он узнал меня сразу, несмотря на черные волосы. Хотя очки я сняла.

— Врачей вызвал?

Он сморщился.

— Почему? Ногти скоро отпадать будут, — я улыбалась, да что ж такое-то со мной.

— Марин, ему скорую помощь надо бы вызвать. Он же… ящур этот, что дома лечится? — Ольга была человеколюбивой. А мне что-то поднадоело любить недавно встретившихся представителей хомо сапиенс.

Коля замотал головой. Он морщился. Страдальческое выражение лица сменялось крайне раздраженными и злобными взглядами.

— Ты-то чего боишься? Говори скорее, надо же к врачу тебя, хотя, можешь не бояться это и само проходит.

— Алыоаюша, — прошипел он.

— Да ничего страшного. Помучается и пройдет.

— Но скорую надо вызвать.

— Да, надо. Но сначала, пусть ответит мне на вопросы.

Я посмотрела на художника. Он прижал полотенце к своему рту и не поднимал глаз.

— Ты знаешь о шоу, на которых убивают людей? Кто заправляет этим бизнесом?

Николай покачал головой.

— А что тебе Наташа привезла? Ты что в Париж вывозишь?

— Длоблаты… — только и услышали мы.

— Почему он так говорит? — Ольга осматривала его, как на экскурсии в ботаническом саду.

— У него язык распух. Афты на языке, небе, щеках. Язвы и пузырьки с гноем.

— Ужас, — с явным любопытством уронила Ольга. Я улыбнулась. В ней просыпался биолог, может, пойдет по моим стопам. Хех… если стопы еще ходить будут.

Он попытался почесаться, но застонал и сморщился. Видно было, что малейшее движение приносит ему боль.

— Что, дорогуша, мурашки? Зуд? Жжение?

Художник кивнул.

— Эротично теперь тебе? — злорадство так и перло из меня.

— Олеаоы, — на языке его видны были язвочки.

— Тьфу, ну что за дурак. Вызывай скорую этому идиоту. Тут мы тоже, похоже, в пролете. Ничего не узнали.

Ольга выбежала в коридор, где стоял единственный аппарат.

Коля двинул рукой и вдруг протянул мне небольшую коробочку.

— Что?

— Лаа, — заворочал он распухшим языком.

— Что? Лане? –вдруг дошло до меня.

Он радостно замотал головой.

— Лане отдать?

Он снова активно кивнул.

— Я туда больше не пойду. Сам отдай. Потом отдашь, когда выздоровеешь.

Я положила коробочку ему в руку. Он сделал движение пальцами и снова сморщился. Повернувшись к большому столу, что был заполнен кистями, тюбиками с краской, бутылочками с лаками и разбавителями, Коля, не глядя, провел по нему рукой. Кусок угля лежал тут же, рядом, слабыми пальцами он прихватил его.

— Лане, — вывел он крупно и криво на обрывке картона.

Он снова тыкнул мне коробочку.

— Не увижу я больше твою Лану. Сам отдашь, — начала было я, но в комнату вбежала Ольга. В руках у нее была трубка телефона.

— Сейчас будут. Я сказала, что это ящур, я правильно сделала? Они адрес спрашивают.

— Сейчас, — я полезла в карман, вытаскивая визитку.

— Вряд ли нам стоит дожидаться скорую, — потянула я Ольгу за рукав, продиктовав адрес. — Пойдем.

— Послушай, может, родным позвонить? — посмотрела я на несчастного. — Напиши мне телефон, кого вызвать?

Он снова протянул мне коробку.

— Да что ты с Ланой ко мне пристал, ну хочешь, я ей позвоню, она сама сюда приедет?

И тут он сделал слабую попытку улыбнуться. Да, это было действительно смешно, чтобы Лана приехала к больному ящуром Коле.

— Тогда мы пошли…

— Марин, почему мы не можем подождать скорую?

— Потому что бандиты ездят на машине скорой помощи. А кто они и откуда — у меня нет никаких нитей. Никаких… — обречено и тихо сказала я. — Пойдем отсюда. Машина будет минут через пять. Ничего с ним не случится…

Я вспомнила, как бандиты оставили дверь открытой и ушли, вызвав скорую Насте. И чем я после этого буду отличаться от них, подумала я и не нашла аргументированных пунктов. Хорошо было задавать дурацкие вопросы и пытаться ответить на них что-то вразумительное. В разговоре с самим собой человек, похоже, врет ничуть не меньше, чем когда он наворачивает побасенки для других. И, что самое забавное, чаще всего это делается без всякой выгоды, просто так. Ну трусишка я, — наконец, смогла признаться себе. Трус, да…

— Коль, мы оставим дверь открытой, скорая приедет, и все будет хорошо. Это ящур. Он лечится, не бойся. Они через несколько минут будут. Десять, пятнадцать дней, и ты сможешь гулять по-прежнему, как огурчик будешь. Героем дня! Пережившим коровий ящур, — я попыталась развеселить художника, он молча сидел, согнувшись и опустив шею. Что я могла сделать? Этот вопрос я даже не задала себе в тот момент. Ответ для меня тогда был ясен — ничего.

Я потянула снова Ольгу на выход. Дверь я распахнула и заложила косяк натянутым холстом, чтобы она не закрылась от сквозняка. Ничего страшного, всего несколько минут он сможет подождать. Мы бежали вниз по лестнице, чтобы не занимать лифт на случай приезда врачей. Только на улице я свободно перевела дух. Подъездная дверь захлопнулась за нами, мягко шлепнувшись на выключенные магниты.

— Дверь тоже надо бы заложить эту, — Ольга была занудой.

Я стояла, наслаждаясь солнечным днем, летним ветерком и чистым воздухом. Ящур. Вблизи он выглядел устрашающе. Может быть, я и не узнала бы его, если бы вот так, запросто оказалась бы рядом с подобным больным, но Наташа так четко перечислила всю симптоматику, так дословно описав его, — невольно страница учебника вставала перед глазами.

Какой ужас, не дай бог, передернула я плечами.

— Это, наверное, очень больно, — озвучила мои мысли Ольга.

— Да, наверное, очень.

Мы стояли у подъезда. Вокруг было полно строительного мусора. Я отошла в сторону и подняла какой-то кирпич.

— Ну давай заложим. Он и сам ведь сможет открыть, если что.

— Может, тут посидим, хотя бы проследим, чтобы врачи вошли в дом.

Ольга, конечно, была права. Так просто нельзя было уходить. Я с тоской посмотрела на солнце и голубое небо.

— Да чего сидеть тут. Пошли уж к нему. А то мало ли чего. Дождемся уж врача. Чего я струсила в самом деле. Вряд ли, действительно, в каждой машине скорой помощи сидит убийца.

— А ты что, правда струсила? — Ольга посмотрела на меня с сомнением.

Даже не знаю. Так тяжело выворачиваться наизнанку и каждый раз говорить правду.

— Допустим, что нет. Даже правда — нет. Просто не хотелось сидеть с Колей. Он мне Лану напоминает.

— Он же болен, — укоризненно посмотрела на меня землячка. — Как ты можешь так говорить?

— Он-то болен, да я не доктор. В конце концов, я не давала клятву Гиппократа.

— А чтобы все было по-человечески, — какую нужно давать клятву? Просто по-человечески? С ним нужно только посидеть до приезда врачей. Ты как хочешь, а я пойду к нему. Тем более, если это не заразно.

Ольга развернулась и пошла к подъезду. Я стояла и не знала, что ей ответить, в руках у меня все еще была половинка кирпича. Я откинула ее в сторону и двинулась за ней. Кирпич упал с каким-то странным звуком. Вместо глухого, еле слышного характерно-каменного звука я услышала мягкое чавкающее шмяканье. С удивлением оглянувшись, я не поверила своим глазам. Прошло несколько секунд, как я смогла окликнуть Ольгу.

— Оль, Ольга!

Но она даже не остановилась. Она уже открыла подъезд и скрылась в его темноте.

— Да посмотри же ты сюда, Ольга, — Коля…

Я остановилась на полуслове, не зная как сказать и выразить то, что произошло буквально на моих глазах… или глазу… Ну пусть я не видела этого, но уж невиновной я считать себя никак не могла.

