Все записи
12:44  /  14.04.17

902просмотра

Узлы на простыне. 2

+T -
Поделиться:

ГЛАВА 5

Александр подъехал к даче, любимому когда-то в детстве месту летних тусовок. Нужно было еще раз осмотреть все, что осталось тут от предков. Они с сестрой хотели продать за зиму этот участок, которым уже давно никто не занимался. Въехав в узкий проулок, он остановился у сетчатого соседского забора. Горка мокрых дров и полусгнившие козла перегораживали путь, сужая линию, и не давая проехать его машине. Он чертыхнулся. Вылезать раньше времени в октябрьскую грязь, мочить и пачкать ботинки и джинсы ему было неприятно. Медленно, осторожно, почти касаясь дребезжащего забора, машина проехала между ветхими ограждениями двух соседей. И тут его ожидало новое препятствие. Куча свежесброшенного золотистого песка возвышалась безапелляционно, не оставляя права на сомнения в том, что там, за нею возможен другой, тайный вход в иное измерение.

— Что творится! — вслух сказал Александр. — Сестра могла бы хотя бы раз в год сюда приезжать!

За песком была калитка на их участок. Когда-то была. Теперь это был свободный, необилечиваемый никем, расчищенный от любых и всяческих ограждений вход в его детство. Александр вздохнул и с сожалением вступил в чуть примятую осенними дождями и увяданием траву запущенного и заросшего куска болота, который когда-то благоухал розовыми кустами и ароматной земляникой на чисто прополотых грядках.

Копать тут было некому, следить за всем этим хозяйством — незачем. Незамысловатый, построенный дядькой домик покосился, часть стены упала, дверь скособочилась набок. Замок валялся рядом, как выразительное кинематографическое средство для обозначения запущенности и брошенности, ненужности и элиминации.

Александр сплюнул и открыл дверь, резко рванув ее на себя. Тут же, не предупреждая и не медля, на него вывалилась вторая рамочная дверь, обитая когда-то сеткой, и служащая, во времена расцвета и благоденствия этого дачного места, защитой от комаров и мух.

— Падаль, — опять громко выругался парень. — Ну что, Настюха не могла сама сюда приехать. Какого черта мне тут искать надо?

Высокий, широкий в плечах, он с трудом протиснулся в искореженный и скособоченный проем. Великан осмотрел два ржавых керогаза, все еще распространявших запах нефтепродукта по терраске. Выцветшая клеенка все так же лежала куском детства на столе, каким-то чудом стоящим на трех ножках. То, что когда-то было четвертой, валялось рядом, сгнившее и подмоченное. Колченогие стулья. Часть пола провалилась. Александр ногой пихнул дверь в комнату. Кровать, рваные и сгнившие одеяла, шкаф, каких тысячи давно лежат на городских свалках. Тряпки, рваные и грязные, потерявшие цвет и форму. Крыша текла. В нижнем углу — сквозная дыра, пропустившая травку в этот потерянный во времени дом.

Сколько можно будет получить за этот участок? Не важно, лучше живые деньги, чем счета из правления и угрозы отключить электричество. Он щелкнул выключателем. Вот хрень. Отключили-таки.

Мутное окно не пропускало уже серого цвета осени. Часть стекла была выбита. Труба от буржуйки выходила прямо в окно, теряясь обломившимся концом в парах дождя.

— Не печку же ей привезти. Что вообще она хочет? Тут нет ничего, чтобы стоило взять, или даже потрогать.

Александр сплюнул на ржавую буржуйку. Вышел снова на террасу. Открыл ящики комода. Груды мышиного помета дрогнули во внутренностях емкости, черной насыпью покрывая ее содержимое.

— Обжились. Мышиного дерьма что ль ей на память о детстве взять? Здесь даже игрушек наших не осталось.

Он нагнулся и надавил на ножку стула. Она треснула, и в его руках оказалась обшарпанная, чуть изогнутая, палка. Запустив эту палку в недра ящика, он помешал там мышиные смеси. Кусочки старых газет, бумажки, вата, куски тряпок были измельчены и создавали непередаваемый запах, который вряд ли подлежал выветриванию, проветриванию, или какому-то другому уничтожению. Этот запах, подумал Александр, исчезнет только вместе с этим местом, не иначе.

На дне ящика показалась посуда. Не посуда, вернее, а ложки — вилки, несколько ножиков и открывашек. Погнутые ручки их прилипали к пальцам. Ну и гадость. Так, все это не жалко продавать вместе с этим полусгнившем сараюшкой и участком земли. На самом дне ящика лежала полустертая ложка. Ее вес заметно отличался от алюминиевой посуды. Она была тяжелой. Это явно было серебро. Обсосанное со всех сторон. Это сколько же надо лопатить серебром, чтобы от ложки осталась половина. Виктор положил ее в карман крутки.