Коля лежал на асфальте, смешно подогнув под себя руку, как будто пытался достать что-то из-под себя. Он лежал на животе, но его распухшее лицо смотрело в сторону. Воспаленные глаза были открыты и бездвижны. Вторая его рука была перпендикулярна телу, ноги полусогнуты. Череп раскроен, мозги и кровь растекались по серому тротуару.

Совершенно безотчетно я подняла голову и посмотрела вверх. Огромное окно на пятом этаже старинного дома было распахнуто настежь.

— Коля, Коля, Оль, поди сюда, — тихо повторила я, но Ольга уже стояла рядом со мной.

— Посмотри, он жив? — деловито обратилась она ко мне. — Как это можно проверить?

Я сделала два шага и склонилась над ним. Пульса не было.

— О, господи, — отпрянула я от него. — Что же я делаю-то. Ты на череп посмотри.

— Пойдем, — стала поднимать меня Ольга. — Да пойдем же.

Рядом, тут же, в его зажатой руке я увидела ту самую коробочку, которую он все совал мне в руку.

— Коробочка, коробочка…

— Да что ты заладила, коробочка, что коробочка.

— Коробочка, — бессмысленно повторила я снова и показала на левую руку парня, в которой была зажата обычная металлическая коробочка.

Ольга обошла тело, нагнулась над сжатой в смертельной судороге рукой и подняла коробку. Она так же быстро подошла ко мне и сунула эту коробку мне в карман.

— Держи свою коробочку, пошли скорее отсюда. Коробочка какая-то. Идем.

Она торопливо повела меня из этого злополучного места.

— Только не вздумай винить себя за это. Он, видать, до нашего прихода решил так сделать. Боль не каждый может вынести. Особенно такую. Иначе, почему он не разрешил нам позвать родных и был против скорой?

Мы вошли в метро, и тут я уже не смогла сдержать слез.

— Ну хватит тебе. Ужас такой увидели, глазик свой пожалей. Ему тяжело одному плакать, — теперь она уже вытирала мой глаз и щеку. — А что хоть за коробка? — попыталась она как-то отвлечь меня.

— Он просил Лане передать, когда мы там сидели, а я отказалась, сказала, что сам, мол, передашь. А он все совал мне эту коробку, все Лана, да Лана.

— Ну вот и передашь, да по почте вышлешь если что. Успокойся, видишь, он еще до нас решил это сделать. Хватит тебе плакать.

Нервы мои не выдерживали. Неудача за неудачей, ножик у горла утром, ненормальная с моим приговором потом, а через час — в черепки разбитая черепушка и мозги по асфальту.

Спокойно, Мариненок, пыталась успокоить я себя. Это же ерунда. Где наша не пропадала. Ага, добавляла я сама себе. В том плане, что где только не пропадала наша…

— Знаешь, есть такой анекдот про трех богатырей, — развлекала меня Ольга. — Стоят они перед ордой стотысячной, и Добрыня говорит — вот пущу стрелу и половина поляжет, а Алеша говорит, вот взмахну мечом и вторая половина поляжет, а Илья им говорит — повыпендривались, а теперь сваливаем.

— Это ты к чему? — встрепенулась я.

Ольга весело рассмеялась.

— Обедать пора, вот к чему.

— Да, ты опять права, давай только к девушке одной беременной заглянем. Может, и ее с собой прихватим обедать.

— А что, на сегодня у тебя есть еще какие-то планы?

— План один — найти и обезвредить, — мрачно пошутила я.

— Ну это ясно, а промежуточные цели есть?

— А ты что, со мной собралась кататься? — до меня вдруг дошло, что вряд ли стоит подвергать ее риску быть со мной.

— А куда мне? Да ты не волнуйся, для меня это тоже отвлечение. Так что там с промежуточными?

— Опалиха. Объехать нужно Опалиху с нашей беременной девушкой.

— А что искать будем?

— Дом, в котором все и происходит.

— Ух ты, а найдете, что тогда?

— Ну что… милицию вызовем… что еще делать?

— Ну вполне подходящий план. Спасем девушку и мир.

— Я разве говорила — мир? Погоди-ка, какую еще девушку?

— Как какую — тебя. Ну и ту, твою…

— А мир тут при чем?

— Так звучит красивее.

— Это верно, хоть что-то красивым будет, — грустно буркнула я и улыбнулась.

 

Инна молча открыла нам дверь. Молча прошла на кухню. Кивнула на чайник.

— Лучше пошли, покушаем.

— А это твоя подружка?

— Больше. Землячка. Ольга.

— Да, да, — Инна меланхолично уселась на коробку, оставленную строителями.

Она ничего не изменила в своей внешности. Все те же темные волосы, та же прическа. Она выглядела уставшей и замученной.

— Пойдем, покушаем перед дальней дорогой, — я и не думала садиться на этой кухне. — Есть правда хочется. Сейчас бы борща навернуть.

— С шашлыком, — Ольга кровожадно щелкнула зубами.

— А меня тошнит, — так же тихо пробормотала Инна, даже не делая движения, чтобы пойти с нами.

— Да что с тобой сегодня? Мы же едем в Опалиху, ты не забыла?

— Я передумала…

— Что?!

— Я боюсь.

— Я тоже боюсь, но сидючи дома мы сможем бояться не так уж долго — нас найдут и прирежут, как свиней, — сравнение со свиньями мне было особенно близко. Дома мама держала поросенка.

— Твой возлюбленный Влад сам наносил тебе удары, а шарфик, который ты подобрала, принадлежал его молодой жене.

Инна сидела спокойно, не шевелясь, она смотрела в окно.

— Ты слышишь меня? Они были там в тот вечер. Оба. Та, что в обморок упала — это Наташа как раз, его жена.

— Что? — отвернулась от окошка женщина.

— Вставай, поехали, — Ольга вдруг набросилась на нее.

— Вы лучше на это посмотрите… — она снова повернулась к окну.

Мы проследили ее взгляд. Под окнами стояла машина скорой помощи…

ГЛАВА 19

Потапенко не мог поверить, что им так повезло. Роман Бувин, студент актерского факультета ВГИКа лежал в канаве на шоссе Энтузиастов в комплекте со всеми документами, студенческим билетом, проездным, паспортом, телефоном. Мобильник, правда, не работал. Видимо, утренняя роса попала внутрь. Наверное, нехорошо говорить, что везение заключается в найденном трупе. Но работа — есть работа. И на его работе — найти труп с сопровождающими бумагами — это удача.

— А парень-то видный был, — Николаич бросил на стол перед Потапенко пачку фотографий.

— Ты, значит, уверен, что это наше тело?

— Сергей, его одели, заметь, вся одежда надета сикось-накось, рубашка застегнута не на те пуговицы, джинсы сдвинуты набок, брючины скособочены Его явно одевали после того, как убили. Ночью пристрелили, если тебе это важно, могу и время сказать.

— Это и так ясно, — Потапенко не отрывался от бумаг. — Рубашка-то целая. Ни дырки, ни крови.

— Почему… кровь есть, а дырки… ты прав… дырки от пули нет.

— Значит, едем в институт.

— Что значит — наше тело? — рассмеялся с запозданием Николаич. — У нас с тобой разные тела.

— Тела, дела… тело, дело… звучит одинаково, — Потапенко аккуратно выписывал адреса и фамилии к себе в блокнот.

— Звучит может и одинаково, а выглядит по-разному. Ладно, поехали в институт.

— Дело, тело… чего тебе не нравится? Погоди-ка… а почему они все документы при нем оставили?

— Потому… что не думали, что машина скорой помощи засвечена.

— Значит… ну и что? Засвечена машина, нет ли, неопознанное тело бы было, и дело бы…

— Вот потому… Дело бы было другим. А тут студент, парень из соседнего типа двора… чего тут копать? Ограблен и баста. Ты знаешь, кто у него родители?! Они бы всю Москву перевернули бы в поисках своего сынули.

— А что, было что грабить?

— Вон матушка его сказала, что при нем всегда были крупные деньги.

— Насколько крупные?

— Ну двадцать, тридцать тысяч долларов всегда было, как правило…

— Откуда у бедного студента такое правило? Стипендия такая?

— А родители на что?

— А куда он по ночам шлялся? Он родителям говорил что-нибудь?

— Матери он говорил, что подрабатывает, снимается в массовках по ночам.

— Подрабатывает?

— Практикуется…

— Значит, с массовки привезли? — Потапенко взял фотографию. А одели — типа переодевали в обычный костюм? Чтоб не узнали с какого фильма?

— Во-от, улавливаешь? Переодевали! А что был за костюмчик?

— Съемок, конечно, никаких не нашли. Съемочную группу — тоже.

— Да, ничего… По всем студиям прозвонили.

— Все равно, не логично. Деньги вытащить, а документы оставить. Все равно ведь копать будем друзей, знакомых, связи, знакомства. А то был бы неизвестно кто. Ты мне можешь логику тех, кто труп сбросил, объяснить?

— Может, они просто дураки? Как считаешь, такой вариант возможен? Почему всегда ищешь логику? Умный и логичный не станет заниматься таким делом.

— М-да…

— Может, и дураки, а может, тут есть какой-то подвох. Может, они считают, что мы дураки? Возможно, они думают, что зная, кто это, их вычислить будет труднее, чем при неизвестном трупе. Тут и семейные связи в ход могли бы пойти. Понимаешь? Месть кровная, враги родителей, и так далее. Если бы мы о машине не знали… Все могло запутаться куда как здорово. Полно версий, и ни одного следа.

— Почему же?

— Рассуждай сам. Родные его бы стали искать. Звонить по всем друзьям. А так, им сейчас сообщили, так они от горя даже и не вспомнили, кто у него друзья-то были. К тому же документы — это улика. Малейшая оплошность, и все можно повернуть будет против них. А так, — ничего, а деньги… не пахнут, как говорится.

— Ладно, по коням, надо копать. Мне кажется, я чувствую запах этой шайки.

— И чем же они пахнут?

— Деньгами они пахнут, деньгами. Дорогое это шоу, теперь я понимаю…

— И дорогое, и престижное… — добавил Николаич.

ВГИК встретил их толпой абитуриентов. Молодые люди стояли внизу, в вестибюле, ожидая списков групп, порядка и очередности вступительных экзаменов.

— Зря мы сюда вместе приехали, нам нужно разделиться, — с тоской посмотрел на эту толпу Потапенко.

— Давай я тут потолкусь, а ты езжай к родителям парня.

— Послушай, раз уж мы тут. Я кое-что вспомнил.

— М-м-м-м, — как вкусно пахнет, — пробормотал Николаич, проходя мимо столовой. — И что же ты вспомнил?

— Нам нужно на операторский факультет заглянуть. Помнишь, ты помнишь, у Гринкович…. Там у нее было… Сейчас…

Потапенко достал блокнот и лихорадочно стал листать изрядно потрепанные странички.

— Вот! Камера… мне нужно ее завтра вернуть на Ботаническую…

— Ну и?

— Так тут же метро-то — «Ботаническая». Ты понимаешь? Улавливаешь?

— Так тут вертеп просто какой-то. Ты это что ль хочешь сказать? Может, тут прямо из деканата всем этим бизнесом руководят? — Николаич рассмеялся.

Потапенко рассеянно посмотрел на него. Мысль его работала, он просчитывал варианты.

— Нет, вряд ли. Если бы тут все было централизованно, не нужно было бы возвращать камеру. Во всяком случае, он не волновался бы по этому поводу. Скорее всего наняты ребята –актеры, и оператор — студенты. Может, там и посторонние были…

— Как Ахмед…

При упоминании об Ахмеде Потапенко поморщился. Упустить так, прямо из под носа, и только потому, что вовремя не дернулись в больницу искать. А ведь это было бы интересно, что сказал бы этот тип с откушенным членом. Хотя все врал бы, естественно, но если хорошенько потрясли бы… может бы и были какие-то зацепки, и не пришлось бы общаться с бомжами и живодерами.

— Начинай с операторского, а я порою среди актеров.

— Только осторожно! Это могут быть настоящие убийцы.

— Что значит настоящие? Труп вроде был не из папье-маше.

— Может быть, это был несчастный случай?

— На охоте?

— На спектакле. Как в фильме «Ворон», — высказал неожиданную осведомленность Потапенко.

— Ну если ты о нашей теплой компании, и если все было так, как белоруска сказала, то убили они не только Романа.

— А его-то они зачем убили?

— Сейчас узнаем, — Николаич толкнул дверь актерского деканата.

 

Заспанный и не выспавшийся Потапенко тоскливо смотрела на гору бумаг, в беспорядке разбросанных на его столе. Тут были списки телефонов, фамилии друзей, фотографии студенческих спектаклей. Утро сулило много работы, неограниченный поиск и кучу разговоров. Фамилии, фамилии… одногрупники, однокурсники, одношкольники, одноклассники… Ничего определенного, конкретного, единичного. Друзей много, парень общительный, с юмором, душа общества, любимец женского пола. Но девушки нет. Друзей много, но вот так, чтоб точно назвать — вот с этим ходил — этого тоже нет. Телефонов у него — пол-Москвы тут. Похоже, что он встречался и через Интернет, и так… Актер… одним словом, констатировал Потапенко и со вздохом посмотрел в окно.

Николаич ворвался в кабинет как буря.

— Опять этот взгляд в окно! — завопил он от входа. — Я просек его! Хватит глядеть в окно как старушка перед смертью.

— Тут такая прорва работы, — Потапенко опустил голову и подпер подбородок кулаком.

— Я позвонил доктору. Пляши.

— Что? Какому доктору? Заболел что ль?

— Тебе правда нужно лечиться, тут ты прав. У тебя точно все ж маразм, или амнезия.

— Ну ладно тебе, говори, что узнал.

— Как ты живешь то с этим? Юрист… Может, тебе витаминчики попить? — Николаич просто излучал веселье.

— Зарплаты на витаминчик не хватит. А взятки почему-то бомжи мне не предложили. Сам удивляюсь. Он что, Гринкович нашел?

— Ага… Три дня в небе Финляндии парили эстонские парашютисты.

— А почему нам не сказал?

— Все потому же… Сказал, что ждал нашего звонка.

— Она что, приходила в больницу? — так же тоскливо и не поднимая головы произнес Потапенко.

— Она ему позвонила, и он был у нее вчера! Вот адрес!

— Дай сюда, я немедленно еду, — Потапенко подскочил как на пружинах. Даже голос его изменился.

— Вот так-так… А как же актер? Кстати, ты выяснил, кто брал камеру?

— Вот список. Пять человек.

— Ну пять, это не список. Ерунда. Теперь нужно только узнать, кто из них знал Романа, или дружил с ним.

— Ты думаешь, я не посмотрел? Все пять человек есть у него в телефонной книжке.

— Вообще, давай мне все свои бумаги. Списки актерского, списки телефонов убиенного, списки бравших камеру, списки операторского факультета. Последних трех курсов. А лучше всех пяти курсов.

— Да забирай все, — Потапенко подвинул ему гору листков, лежащую перед ним. — Вот полюбуйся, — следователь радостно метался по комнате, собирая в сумку нужные бумаги. Видно было, что на эту встречу он возлагал большие надежды.

— Ты, похоже, так обрадовался, как будто схватил главного преступника. Раньше ты не особо ценил ее общество.

— Ну раньше… Раньше не было трупа студента ВГИКа, да и вообще, кто старое помянет — тому глаз вон.

— А позвонить ты не хочешь девушке?

— Чтобы она поскорее смоталась оттуда?

— Она не смотается… Но тут ты прав, я звонил уже. Никто трубку не берет. Хирург наш сказал, что она не прячется от нас, просто разбирается сама и не выпендривается, в смысле не подставляется… в смысле не выпячивается.

— Погоди, погоди, а что это за место? — Потапенко внимательно рассматривал адрес Марины.

— Оказалось, что у нашей красотки есть отец.

— Отец? И что же это за отец?

— Что за отец — не знаю, но это его дача. И он милостиво разрешил там пожить возникшему ниоткуда бастарду, или, как правильнее? Бастардке? Ну типа дачу посторожить, раз все равно там никто не бывает.

— То есть, ты хочешь сказать, нет, я не понимаю… откуда отец-то взялся?

— Ну, я думаю, это трамвайная история, ничем не примечательная, как обычно, родила, нашла, как все эти истории… главное, что он разрешил пожить ей на своей даче. Это само по себе — редкость в таких случаях.