Он вышел, наконец, из дома. Накрапывал дождик. Двухэтажный дом новых соседей не вызывал у него положительных эмоций. Мягонько живут, подумал он про себя. Почему у меня ничего нет, а они уже второй дом построили? Он быстрыми шагами пересек свой участок, продираясь сквозь высокую траву, которая уже не считалась с отведенными ей местами обитания, а росла, и теперь уже отмирала осенним сушняком повсюду, без культурных конкурентов и воюющих на стороне счастливчиков тяпок, лопат, граблей и газонокосилок.

В глубине сада стоял крохотный сарай. Часть его уже упала, оставив оконную раму висеть на единственной опоре и сделав из нее декорацию к необыкновенной пьесе, разыгрывающейся прямо тут, среди дождей и зарослей. Крыша нелепыми остатками прогнившего рубероида прикрыла все, что было и рухнуло справа от все еще стоявшей части. Виктор направился туда. Дверь уже не держалась на петлях. Она тоже повисла на одном гвозде, который заменял ей крепежные конструкции. В кривую щель хлестал дождь.

Он рывком оторвал дверь. Хранить тут уже было нечего. Раз решено расстаться с землей, то что могло быть в этом сарае ценного? Он заглянул внутрь. Все пространство было забито старым хламом. Железная кровать стояла у противоположной стены. Металл блеснул некрашеной поверхностью и поманил эксклюзивностью. Нет, на фига нам металлическая кровать. Ни мне, ни Насте она не нужна. Ржавая сетка от нее стояла отдельно и расставляла своим видом все точки над «и». Громоздкий шкаф, облупившийся, с покосившимися дверями и треснувшим лаком стоял прямо тут, у дверного отверстия, мешая пенетрации в эту нору. С крыши текло. Весь угол был завален чем-то мокрым, расплывшимся и не поддающимся определению его прежнего вида и назначения.

Справа, сквозь мутную пелену на него глянуло его лицо. На разъехавшихся ножках, в коричневой раме резного дерева светлело зеркало. Черные трещины пронизали паутиной его отражающее покрытие. Выглядело оно мутновато, и, при всем желании, в нем практически невозможно было разглядеть свое лицо в деталях. Так, общий образ. Но рама и тумба под ним выглядели роскошно.

— Как раритетно, — вслух проговорил великан. — Со скидкой на тот образ жизни, какой вел этот антиквариат последнее время. Но вид вполне подходящий.

Резная тумба-комод, ящички с красивыми ручками, резные бока и ножки, резные блямбочки и трюмбочки по бокам, — возможно, все это требовало нового покрытия лаком.

— Отличная штука, — сказал Виктор. — Нужно взять. Если Настька не возьмет, я себе оставлю.

Он аккуратно взялся за бока комода и попытался достать его из сарая. Развернувшись, он немного нагнулся, чтобы видеть, куда наступить. Проем двери не предполагал сохранности ступенек и крыльца. Тут же, под ногами, валялись кирпичи, которые когда-то были столбиками, удерживающими всю конструкцию над землей. Едва перешагнув через россыпь кирпичей, он потерял ношу. Столик рассыпался в его руках, как неумело связанные дрова.

— Вот черт, — Виктор добавил словцо покрепче. — Ничего тут не уцелело. Сплошное гнилье.

Он пнул ногой столешницу. Она перевернулась и, отделившись от ножек, показала нелакированную поверхность изнанки.

— Ладно. Зеркало хоть возьму.

Четыре резных ножки трогательно лежали на жухлой траве, превратившись в обычные дрова.

— Нет, так нельзя. Ну может, отреставрировать, склеить. Я не знаю.

Александр нагнулся и собрал ножки в кучку, потом подобрал столешницу и осторожно приподнял ее. Верх оторвался и занял прежнее положение в траве. В руках у него остались лишь дно и ящики комода.

— А это что такое?

К оборотной стороне столешницы был прикреплен лист бумаги. Вид у него был очень старый. Большие пальцы великана осторожно дотронулись до внезапно возникшего нового артефакта. Бывший боксер побоялся в этот раз взять древность в руки, а лишь прикоснулся кончиками пальцев, слегка ощупывая, и опасаясь, что это нечто тоже рассыплется и исчезнет. Бумага была плотной и желтой. Двумя параллельными планками лист крепился к оборотной поверхности стола.

— Ничего себе. Комод с секретом.

Аккуратно вытянув бумагу, он перевернул ее другой стороной. Перед ним была карта. Все это было явно сделано и нарисовано не вчера. Да и что тут было написано — прочитать было невозможно. Это был какой-то древний текст. Как в старых рукописных книгах. Старославянские буквы причудливо переплетались и шифровали все, что должны были объяснять. Александр вряд ли смог бы прочитать это сам. Да и карта была незнакома. Черная линия, то ли дороги, то ли реки, извивалась и петляла вдоль чуть обозначенных деревушек. Но взгляд мгновенно притягивал только один знак на этой карте. Именно от него Александр не мог отвести глаз. Толстый черный крест, нарисованный совсем рядом с черной линией, был обведен в круг.

— Клад!

Не оглянувшись на рассыпавшийся комод и уставившееся в небо зеркало, он энергично зашагал сквозь заросли бурьяна.

ГЛАВА 6

Дима достал ключи. Настя, конечно, была дома, он видел свет в окне кухни. Но звонить в дверь, ждать, когда она откроет, будить, возможно, спящего маленького Игорька и потом слушать упреки жены, ему не хотелось. Он просто повернул ключ в замке и вошел.

Игорешка плакал. Странно, что за дверью он этого не услышал. Настя не вышла ему навстречу. Шум воды был слышен из ванной.

— Она что ж, его одного оставила? И не слышит, что орет.

Он пробурчал это себе под нос, сбросил ботинки и в одних носках пошел в комнату к малышу. Игорь сидел прямо на полу перед разбросанными кубиками. Похоже, он плакал просто так, от того, что остался один, что никто не мелькал рядом, не играл с ним.

— Ты чего, мужик, плачешь? На вот тебе, — Дима присел перед ним и затряс сверкающей машиной.

— Амалам, — опустил на минуту свои кулачки от глаз малыш. Он застыл, разглядывая мелькание огоньков.

— Ну вот, другое дело, а мама где?

Воспользовавшись звуковой паузой, Дмитрий вернулся в коридор и заглянул туда, где все лилась и лилась вода.

Настя сидела на краю ванны и, казалось, ничего не слышала.

— Настен, ты чего? С ума сошла? Игорюшу бросила. Он там оборался.

Настя подняла глаза и посмотрела на появившегося в дверях мужа. Она качнула головой и узел на затылке распался. Темные волосы рассыпались по плечам. Белые пряди высветленных блондинистых волос вдруг стали похожими на седину. Лицо было заревано. Глаза красные.

— Ты что, совсем сдурела? Блин, ты б еще заперлась тут от ребенка. Чего он орет-то? Может жрать хочет, как я?

Настя дернулась, края шелкового голубого халата распахнулись, обнажая худые, острые колени.

— Сонька вернулась, — чуть слышно сказала она.

— Чего? Кто? Какая… — Дима замолчал.

— Твоя Сонька. Что, опять к ней побежишь? Иль за малышом присмотришь?

— Да что ты болтаешь! Совсем чокнулась тут от ревности. Я, как собака, сразу домой бегу.

— Собака? А мне муж нужен! Который меня любит!

— Повтори, что ты сейчас сказала.

— Когда?

— Вот, что ты перед этим сказала?

— Беги, беги, Сонька твоя вернулась.

— Как вернулась? Да ты-то откуда знаешь? — Дмитрий схватил Настю за руку.

— Пусти, мне больно.

— Ты можешь ответить по-человечески, или…

— Да позвонила она сюда…

— Как позвонила? Сама позвонила?

— Господь бог позвонил! Совсем что ль тронулся? Да, да! Говорю же, позвонила сюда и тебя спрашивала!

— А ты что сказала? Ты что ей сказала?

— Что ты женат, что у тебя сын. Что сынишке уже полтора годика! Что ты нас любишь! Чтобы она сюда больше не звонила!

— Ты врешь!

— Какая разница! Все врут! Но это ничего не меняет, потому что никто никого не слушает! А в чем я соврала? Что у тебя сын? Или в том, что ты нас любишь?

Громкий плач малыша уже давно сопровождал их разговор. Но никто из них даже не подумал пойти в комнату. Голоса уже превысили звуковой барьер обычного разговора, и все это напоминало обычную ссору.

Дмитрий развернулся и пошел к двери.

— Да ничего я ей не сказала! Она трубку бросила, как только услышала мой голос!

Настя вышла из ванны.

— Куда собрался?

Ноги скользнули в ботинки. Дмитрий взялся за ручку двери.

— Куда собрался? — халат не хотел запахиваться.

— Я сейчас приду, — рука дернулась от прикосновения жены.

Дверь хлопнула, но вновь открывшийся замок повторил этот звук. Он не стал оборачиваться. Он чувствовал, как Настя смотрит ему вслед.

Они жили на первом этаже блочной девятиэтажки. Родители уступили им свою старую квартиру, а сами уехали в Строгино. Оттуда им было удобнее и быстрее ездить в фирму. К тому же, по выходным часто приезжал дядька, брат отца, производитель всеобщей закуски к пиву, чтобы обсудить счета и планы по производству чипсов.

Оказавшись на улице, Дмитрий достал пачку сигарет. Курить не хотелось. От недавнего крика и волнения пересохло в горле. Ладони, наоборот, стали влажными. Стоять перед подъездом было нелепо. Настя могла выскочить на улицу, мало ли что ей придет в голову. Ранний осенний вечер быстро превратил день в ночь. Дмитрий медленно пошел по улице к дому Сондры. Она жила тут же, рядом, через дом. Угол ее девятиэтажки можно было видеть, стоя рядом с его подъездом. Люди шли с работы, нагруженные сумками, авоськами, заботами. Машины уверенно проносились мимо в угрожающей близости к устало возвращающимся домой.