— А там что, правда, никто не бывает?

— Судя по тому, что рассказал доктор, там просто кишмя кишат любители выпить, пострелять пару-тройку эндокриннированых инакомыслящих и, вообще, сказал, что там царит брутальность и анархия.

— Ладно, посмотрим на месте, эту девушку лучше нам больше от себя не отпускать. А ты беги по списку, раз для тебя это фигня. Если что, звони. Чао.

Потапенко радостно вылетел из кабинета, махнув ладонью от воображаемого козырька.

 

День был сегодня странным. Даже там, где, казалось, неудача и беспросветный провал, вдруг прояснивалось солнышко. Груда бумаг со списками сменилась для Потапенко конкретным адресом исчезнувшей девушки — свидетельницы и жертвы. Потапенко с легкостью преодолел пробку, объехав ее справа, где, почему-то, никого не было. Конечно, там ремонтировалась дорога, но ему было все равно. Немного потрясло машину на неровных краях раздробленного асфальта, и все. Его старенькая ауди уже ничего не боялась, готовая к смерти в любую минуту.

Почти сразу нашел он нужный съезд с дороги. Остановка «Школа», указатель на Пахру. Вот и железные ворота дачного поселка. Машины скорой помощи проносились мимо него.

Странно, подумал Потапенко, уже третья мимо. Тут что, бомба взорвалась? Неопределенное чувство щемящего беспокойства запульсировало в уголке мозга. Поселок маленький, лишь бы с белоруской все было нормально. Неужели я опоздал? Хотя… Зачем ей столько-то? Вряд ли на один труп вызовут столько красных крестов.

Лихо тормознув у ворот указанного в адресе дома, он позвонил. Серая махина выглядела холодной и необитаемой.

— Марина-а-а-а-а-а! Гринко-о-о-ови-и-ич! — заорал что было сил Потапенко. — Откройте, это я, Потапекно. Гринкови-и-и-ич!

В этот момент милицейская машина резко затормозила около ворот. С громким хлопком из нее вышел солидный дядька в форме майора и недовольно направился к нему.

Ничего себе тут охрана, промелькнуло у Потапенко в голове, но закончить мысль он не успел.

— Та-ак, — протянул дядька. — Что, уже никого нет?

— Я следователь, — не понял Потапенко и робко протянул службисту удостоверение.

— Что происходит?

— Я ищу Марину Гринквич.

Мимо прокатила еще одна машина скорой помощи.

— Да все ее ищут.

— В каком плане? — Потапенко отшатнулся и споткнулся об асфальтовый барьер. Он чуть не упал и ухватился за решетку калитки. — Да что тут самом деле? Война что ль началась? Выживет ли Годзилла при Армагеддоне, — ни к месту пробормотал он.

— Почти война. Двадцать человек с признаками тяжелейшего отравления. Вывезти не можем.

— А при чем здесь моя Гринкович?

— А почему это она ваша?

— Хороший вопрос, — пробормотал Потапенко. — А вам зачем сюда? Я ищу Марину Гринкович, — Потапенко снова протянул свое удостоверение.

— Мы тоже ее ищем.

— Что значит — вы тоже? Да что случилось тут?

— Компания отравлена. Историки. Профессор и его студенты. Двадцать человек. Все находятся в жутком состоянии. Вызвали скорую, хоть догадались сами.

— А-а-а-а, — протянул Потапенко, все еще не понимая ничего. Он оглянулся, как будто искал поддержки и разъяснений.

— Все они пировали тут до поздней ночи.

— Где — тут?

— В этом доме. А хозяйка дома — Светлана Милевская сказала, что видела у Гринкович шприцы, ампулы и прочее в невероятных количествах.

— Кто? — голова следователя не могла вместить всего услышанного, тем более что все это в очередной раз опрокидывало картину с таким трудом построенного мира.

— Ладно, некогда мне тут с вами. Светлана уже уехала? Я вижу, что машины ее уже нет. Тогда мы…. Жаль… нужно было уточнить некоторые детали.

Майор развернулся и попытался сесть в машину.

Потапенко вдруг ожил.

— А вы сейчас туда?

— Куда? — остановился майор.

— Ну туда, где ваша компания? Можно мне задать им пару вопросов? Вы что, серьезно считаете, что она отравила двадцать человек?

— Послушайте, я сейчас в больницу. Хочу услышать данные анализов. А вы поднимитесь тут по горке, — Майор махнул рукой в противоположную сторону от входа в поселок. — Тут недалеко. Полем, полем, и на холм. Там деревню увидите. Дом посреди деревни, под зеленой крышей. Сможете задать свои вопросы, — усмехнулся он. — По поводу вашей, — он подчеркнул голосом это слово, — Гринкович.

— А кто такая Светлана Милевская?

— Хозяйка дома. Дочка, вернее, хозяина.

Он сел в машину и захлопнул дверцу с такой силой, как будто давно мечтал ее оторвать. С таким же пафосом и так же резко как и появилась, милицейская машина рывком тронулась с места и исчезла за воротами дачного поселка.

— Хм, — покачал головой Потапенко, почему он усмехнулся по поводу вопросов. Он наклонился и снял сандаль. Камень попал внутрь и мешался, вдавливаясь при каждом шаге в пятку.

Недолго думая, он тронулся в указанном майором направлении.

Выехав из противоположных ворот дачного поселка, машины скорой помощи ехали вокруг поля по проселочной грунтовой дороге, засыпанной то там, то тут мелкой галькой и песком. Хорошо, что без машины пошел, пешком тут будет быстрее, — отметил про себя Потапенко.

Он двинулся посреди поля, поднимаясь прямо на холм, по узкой, еле заметной тропинке, проходящей насквозь и теряющейся как раз в средине деревни у зеленой крыши, которую указал майор. Деревня была небольшая, и выбирать тут было особенно не из чего. Калитка заднего входа, как мысленно назвал про себя ее Потапенко, сразу же упиралась в небольшое строение, которое по призванию, видимо, должно было быть баней. Впереди был большой яблоневый сад, за малинником маячил вросший в землю деревенский домик.

— Ну где же вы так долго, — услышал он мужской голос и открыл обшарпанную дверь этого непонятного сооружения на курьих ножках.

— М-да, — пробормотал про себя Потапенко, и это было все, что он смог сказать даже себе.

Тусклое оконце, давно не видевшее тряпки и мыла, а может быть, и не знавшее, что это такое, едва пропускало свет в засыпанное сеном помещение. В углу и правда стояла железная печка, не имевшая почему-то ни ножек, ни трубы. Наверх вела приставная деревянная лестница. Из люка свешивалась голова лысоватого остроносого парня. Из носа его текла кровь. Еще одна голова была видна за ним в открытом квадрате чердака. Тут же, внизу, кто ничком, кто — полусидя, прямо на полу находились еще трое. Они лежали на сене, поверх которого были постелены солдатские оделяла. В углу, между окошком и печкой, полусидел пожилой человек. Его курчавые волосы прокрасила седина, и они казались серыми. Впрочем, этим же цветом окрасилось и лицо. Профессор, догадался Потапенко. Он был полуприкрыт простыней, тоже сероватой, но это не имело значения по сравнению с тем, что творилось вокруг. А вокруг стояла такая вонь, что первым желанием Потапенко было как можно быстрее захлопнуть дверь этого кошмара с той стороны. Везде, где только можно, было наблевано. Блевотина смешалась с естественными экскрементами, выходящими из человека обычным путем. Сено, подстилка, стены, — все это было залито, испачкано, измазано, воняло. Потапенко достал носовой платок и быстро прикрыл нос и рот.

Ну да, он же сказал, отравление, вспомнил Потапенко и, старясь не делать рвотных движений, подошел к профессору.

— Вы вчера вечером где кушали?

В ответ был лишь тихий стон, и из носа мужчины потекла кровь. Он чуть приоткрыл глаза, они были мутными и смотрели бессмысленно.

— О-о-о-а-а-а-а-а, — открыл он было рот, но тут же закрыл глаза.

Пахнуло перегаром. Странно, снова вспомнил про отравление Потапекно. Да они тут просто перепились все. В жопу, добавил он про себя, присоединив пару крепких словечек. А кровь почему?