Две минуты ходьбы — вот и окно Сондры. В квартире горел свет. Во всех комнатах сразу. Дмитрий сел на лавочку у соседнего подъезда. Теперь он закурил. Как так получилось, что он три года даже не смотрел на это окно. Не вспоминал. Конечно, он ездил обычно на машине, но все равно. Он даже в мыслях никогда не испытывал желания остановиться и посмотреть на окна Сони, Соньки, своего волчонка, нежного зверька, Акеллы, с которым у него было все в первый раз.

Мысли возвращались к тому вечеру, когда она ушла из его жизни. Ушла не совсем и не сразу. Нет, он приезжал к ней в больницу. С Настей. Ее подружкой. Вместе. Несколько раз. Несколько месяцев. Пока Настя не призналась ему в любви. И все отступило, как прошлое, не оставившее документальных свидетельств. Дмитрий снова поднял голову — в окне мелькнула фигура. Нужно подняться, поговорить.

Он вспомнил, как тогда еще издали увидел белую куртку Сони, мелькнувшую впереди. Как раз под фонарем какой-то парень затаскивал ее в машину. Машина резко рванула с места. Засомневавшись на мгновение, Дмитрий завернул к остановке. Сондры не было. Тут происходило что-то необычное.

— Он ее сбил! Догони его! — какой-то мужик давал ему четкие указания.

— Кто?

— Девушку в белой куртке. Он сбил ее. Я милицию вызвал.

Дмитрий больше не стал спрашивать. С места рванул, нажав на газ до отказа, и с угрожающим звуком развернул машину. Это Сондра, — только пульсировало у него в голове. Это была Сондра. Он мчался, даже не думая куда и как поворачивать. Мысль, что он едет не туда, не тот поворот выбрал, не догонит и не найдет, не вкручивалась в его мозг. Он летел и летел, поглощая пространство. Догнал он его быстро. Почти сразу. Несмотря на задержку и остановки. Белая куртка высвечивалась впереди. Плечо свисало с сидения, прислонившись к стеклу. Он стукнул сзади своим внедорожником, и тот сделал движение влево, к встречной полосе, пытаясь уйти от него. Внезапно все изменилось. Он резко ударил по тормозам. Дверца преследуемой машины распахнулась и прямо ему под колеса полетела девушка. Сондра. Тот, кто только что ускользал, пытаясь увезти объект своего нападения подальше с места происшествия, теперь просто выбросил свою жертву в открытую дверцу. Дмитрий выскочил из машины и кинулся к нелепо сжавшемуся на мокром асфальте телу. Левое колесо его машины нависало над Сондрой, почти соприкасаясь с ней. В том, что это была Сондра, он не сомневался. Черные смоляные волосы упругими, блестящими прядями накрыли лицо. Кровь уже пропитала белизну куртки.

— Сонька, что с тобой? Сонька, скажи, ты живая, Сонька…

Дмитрий присел перед девушкой на корточки, дотронулся до руки, открыл ее лицо, приподнял за плечи. Закрытые глаза были залиты кровью. Он отпрянул, отпустив ту, с которой только что надеялся поехать в кино. Безжизненное тело упало снова на асфальт, не издав не звука. Просто мягко плюхнулось в успевшую уже натечь кровь.

Эта страшная картина кровавого лица любимой девушки в темноте, в желтом свете фонаря, так отчетливо наплывала из прошлого, что Дима встал. Какой-то странный звук, то ли стон, то ли усмешка сорвался с губ. Он дотронулся до подбородка, потом опустил руки и вытер мокрые ладони о джинсы.

— Ну хватит уже, — сказал он сам себе.

— Что, Дмитрий, воскресла твоя Галатея?

Дмитрий вздрогнул. Он и не заметил, что сидел рядом с грязным алкашом. Тот нагло улыбался, щуря свои бесцветные, посоловевшие глаза. В руке у него была пластиковая бутылка пива. Седая, серая щетина обметала лицо, делая его похожим на снежного человека. Только сейчас парень почувствовал запах, исходящий от соседа по лавочке.

— Тебе что за дело. О чем ты?

— Плохо тебя мама воспитала. Со старшими на «ты» не говорят!

— Мама запрещала мне разговаривать с неизвестными, поэтому уравнения приходилось решать молча, — шаг вперед, к Сонькиному подъезду не давался, и чем дольше он находился тут, тем невозможнее он казался.

— Что, стресс? Так вот они и жили, спали врозь, а дети были, — продолжал свое старик. — Что не растерялся, хвалю, надо же было жениться, не сидеть же тебе в девках у трупа три года. Пусть всё как у всех. Да? Природа — мать. На вот, глотни пива, а то у тебя сердце такой радости не выдержит. И придется тебе на руку бежать ссать.

— На руку ссать? А зачем ссут на руку?

— Все замечательно, — невпопад шевельнулся старик и придвинулся к Дмитрию поближе. — Жизнь бьет ключом, иногда по голове. А пузырьки пива бьют в башку!

Дмитрий обернулся на трепача.

— Ценная информация — записываю.

— Открываю вторую бутылку пива. Будешь? На, первому дам хлебнуть. Бери, а то нещадно вылью себе в пасть, — дед дотронулся до рукава парня.

— Нещадно по отношению к бутылке? — нервные пальцы рассыпали новую сигарету на ботинки.

— Да нет же, ты не улавливаешь, по отношению к собственному организмусу. Эх, молодежь! Хорошо иметь умный желудок, разумную печень и мыслящую поджелудочную железу. А мои органы не мыслят, а только пытаются выжить.

Дмитрий уже не слушал, он сделал свой шаг и теперь поднимался по ступенькам подъезда Сондры.

— Ну вот и молодец, — пробормотал ему вслед старик.

 

Звонок в дверь почему-то не стал для меня неожиданностью. Петр рванулся к двери первым. Тут в коридоре лежали мешки со старыми вещами, с тем, что когда-то носила бабушка. Стопка старых детективов, перевязанная веревкой, которые мне и раньше всегда хотелось выбросить, тоже приютилась у выхода, печально покосившись от удара Петькиного ботинка. Я медленно ковыляла в коридор, когда увидела в раскрытую дверь его, моего Димку. Светлые волосы чуть волнились, пеплом спускаясь на глаза, голубизну которых не мог заглушить темный коридор. Он какой-то другой, — подумалось мне, но мысль потерялась, все еще не хотелось сосредотачиваться на анализе и разглядывании того, что существовало в реале, в сегодняшнем дне, в том моменте, который выхватил меня так внезапно.

— Митька! — воскликнула я.

«Хирург» отступил, давая парню войти.

— А Митька у нас кто? — пробормотал он. — Я что-то не помню в списке посещавших никаких Митек.

Я даже рассмеялась, настолько мне показалось это незначительным и мелочным. Смущенно провела рукой по своим волосам, едва едва начавшим напоминать о себе короткими всходами.

— А где бабушка? — меня поразил его первый вопрос, и молния параллели горестно саданула память. Бабушка и я — мы обе были брошенными и забытыми трупами, о которых никто не вспомнил в течение трех лет.

— Я слышала голос Насти у тебя дома. Это что? — сама не пойму, как задала этот вопрос. Но не смогла не спросить его первым. Не важно, что не приходил, но что делает Настя у него дома?

— Бабуля тут своим трупом всю квартиру провоняла, детка. Вы тут, видать, совсем отморозки, на людей плюете, как на асфальт. Хоть бы изредка апельсины носили, хоть бы шкурки от них, или зернышки. Может, вони было бы меньше.

Митька посмотрел на меня исподлобья. Нервно потеребил кончик носа. На пальце кольца не было. Хотя отметила я это механически.

Предчувствие чего-то ужасного и необратимого почему-то сжало мне сердце. Накануне я бросила трубку, когда поняла, что моя лучшая подруга, берет телефонную трубку и отвечает на звонки у Митьки дома. Но я не стала даже думать об этом, просто сразу прекратила думать вообще. Мозг не хотел. И вот теперь Митя молча теребил свой нос.

— Мы с Настей поженились, понимаешь. Мы ходили к тебе в больницу, она сказала, что любит меня.

— Хороший предлог, — прокомментировал «хирург». — А чего же перестали в больницу ходить? Иль она любить перестала?

— У нас сын — Игорек.

Наверное, я побледнела, потому что Димка сделал шаг ко мне и обнял. Трость моя упала, и я забыла обо всем, почувствовав его руки. Его глаза испуганно заглядывали прямо внутрь меня. Губы, такие мягкие, нежные, жадные, что-то продолжающие шептать, они были рядом, вот они, и я прижалась к ним. Прижалась и проникла в них как в источник своей жизни, чтобы хлебнуть немного счастья и воздуха, глотнуть жизни, вернуть ее, утонуть в ней.

И только теперь до меня дошло то, что сказал Митя. Я поняла, наконец, смысл его слов и значение того, что домашний телефон озвучивал голос моей подруги.

Поцелуй рассказал мне все. Это был чужой поцелуй. Это были чужие губы, чужой язык. Все изменилось. Все было по-другому, все было не так. Это был не мой Дмитрий. Мой Дмитрий никогда так не целовался. Это был какой-то торопыга, который каждым движением своего языка старался отделаться от меня, а не отдаться мне. Все эти механистические упражнения даже близко не напоминали те упоительные, балдежные и томительные мгновения, которые я провела, целуясь с тем Дмитрием, моим. Куда же он делся?