— Почему так долго? Мы что, помирать тут должны? Скорая помощь называется, уже час ждем, когда нас вывезут отсюда, — голова сверху говорила довольно бойко. Глаза его были красными, движения нечеткими.

— Да едут машины, едут. Сразу так вас много, проехать трудно, — брякнул Потапенко первое пришедшее ему в голову. — А где вы вчера весь вечер провели?

— Мы весь вечер вчера у Ланы были, — свесившаяся голова, похоже, единственная была способна к разговору.

Ничего себе, они что, все в отключке что ль? Мысли Потапенко снова и снова возвращались к только что оставленной им версии Гринкович-наркоманки. Это она их каким-то наркотиком, видать, отравила.

— А что вы ели?

— Да будет вам, не в детском саду, — голова плюнула. Плевок упал прямо на волосы профессору. — Неужели вы думаете, что так можно отравиться продуктами? Вы всех видели?

— Да вы просто пьяны! — не выдержал Потапенко и выдал свой диагноз. — А сколько вас было? — вопрос пришел в голову Потапенко спонтанно. Почему было не посчитать, подумалось ему. Иногда самые простейшие арифметические действия бывают самыми эффективными.

— Нас было двадцать… нет… двадцать один… да… точно… а потом, утром, наши еще подъехали, пытались хвосты сдать. Как считаете, двадцать два человека могли отравиться обычной водкой? Или, может быть, солеными огурчиками с колбаской? Да… еще одна девка ушла…, — он снова сплюнул.

Профессор вдруг зашевелился и закашлял. Характерный звук послышался у него в штанах. Но это уже мало что меняло, или добавляло к тем ароматам, что царствовали в этом сараюшке.

— Итого — двадцать два.

А ему не откажешь в логике, снова отметил про себя Потапенко.

— А что это за двое, фамилии можешь назвать? И что за девка?

— Ну девка и девка, подружка той, что у Ланы поселилась. Сука… — плеваться было уже нечем.

— Что значит подружка, — Потапенко устал смотреть вверх, в люк чердака, но подойти или залезть туда не испытывал большого желания.

— Они односельчане, обе местечковые еврейки…

— Э-э-э, парень, ты на кого работаешь, — усмехнулся Потапенко.

— На себя.

— Ты мне, друг, фамилии назови, тех, кто утром подошли, и девушки, что ушла утром.

— Ну девка-то, Буевич, допустим не сама ушла, я так думаю, это она нас отравила. Мы ее выгнали.

— Что значит выгнали?

— Да не важно… — парень откинулся к стенке, попытавшись сползти вниз и свесив ноги на лестницу. — Ты мне зубы не заговаривай, где врачи? Это же яд, как пить дать, яд это. И откуда у этой стервы яд так быстро нашелся, не иначе ей ее землячка, сука, выдала.

— А фамилии тех двоих парней, что потом утром подошли? — Потапенко не мог отбросить этот вопрос, не получив ответа. Что-то вело его по этому пути. Раз достигнутая уверенность в Гринкович не отступала, и не хотелось снова возвращаться к шприцам и подозрениям.

— Ну-ка, помоги мне, — лысоватый свесил ноги и стал медленно сползать все ниже и ниже. Потапенко поднял было руки, попытавшись подхватить его за талию, но тот уже стоял на полу. Он был, как минимум, на полторы головы выше следователя.

— Все, получилось. Ладно, хватит тут валяться, давай-ка, пойдем посмотрим, что там в доме.

Нетвердой походкой он направился вон из этого вонючего ада.

— Дорогуша, что же ты раньше-то там сидел? — удивлению Потапенко не было границ.

— Тебя ждал, дорогуша, — попытался хмыкнуть дылда, но кашель прервал его выпад. Он, шатаясь, поплелся к дому.

— Нет, как же вы… непонятно… вы что… напились и расползлись по углам что ль?

— Ну к чему столько глупых вопросов?

— Какие есть…

— Я же сказал… мы дом сторожили…

— Чего? — Потапенко даже остановился от неожиданного нового поворота. — От кого сторожили? Половцы что ль набеги возобновили? — какая эрудиция, подумал про себя Потапекно, а Николаич все — маразм, маразм.

— Тебе какое собачье дело? Яд, яд вывести надо, — язык заплетался, он говорил медленно и с задержками.

— Что ж вы так плохо сторожили, что вас отравили прямо у вас на глазах… — попытался пошутить следователь, но тут же понял, что зря это он…

— Сука эта незаметно пробралась и отравила… Не иначе она вернулась от своей подружки с ядом. Что же это за яд такой, — он качнулся и сел на траву. Это оказалась грядка с огурцами. Дылда пошевелился, чтобы встать: сидеть на огурцах было неудобно. — Нет, ты только подумай, что удумала, сволочь, отравить нас. А ведь сказала, что дом подожжет!

— Так вы там кого караулили?

— Мы подступы к дому охраняли, — он сплюнул. — Тебе этого не понять. Сука, дом, говорит, вернусь и подожгу. А что было делать?

— Да кто?

— Не важно… Мы занимали охранительную высоту… — он покачнулся и сделал усилие чтобы подняться. — Или охранную… как правильнее?

Потапенко наблюдал за ним без всякого желания помогать ему.

— Да от кого вы охраняли-то?

— Не важно… Ольга… Я же сказал… Сука…

— И чего она вас так? — следователь уже не мог сдерживать улыбки. Почему-то ему не верилось в великое отравление народов.

— Надо же, пропустили все же. Пробралась, отравила,…

— А за что она вас так? — повторил свой вопрос Потапенко.

— Это наше внутреннее дело, — поднялся, наконец, дылда.

— А чего тогда скорую вызвали? А мы как раз министерство внутренних дел, — вспомнились Потапенко слова хирурга.

— Да тут полно всего из внутренних органов… — дылда икнул. Икнул он абсолютно пьяно. Какое к черту отравление, подумалось Потапенко, перепились все. — Не видишь, ты, балда, внутреннее стало слишком наружным… — дылда кашлянул и тот же характерный звук пахнул у него в штанах.

Они вошли в дом со двора. В коридоре, на пороге, в комнатах — тут повторялось все то же самое, что уже наблюдал Потапенко в сарае. Видимо, поначалу они пытались выйти и справить свою нужду на улице, в огороде, но не доходили, и плюнули на лишние формальности.

Тут суетились врачи. Носилки стояли в коридоре.

Почти всех уже увезли. Две девушки лежали рядом на диване, головами в разные стороны, приготовленные к выносу из страшного дома.

— Вот, вот они где, — радостно плюхнулся прямо на пол дылда. — Врачи… Про нас забыли? Мы там в бане сидим. На чердаке…

— Девушки, кто к вам сюда приехал утром? Ничего необычного у них вы не заметили? — в третий раз задал Потапенко свой вопрос.

— Кто к нам приехала утром? Куда?

Вот те здрастье, подумал Потапенко, и тут все сначала.

— Да это Хвост и Вовчик. Они хвосты приехали сдать. Забыли что ль? — дылда даже слабо улыбнулся. — А сами были такие подвыпитые, ну, решили — позже.

— А ничего необычного в их поведении вы не заметили?

— Да это Ольга — сука нас отравила, — снова вмешался дылда. Он сидел на полу и плевал себе между ног.

— Да замолчите вы, — Потапенко сделал резкое движение и шагнул к дивану с девушками. Он поскользнулся и чуть не упал, в последнюю секунду направленного движения к устрашающему полу он схватился за открытую створку двери. Выровняв свое положение в пространстве соответственно с положением вертикали, он отпустил дверь. Ощущение слипшихся пальцев заставило его инстинктивно их обтереть о рубашку. Вспомнив, где он находится, Потапенко отдернул руку от рубашки, но было поздно. Его рука, а теперь уже и рубашка тоже были в чем-то скользком и мокром.

— Э… мы, конечно, больны, — девушки переглянулись. — Но что нам делать-то? Молчать, или говорить? — они вопросительно посмотрели на дылду.

— Фамилии назовите, телефоны и что-то необычное в их поведении. Девочки, припомните, вы же наблюдательнее… э-э… может, меньше выпили… — Потапенко посмотрел на сидящего, потом с сомнением перевел взгляд на девушек. Понять и отличить, в чем проявлялось опьянение, а где было отравление, он был не в состоянии.