— Ты с ней целовался?

— С кем? — оторвался от меня он.

— С кем, с Настей.

— Во дает, — «хирург» не отрываясь смотрел мое шоу.

— Мы поженились.

— Ты что, с ней целовался?

— У нас сын, полтора года.

Теперь до меня дошло и это. Чужой, и не только чужой, но и чья-то собственность. Не только не мой, но и несвободный. Слова, повисшие в моем сознании ничего не значащими абстракциями, не имеющими никакого реального смысла, приобрели осязательную важность и конкретность.

— У него уже внуки ползают, пока ты копыта собирала свои по сусекам, — Петька буйствовал. — Очнись, девка.

— Ты с ней целовался… — снова повторила я, но уже тихо, без вопросительного знака, я сказала это, как приговор, как приговор самой себе. — Ты с ней целовался, — еще раз повторила я, как преступник, который все еще не верит зачитанному судьей вердикту, не верит, что решение вынесено, и ничего изменить нельзя.

— Но ведь три года прошло.

— Что? — моя трость валялась у меня под ногами, проблематично было поднять ее. Почему мне так захотелось поднять ее? Митя все еще обнимал меня.

— Три года прошло.

— Откуда я знаю, сколько и чего тут прошло! — я пыталась отстраниться от него, уперлась руками ему в грудь, но он все не отпускал меня. Я начала дрожать. Его живот прикасался к моему животу. Все плыло у меня перед глазами. Желание волнами поднималось и мягким теплом струилось по спинному мозгу. Внизу все переворачивалось, пульсировало. Я не могла справиться с силой ощущений, не могла даже противиться им, не могла набросить петлю контроля на вновь захлестывающую меня с головой волну страсти. Веки тяжелели, глаза закрывались, колени подгибались. — А у меня? — заплетающимся языком проговорила я.

— Что у тебя? — Митя чувствовал, что я висну на его руках, и все сильнее и сильнее прижимал меня к себе. Похоже, что он тоже перестал соображать, потому что стал медленно целовать меня в шею, в плечи, в щеки, все, что было доступно, открыто, или прикрыто моей майкой. Он провел рукой по моему ежику волос и улыбнулся.

— Ежик мой, — прошептал он мне на ухо, заодно дотронувшись губами до мочки. — Я люблю тебя, ежик, — и он опять дотронулся до моих губ. Теперь его поцелуй был более медленным и осторожным. Он делал это так, как будто никогда не делал этого раньше. Как будто перед ним была новая женщина.

Это вернуло мне сознание. Чужой. Время. Три года, — стукнуло у меня в мозгу. Он прожил тут жизнь, а я все еще та, идущая к нему на свидание, ждущая его и высматривающая его машину в темноте ночного шоссе. Я все еще та, которая собирается за него замуж, а он уже три года женат и растит сына. Но дело не в этом, не в том, что он чужой, а в том, что он не любит. Я совсем запуталась в своих внутренних монологах. С головой явно что-то происходило. Она не хотела ни думать, ни вспоминать, ни принимать действительность, ни понимать ее.

Он предал меня! Вот! Я нашла нужное слово. Он предал меня. Теперь он предает свою жену и сына, потом снова предаст меня. Кто предал раз, будет предавать постоянно. Коматозные мозги решили остановиться на этом варианте.

— У меня тоже три года прошло? — решительно я отстранила его и прислонилась к стене, ткнула трость кончиком ботинка.

Петр поднял мне ее.

— Я должен был ждать? Да?

— Ты должен был любить.

— Да ты-то не жила эти три года. Для тебя время остановилось. Ты лежала без сознания, ты не прожила, не прочувствовала, ты — девчонка, что ты поминаешь во взрослой жизни!

— Не кричи! — «хирург» и не думал оставить нас одних. Эта мысль сначала не возникла у меня в голове, нашей встрече с Митькой ничто не могло помешать. А теперь это было ни к чему.

— Я понимаю в любви! Понимаешь ты? Я понимаю в любви! — кричать у меня не получалось. Слезы комом стояли в горле.

— В какой? Детской? Взрослую жизнь пойми!

— Время относительно, это точно! Ты теперь моложе этого чувака на три года!

— Зачем? Если в ней нет любви, что там понимать, в твоей взрослой жизни? Что не приходить к любимой три года — нормально? Что труп лежит в квартире, в центре огромного дома, и никто даже не вспомнил о человеке — это нормально? — все стало путаться, но мне было все равно, как выглядит то, что я говорю, умно это, или глупо, важно, или нет. Я себя ассоциировала с бабушкой, а бабушку с собой. — Соседи, которые даже не заметили нашего отсутствия, да что ты сам понимаешь в жизни? Что ты спарился с моей подружкой и думаешь, стал взрослым? Ребенка родил! Да ты даже не знаешь, что я ждала тебя тогда беременной! И где мой теперь ребенок, где твой теперь ребенок, да что теперь говорить, уходи… Иди, займись своей взрослой жизнью и взрослой любовью. А мне и та, моя, детская нравилась. Нравится, — поправилась я.

— Да что ты понимаешь в любви?

— То, что предательство и любовь — несовместимы.

— Послушай, вот ты вернулась, давай не будем усложнять. Я тоже думал, что забыл, но все вернулось, я никуда не уйду от тебя. Я не хочу отсюда уходить. Все же хорошо. Ты жива, и я рядом. И мы больше не расстанемся никогда.

— А ты разве со мной?

— Прекрати же ты. Вернись в реал!

— В какой? Я вернулась, только тебя нет.

— Ну еще бы! Спящая красавица ищет прошлый век!

— К чему ты мне это говоришь? Я много пропустила. Я не виновата, что все так вышло. Ты что, хочешь, чтобы я оправдывалась в том, что меня сбила машина? Я тебя ждала! Я ждала тебя там, где ты сказал! Я пришла к тебе на свидание, и… Может, это ты меня сбил? Может, уже тогда ты хотел поменять меня на Настьку. Машина ехала прямо на меня! Он нарочно, он специально ехал на меня. Это не было несчастный случай!

— Да успокойся же ты! Никто тебя ни в чем не обвиняет!

Кровь бросилась мне в голову. Горечь, обида, ревность, любовь, — все смешалось в огненный коктейль ощущений и чувств.

— Я тебя обвиняю!!!! — выкрикнула я в полный голос. Я орала что было сил, орала как резанная. Может быть, я хотела заглушить боль, но не могла. Было невозможно дифференцировать, разделить и понять, что доставляет эффект непереносимости переживаний — тело, едва меня слушающееся после трех лет смерти, или душа, враз потерявшее все, чем жила раньше. — Я обвиняю тебя!!!!!!!

— В чем?

— В том, что я еще жива!

Дима взмахнул рукой. Петр озабоченно посмотрел на него.

— Что ты хочешь? — глухо прозвучал голос.

— Ничего, уже ничего! Уходи!

— Мы все поменяем. Я уйду, я буду с тобой. Теперь все будет хорошо! Ты не представляешь, как у нас все будет хорошо!

— Нас уже нет. Ты не мой.

— Разумеется твой.

— На сколько? На час? На день? На три года?

— Да пойми ты, врачи сказали, что ты безнадежна. Что я должен был делать?

— Ждать! Пока я дышала — ждать.

— Детский сад!

— Я похожа на твоего сына?

— Что?

— Он тоже тебя ждет.

— Да при чем здесь он?

— Тебе правильно врачи сказали, я — безнадежна.

— Что ты говоришь?

— То, что я не буду отнимать у ребенка отца. Ты уходи, уходи… Иди уже…

— У тебя крыша едет, — он сделал шаг ко мне и схватил меня за руку.

— Я буду кричать. Уходи.

Я медленно, прихрамывая, поплелась в большую комнату. Почему-то только тут я вспомнила бабушку и поняла… нет… не так… я физически почувствовала, что осталась одна.

— Да она вообще еще в себя не пришла. Ты иди, правда, парень, ей еще лечиться надо. Долго.

Я слышала, как хлопнула дверь, но не оглянулась. Мой мир рухнул, а я не могла его удержать.

ГЛАВА 7

— Бог с вами, Алик Витальевич! Какой суд! Это я на вас в суд подам! Когда я очнулась, в реанимации не было никого! Вообще никого! Или как называется у вас то отделение, где нет даже тапочек!

— Послушайте, я вызову необходимые органы, но больницу вы не покинете. Вы разбили дорогостоящую аппаратуру. Кто должен возмещать ущерб?

— А почему я? Да откуда у меня деньги? С чего вы взяли, что я могу оплатить вам эту вашу чертову, как вы говорите, медицинскую технику?!

Дна стояла в кабинете главного врача. Отец ждал ее у больницы, и она никак не могла вырваться из этого хренового заведения.

— Да хватит вам придуриваться. Нам все равно, сколько у вас денег! У нас лимит средств. Мы не частная клиника. И не можем себе позволить буйных пациентов. Если вы невменяемая, то, хорошо, я могу вас тоже направить в соответствующее учреждение.

— Да у вас что, много отличий? Назовите два!

— Девушка, перестаньте хамить! Мы вас лечили, где чувство благодарности за спасенную жизнь?

— Так ваша долговая расписка — это физическое выражение благодарности?

— Это не долговая расписка, а акт, подтверждающий письменно, что вы будете выплачивать причиненный ущерб.

Дна подскочила к столу и схватила бумажку. Бегло глянула, даже не прочитав, снова кинула ее на стол. Сделав вираж, она приземлилась на соседнем столе. Вернее, пристолилась.

— Алик Витальевич, я не могу без отца подписать.

— Вы совершеннолетняя, подписывайте.

— Пустите отца, я не подпишу без него ничего.