— Так, допрос закончен? — доктор и шофер подошли к дивану. — Забираем их.

Носилки положили рядом с диваном.

— Меня первого, я тут уже сто лет.

— Сам дойдешь, вон какой бойкий, а у девок температура.

— Девочки…, — уже взмолился Потапенко.

— Сейчас, сейчас, значит, Глотов и Шевцов. Их уже увезли… Мы последние…

— Нет, Аполлонович еще лежит в бане. И там еще трое.. нет четверо… Но их там нет… — бросил снова дылда. Он, опираясь на стенку, встал и поплелся к выходу, расположенному с другой стороны дома, туда, где у парадного крыльца стояла скорая помощь.

— Хэй, ты куда?

— Глотова и Шевцова тут не было, — неожиданно вмешался врач. — Вот, можете посмотреть списки, — он протянул ему пачку сопроводительных листов. — Вот список всех. Это копии.

Помощь была так неожиданна и так вовремя.

— Послушайте, они все время бегали за нами и кололи чем-то, — неожиданно очнулась вторая девушка, которая тихо лежала до этого головой к шкафу.

— Что значит — кололи? — врач оживился.

— Не знаю, подходили тихо и кололи куда попало, ну типа прикалывались, — непонятно было, она шутит, или говорит серьезно.

— Что значит — иголкой? — похоже, врач тоже впал в ступор. Он смотрел на девушку так, как будто видел новый экземпляр каких-нибудь образцов печенок. Покажи укол.

Девушка обессилено пошевелила рукой.

— Меня сюда кольнул, в бедро, а вот Ирку в попу прямо.

Врач выбежал как ошпаренный. С улицы послышались его крики. По все вероятности он стал выяснять отношения с мобильником.

— В инфекционное его, — скомандовал он шоферу и снова уткнулся в мобильник.

Потапенко ошарашено оглядывался, пытаясь найти, где бы ему вымыть ногу и руку.

— Владимир Глотов и Дмитрий Шевцов… — девушка закрыла глаза, потом открыла их и с тоской посмотрела на голубое небо, которое во всю сверкало чистотой за окном. — Как же хочется в бассейн. Ничего больше не хочу, только проплыть хоть раз в чистой воде прохладного бассейна…

— Все, все, — отодвинул Потапенко врач. — Приехали еще четыре машины. Грузите этих, уезжаем…

Его телефон завибрировал к нагрудном кармане.

— Да быстрее делайте анализ. Мы уезжаем отсюда. А может, тут нужно… — он не договорил.

— Поехали…

Потапенко, наконец, увидел рукомойник, повешенный за печкой, над ведром. Он с сомнением посмотрел на него и сунул руки прямо в ведро с водой. Мыло он все же взял. Тщательно намылив руки и ополоснув их в ведре, он сделал то же самое с ногой. Подумав, он бросил в воду и сандаль. Вот, черт, опять придется в мокром сандале ходить. Сняв самую чистую тряпку с вешалки, он тщательно вытер ногу, потом сандаль.

Потапенко вышел из дома, находясь в полном недоумении. Он даже бросил попытки проанализировать все, что услышал. Ветер радостно обвевал его, «чисто поле» пестрело люпинами, неизвестно откуда взявшимися в этом диком месте. Внизу был виден дачный поселок. Он на минуту подставил лицо солнцу, и тут острое беспокойство пронзило его.

Что это я, как меня, однако. Как в дурдоме побывал. В сомнениях достал Потапенко свой мобильник. Он не знал как относиться к словам дылды и девушек. Да и результаты анализов нужно было получить. Нет, так нельзя, все нужно профильтровать, с Гринковчи уже прошляпил, каждую версию и каждую ниточку нужно пропылесосить. Потапенко деловито набрал нужный ему номер.

— Отстучите-ка мне быстро — Владимир Глотов и Дмитрий Шевцов. Адрес и телефоны их. Да… студенты…

Он снова приближался к серому унылому дому за черной оградой. Тут все так же было пустынно и закрыто. Таинственное и внезапное появление было вполне… нет… да что же это я… — подумал Потапенко. Появление… Да подумаешь, доктор к ней приезжал. Вот! Тут же как раз вчера доктор был! Может быть, он отравил этих красавцев? Потаепнко мысленно расхохотался, представив щуплого и насмешливого доктора в роли коварного отравителя… Этакий Моцарт и Сальери… Так, запутался следователь, а кто из них Моцарт? Ну нет, на Сальери хирург не походил. Он снова улыбнулся. Но надо что-то делать. Дом закрыт. Окна закрыты.

— Соседи! — вдруг вслух воскликнул он.

Деревянный сплошной забор и резная калитка в стиле аля Русь уютно зеленела заботливо посаженным вьюном. Наверное, это был какой-то культурный вьюн, но Потапенко до этого не было никакого дела. Он резко и решительно нажал на звонок. Довольно скоро он услышал шаркающие шаги. Калитку открыла старушка, вполне миловидная и даже накрашенная.

— Вы так просто открываете… — удивился Потапенко. — Мало ли кто это может быть, а вы даже не спросили по домофону.

— А чего спрашивать, когда кресты ездят один за другим. Я же вижу с балкона все.

— Я из милиции, — Потапенко потянулся в карман за удостоверением. Бабуля остановила его жестом. — Что вы можете сказать о соседях ваших. Лана, вот кто она? И другой девушки вы тут не видели?

— Ну как же, Светочка, дочка Аркадия Вениаминовича. Милевксая. Я всех их знаю, и мать, и отца. А Светочка часто приезжает. Чуть ли не каждый день. Такая красивая девушка стала, жаль парня не может найти. Женихом бог обидел.

Потапенко недоуменно посмотрел на добрую старушку.

— А вот сегодня она была?

— Да была, кончено, была. Так к ней еще парень пришел. А девушка эта, что тут вместе с ней жила, недолго, правда, на Аркадия Вениаминовича тоже похожа, а может, и подружка, — предположения сыпались из старушки, как из рога изобилия. Вот в ком умирала мисс Марпл, вспомнил Потапенко бомжей. — Нет, впрочем, вряд ли подружка, она отдельно ходила, Светочка ее ни разу на машине не подвезла. А утром и вообще крик стоял.

— Какой крик?

— Милиция! Но это, правда, другая девушка орала, совсем другая, я ее не знаю. Да к Светочке тут студенты повадились. Вот она и орала, — вдруг потеряла нить старушенция. — А может, и эта. Я не пойму. Я их путаю… Она вдруг стала другой в какой-то момент, и я упустила кто — кто…

Поток, по всей видимости, иссяк. Похоже, что с выяснением личностей будет трудновато.

— А что потом? Милиция приехала? — сделал новую попытку Потапенко.

— Да нет, девушки ушли. Просто ушли, и все, а Светочка-то осталась тут с парнем. Парень этот ходил к ней, я помню, правда, давно его как-то не было, я даже удивилась, чего это он, говорят же, с любимыми не расставайтесь. Странно, вернулся…

Поток хлынул с новой силой.

— Хорошо, хорошо, — направляй и властвую, про себя переиначил латынь Потапенко. — А что же с Ланой? Куда она-то подевалась? Девушки, значит, ушли, Лана осталась с парнем. А милиция? Что милиция? Кому угрожали?

— Не Светочке, нет, ну что вы, Светочке разве можно угрожать? Такая милая девочка. Отец ее так любит.

— А кому?

— Ну я не знаю, но Светочка улыбалась, да, я точно помню, что она улыбалась. А у той, что выбежала оттуда, у нее кровь на шее была.

Ну и ну, нравы английской деревни у нас в Подмосковье. Потапенко решил пересмотреть свои взгляды на свидетелей.

— У вас там что — бинокль?

— Ну вы скажете тоже… — засмущалась вдруг свидетельница. — Так труба, внуку подарил отец, ну кому она нужна, валяется тут на даче.

— И чем вся эта сцена закончилась?

— Да все, я же вам говорю, они ушли, а эти остались.

— А где же Светочка? — Потапенко решил быть максимально понятным.

— Ах, Светочка, ей видать плохо стало, как узнала бедненькая, что компания ее знакомых отравилась. Видимо, она потому и угрожала этой девушке, что догадалась, что та… ну вы понимаете… что у той рыльце в пушку…

— Погодите-ка, погодите-ка, что значит плохо стало? И где же она?

— Скорая помощь приезжала, забрали ее.

— А машина где?

— А в машине парень ее поехал. Сел и поехал, но за скорой, конечно, не куда-то сам по себе. Машина же Светочкина, сами понимаете. У них с отцом одинаковый набор авто. Может, и ее отравили… — последние слова запоздали. Они были сказаны после короткого вздоха и звучали с надеждой…

— Ничего себе… — Потапенко даже не обратил внимание на последние слова и грусть старушенции. Его мир, с таким трудом построенный им за последние стуки, снова рушился. Доверие испарялось с быстротой атомного взрыва, клубясь в огромном эпицентре ядерного гриба.

— Симпатичные такие парни приехали, — снова вздохнула старушка. — Один блондин, боже мой, как хорош, второй чернявенький такой, но тоже вполне красавец.

— Кто красавец? — очнулся Потапенко. — Парень Светочкин?

— Да нет же. Хотя тот тоже ничего.

— А кто? — Потапенко задавал вопросы по привычке, практически делал это просто так, думая о своем, пытаясь как можно незаметнее пережить нервное потрясение и успокоить лихорадочную переоценку ценностей.

— Да санитары эти. Шофер и санитар. Вряд ли врач такой молодой. Навреное, мед брат. Странно… — вдруг осеклась старушка. — Неужели у нас скорая без врачей ездит? Кто же это… такие молоденькие парни…

— Приехали на скорой помощи? — Потапенко оживился.

— Ну да, вы, молодой человек, вообще слушаете, что я вам говорю? Или вы зря отрываете мое время?

— А как они ее вынесли из дома?

— Кого?

— Ну Светочку, как? Как они ее в машину сажали? Вы видели?

— Ну как, она так у них на руках висела… Без носилок, я еще удивилась…

— Может, она пьяная была?

— Молодой человек, не забывайтесь, пьяная…

— То есть, они ее затолкали в машину, а третий? Третий помогал им?

— Да, жених что ль? Ну да, он им помогал, а потом сел и поехал вслед за ними.

Потапенко даже забыл на мгновение, где он находится, до такой степени ясно и отчетливо увидел он утреннюю сцену. Он развернулся и сделал движение к своей машине, которая все еще стояла тут, недалеко от калитки серого дома.

— Да, забыла сказать, тут к Светочке еще милиция приезжала, ну насчет этих друзей, что отравились в деревне. Я так думаю, что пить надо меньше… А то все за водкой бегают…

Потапенко резко крутанулся на каблуке и чуть не упал.

— Послушайте, милая дама, вы мне так помогли, но вы можете дать мне телефоны хозяина дачи. Мне нужно проверить один вопрос.

Потапкенко достал блокнот и приготовился записывать.

Аркадий Вениаминович Милевский — вывел он в блокноте.

— Да, могу, конечно, мне он сам велел звонить, если тут что-то случится.

Бабуля повернулась к дому и шустро затопала по дорожке. Вернулась она с большой телефонной книгой.

— А что надо выяснить? Я могла бы вам помочь. Хотите, я ему позвоню?

Что же, это был выход, а вдруг он ошибался, и тогда можно было бы избежать лишних вопросов.

— Да, пожалуй, давайте попробуем. Позвоните ему и спросите, знает ли он, где в настоящую минуту находится его дочь. А если не знает, то пусть позвонит ей немедленно.

— Хорошо, хорошо. Ну как же он не знает… — пыталась бормотать бабуля, набирая номер на мобильнике Потапекно. — Конечно, знает. Парень ее ему наверняка позвонил. Или она сама позвонила. Алло, — вдруг изменила она тембр голоса. — Аркадий Вениаминович, я так рада вас слышать, давно не видно вас в наших пенатах… Ах, да, это соседка по даче. Вы знаете, где сейчас находится ваша дочь? — старушка сдалась, хихикнув на страшные гримасы Потапенко и задав, наконец, сакраментальный вопрос.

— Нет? — переспросила она и Потапенко сделал круглые глаза. — А вы можете позвонить ей? — закивала она следователю, изображавшему телефонный диск. — Тоже нет? А почему? У вас нет ее мобильного телефона? Как же так?

Потапенко выхватил трубку из рук старушки.

— Послушайте, это очень важно, — почти прокричал он. — Я следователь Потапенкло. Сегодня днем вашу дочку увезла скорая помощь, вы знаете что-нибудь об этом обстоятельстве?

— Нет, — рассеянный голос на том конце явно не врубался в обстоятельства. — А что такое? Моя дочь в Испании отдыхает на Средиземном море.

Пришла очередь онеметь Потапенко. Он даже не знал теперь, что говорить, кому верить, кого слушать, и, в какой-то момент, он даже засомневался, что все происходящее, происходит именно с ним, а не в кино, или, даже, во сне. Нагромождение противоречий, лжи, подозрений, а может, он сошел с ума?

— Да, но соседка по даче, ее опознала, — мысленно он сплюнул, типун на язык, сказал, как о трупе. — В смысле, она узнала ее, и… машина! Машина ее была!

— Да, да, красный Феррари, — затараторила бабуля, как будто вдруг испугалась, что ее лишат лицензии на подсматривание.

— Ее телефон не отвечает — на том конце начали действовать. Долгая пауза повисла тревожно и мрачно. — А что вы предполагаете? Она в больнице?

— Хорошо бы, если бы так… — вырвалось у Потапенко, он прикусил язык. Ничего себе сказал. В больнице — хорошо бы!

— Что вы хотите этим сказать?! — послышалась немедленная реакция на неудачные слова.

Заметил все-таки. Ну что же, надо ли его успокаивать?

— Нужно немедленно найти ее. Может, и в больнице, а может… В руках бандитов.

При этих словах бабуля ойкнула и отскочила в сторону.

— Такие красавчики, ну типун вам на язык!

— Хорошо, я прозвоню всех ее подруг, попробую ее найти, — деловито заговорил отец по ту сторону радиосигналов. — Если у вас будут новости, будьте любезны, сообщите тоже мне. Больницы ведь вам легче обзвонить?

Трубка дала отбой.

Да что же я в самом деле, мало ли что, и куда, и зачем. Почему мне вообще пришло в голову, что это та самая скорая помощь. Потапенко вел машину как заведенный. Он уже забыл о светофорах, и ехал на автопилоте. Может, она тоже, так же как и все остальные, с теми же симптомами. Черт, снова одернул себя он, неужели отравление… а что, так хоть жива останется… а что с ней будет… да нет… не может быть… откуда эти ребята тут оказались… А может, они Гринкович нашли? Неожиданная мысль заставила его снова перемотать все кадры показаний. Если они приехали за Гринкович, на фига они увозят Лану? Да, нестыковка получается… Милиция! Этот утренний крик вообще в эту картину никак не вкладывался. Ох уж эта Гринковчич! Умеет наживать себе врагов! Неужели она так не поладила с сестрой… Сестрой… Странно… Новый разворот заставил его снова забыть о дороге, а он стоял уже перед дверью управления.

Николачи встретил его радостно блестевшими глазами.

— Ты чего такой веселый? У нас снова появление скорой помощи.

— Где?

— У дома Марины Гринковч.

— Да ты что? Упустил ее?

— Послушай, там сегодня два десятка машин скорой помощи елозило, как тараканы за печкой.

— Да знаю я, сегодня все об этом говорят. Тех пацанов, что ты мне скинул, кстати, растолкать не могут, он пьяны в задницу. А ты, похоже, как будто только что оттуда, — сказал Николич, невольно принюхиваясь.

— Кофе дашь? Понимаешь, скорая стояла у дома Гринковч.

— Неужели прошляпили? Потеряли девку?! — снова обжег Николаич.

— Соседка говорит, что сажали ее сестру. А Гринкович ушла.

— Неужели она сестру подставила? Навела их на свой адрес и смылась?

— Ты так рассуждаешь, да может, эта сеструха тоже отравилась, ну как ты думаешь? Вообще, я сегодня такого наслушался, сам не могу понять, чему верить, чему нет. И вообще, в пору к психиатру идти. Отец сказал, что сестренки Гринкович и в помине нет в Москве.

— Предположим худшее, — Потапенко занялся чайником.

— А что худшее? Вырежи три домика в деревне и получи приз — каску эсесовца…

— Это что, новая реклама такая?

— Да нет, вспомнил сегодняшний домик в деревне… даже два…

— До эсесовца не дотянул ты… На кофе, — Николаич поставил перед Потапенко чашку, принюхался. — Это от тебя домиком в деревне пахнет?

Потапенко скинул мокрый сандаль и откинул его в угол. Он опустил нос в чашку.

— Нет, эсесовцами… — он сделал большой глоток. — Ладно, давай логически. Хотя… ты знаешь… среди того, что я сегодня услышал…

— Да знаю, знаю… — перебил его Николаич. — Подумаешь. Главное взглянуть на все с нужной точки зрения. Как в анекдоте. Помнишь про мужика, к которому слон, сбежавший из зоопарка, на огород пришел. Он звонит и говорит — уберите у меня с огорода огромного зверя, он своим хвостом капусту рвет. А куда он ее девает? Если я вам скажу, вы не поверите…

— Знаю я эту байку. Но ты бы слышал…

— Пусть будет худший вариант.

— Хуже бандитов нет, так? Или Гринковчи просто бандитка и удаляет свою сестру, чтобы завладеть имуществом такого папочки. Ты знаешь, домик-то не слабый…

— Это все морализаторство. Кто такая Гринковч, дело десятое. Наше дело — спасти девку, которую увезли предполагаемые бандиты.

— В смысле? Если эта скорая — наша?

— Ну да… Во всяком случае, это наша область… увезли Лану, так? Предположительно без признаков отравления, так?

— Тогда рассуждаем логически…

Николаич сел за стол и придвинул списки к себе, взял трубку и набрал номер.

— Тогда можно кое-что проверить.

— Камеру у вас сегодня брал кто-нибудь? Очень хорошо. Перечитайте мне всех, по фамилиям.

Он развернул листок и стал сверять надиктованные фамилии со списком.

— Спасибо, — тихо произнес он в трубку и швырнул ее на рычаги. — Давай-ка чай в другой раз. Кое-что нужно проверить. Хотя…

Он снова потянулся к трубке, листнул списки, вразнобой лежащие на столе.

— Алло, барышня, мне бы Володина Арсения. Ну очень нужно поговорить. Нету? А где же он? А вы кто, милая? Сестра его… А вы можете ему позвонить? Нет?! У него телефон отключен? Странно…

Гудки в трубке раздались раньше, чем он положил свою на рычаг.

— Быстро за ордером, я мотор разогревать.

— А основания?

— Мальчик, думай сам, Арсений этот единственный, кто взял сегодня камеру, кто брал камеру и тогда, среди пяти человек, и который есть в записной книжке Романа. Улавливаешь? Три совпадения… Это слишком для случайностей… И сейчас, если все в мрачном свете, и его нет дома, и он неизвестно где.

— А если мы ошибаемся? А почему ты сразу ей не сказал, что мы из милиции?

— А если они заодно? И она ему кофе к камере подает? Едем!

 

Квартира была во Владыкино. Это было совсем рядом с Ботаническим садом.

— Как их всех в этот сад тянет, — не удержался Потапенко от замечания.

— Молчи… Лучше оружие бы достал… Несерьезный ты парень, — Николаич нажал кнопку звонка.

Дверь открыла белокурая, высокая девушка.

— Арсения Володина мы хотим, — Потапенко держал раскрытую книжицу перед ее глазами.

— Я же сказала, его нет дома.

— Вот мы и проверим, — Николаич решительно вошел внутрь.

— А почему вы решили, что это мы звонили? Ему что, кроме милиции никто не звонит?

— Нет… — замялась девушка. — Но сегодня никто не звонил…

— А когда они ушел?

— Утром еще, за ним друг заехал.

— Какой друг?

— Дениска… смешной такой парень.

Это была небольшая двухкомнатная квартира. Одна комната была отдана брату, без права вхождения сюда сестры.

— А вы как же телевизор делили?

— У меня свой есть, маленький, а ему же для учебы нужно, да и подрабатывал он, ему для монтажа нужно было.

В комнате стоял компьютер, все было оборудовано для профи. Порядок был идеальный.

— Брат у вас педант.

— Да, он очень аккуратен.

Девушка была немногословной.

— А что вы ищете?

— Сейчас узнаем…

Николаич поставил диск в компьютер. Ничего особенного. Дисков было много, горы. Тут были старые фильмы, современные, наснятые, видимо, им самим для зачетов и экзаменов.

— Послушай, мы сами тут умрем, не только Лана, — шепнул Потапенко.

— Ладно, методом логического исключения. Если бы ты был оператором, и у тебя были бы куски отснятых фильмов, которые ты оставил себе, ты бы был педантом, и эсэсовцем, куда бы тут их положил?

— Хм…

Потапенко оглядел комнату. Мебельные стеллажи, диван, компьютерный столик и комп, телефонный столик.

— Ну куда… подальше от сестры… и чтоб не потерять… и чтоб, не дай бог, не дать другу посмотреть вместо фильма…

— Хорошо, значит это…

— Обычно, это старая сумка, с которой я бы ходил в фитнес клуб, — попытался пошутить Потапенко.

— Мадам, как вас зовут?

— Маша…

— Маша, ваш брат ходит в фитнес клуб?

— Да, ходил…

— Сумка?

— У окна, за компом… там его…

Она не успела договорить, оба сыщика бросились к окну. Николаич нагнулся и выпрямился, столкнувшись лбами с Потапекно.

— Быстро на просмотр.

Он даже не стал обходить компьютерный столик, а сразу же, перегнувшись поставил диск. Потапекно защелкал клавиатурой.

Женские крики раздались в комнате. Это были те самые страшные кадры, когда лицо девушки то наезжало, то удалялось от камеры.

— Боже мой! — воскликнула сестра. — Я и не знала, что он снимал порно!

Потапенко не сводил глаз с экрана.

— Гринкович, это же она!

— Маша… я хочу вас предупредить… — Николаичу и так все было ясно. — Если вы сейчас не скажете, где находится ваш брат, то умрет еще одна девушка.

— Да что вы мне голову морочите, — неожиданно громко затараторила девушка. — Это порно обычное. Ну подумаешь… если платят…

— Ваш брат убийца… Вы хотите, чтобы он убил еще одну?

— Неправда, никогда этому не поверю… не знаю я, где он…

Николич с силой схватил девушку и посадил на диван. Экран все еще вопил и всхлипывал страшными криками боли и отчаянья.

— Посмотри, это порно? Я эту девушку без глаза видел, еле спасшуюся. Я ей скажу твой адрес, честное слово, она как раз его ищет, братца твоего, пусть сама с ним расправится… Где брат?

— Я не знаю, он никогда мне не говорил, куда уходит. Он старший брат, он не обязан, — она всхлипывала.

— Несчастная овца, не знает, чем живет…

Эти слова повисли во внезапно открывшейся тишине. Запись кончилась. Все разом обернулись на экран.

— Подождем… Когда вернется. Бандита-то мы нашли.

Потапекно был в бешенстве. Он с силой схватил телефонный аппарат и брякнул его об пол.

— Ты чего? Сдурел что ль? — Николаич с удивлением посмотрел на Сергея.

Маша вздрогнула.

— Последний раз спрашиваю, скажешь, дура, иль грех на душу возьмешь? — Потапенко сам не заметил, как заговорил, как старая церковная бабка. Девушка активно замотала головой.

— Да не выдаст она брата. Она его как огня боится. Кто знает, может, он и с ней такой фильм снял! По кругу всем друзьями отдал…

Что уж тут сработало, Потапенко ли с его староцерковными словечками, иль насмешка Николаича, но тут ее прорвало.

— Неправда! Он меня любит! Он сам меня в Москву вызвал! Вот. Вот его телефон. Он сказал звонить, в случае пожара!

Оба следователя набросились на то, что протянула им Маша. Это был простой клочок бумаги с несколькими цифрами, но жизнь, казалось, преобразилась.

— Спецназ по адресу номера. Запишите номер. Да, и мне скажите, где это находится.

Потапенко так орал в трубку, что сам не слышал, что говорил.

— Да, немедленно адрес, и туда спец наз… немедленно, и мы туда же едем!