— Хорошо. Вот два экземпляра. Возьмите один и спуститесь к отцу.

Дна сбежала по лестнице, в ужасе оглядываясь, не преследует ли ее главврач. Паранойя уже, подумала она и выскочила из главного входа.

Отец сидел в машине. Черный феррари выглядел в черной московской осени, по меньшей мере, нелепо.

— Ну, наконец-то! Сколько можно ждать! — он повернул ключ в зажигании.

— Па, они не отпускают меня!

— Не мели чепухи, садись! — дверца поползла вверх.

— Па, ты что, все машины сюда привез?

— А на чем я должен был тут ездить?

— Короче, па, они не отпускают меня.

— Ну, в чем дело? Ты что, опять за старое взялась? Сорвалась?

— Да нет, ты что, я все, я ничего, ну вообще ничего, ни дури, ни алкоголя, ничего!

Он вылез из машины и в недоумении уставился на дочь.

— Па, я им оборудование разбила. Случайно. Когда очнулась, тут коматозница лежала рядом. Представляешь, па, 3 года в коме лежала, я ее в себя привела, а они мне счет выставили.

— Ну? — отец сдвинул брови.

— Вот. — Дна протянула ему акт. — Вот тут список аппаратуры и общая сумма ущерба.

— И что они хотят?

— Не выпускать меня отсюда. В психушку грозят, иль в камеру.

Он молча вытащил ручку и подписал.

— Давай быстрее, я тебя жду.

Дна взбежала по лестнице так быстро, как будто несколько дней назад она не валялась тут без сознания. Кабинет был пуст.

— Главврач отбыл в мир иной, — тихо проговорила Дна и подошла к столу.

Тут было полно бумаг, списки с пометками, таблицы и чертежи. Даже какие-то диаграммы.

Она взяла пачку бумаг и стала внимательно их читать. В этот момент в коридоре послышались шаги. Ни минуты не раздумывая, девушка засунула всё под свитер. Одной рукой прижала их поверх, в другую она вязла подписанный отцом акт.

— Ну что, милочка, что вы решили? Остаетесь и ждете милицию, или уходите и возвращаете нам утраченное, пусть постепенно, но выплачивать придется.

— Вот, я все подписала, — Дна бросила на стол свой листок.

— Отлично, деточка, отлично, — Алик Витальевич потер руки. — Я всегда думал, что выживают разумные. Вот вам копия, чтобы вы знали, какие именно приборы вы испортили. Но лучше отдать деньгами.

Он протянул ей с другого стола второй экземпляр и только тут внимательно посмотрел на нее.

— А почему вы держитесь за живот? Что-то случилось?

— Да нет, что вы, Алик Витальевич, все отлично! До свиданья.

Ариадна вылетела из кабинета как кот, увидевший приближающуюся собаку.

— Днуха, куда так бежишь? — на лестнице ей попался Петя.

— «Хирург», звони, я убегаю.

— Что, выпотрошили тебя врачи?

— Ограбили, сволочи, но я еще вернусь!

— Ха-ха, думаешь, снова сюда попадешь?

— Сдурел что ль? Да я на тех подонков ментов натравлю. Отец приехал. Он им денег даст, и будет полный окей.

— Я думал, ты сама будешь на них охотиться. Лицензию на отстрел получишь, а что, почему не разрешают убивать бандитов? Сразу, на месте.

— Потому, что место найти не могут.

— Какое место?

— Ну то, на котором убивать надо. Лобное.

— Лобковое лучше, — хихикнул медбрат.

— Учись дальше, брат, возьму тебя личным телохранителем. Если выучишь название других мест.

— Это к вопросу о лобке? А чего ты за живот держишься? Болит?

— Сама не знаю. Может, и нет. Все, пока, я тебе позже позвоню. Коматознице привет. Я вам позвоню.

Дна бросилась к выходу.

ГЛАВА 8

Александр нетерпеливо давил на звонок. Домофон он проскочил с соседкой. Настя открыла ему вся зареванная.

— Ты чего такая? — в глубине комнаты орал ребенок. — Ты хоть покорми его, чего он орет у тебя? А где Димка? Я у тебя переночую. Влом в Выхино тащиться.

— Сондра вернулась, — Настя уставилась на него расширенными, ничего не видящими глазами.

— Ну и чего ты такая? Лучше салатик мне забацай. Я столько дерьма там перелопатил. Все руки в мышином помете. Жрать охота.

Боксер деловито прошел на кухню.

— Вот помидорчиков, огурчиков самое то.

Он открыл кран и стал мыть сначала руки, потом овощи.

— Димка к ней пошел. К девке своей. Мальчик молодость вспомнил.

— Мальчик, или девочка, какая в жопу разница… говнорезочное кольцо у всех одинаково устроено, — он взял темного дерева доску и стал ловко кромсать огурцы. — Хотя тема концептуальная, конечно.

Настя опустилась на стул и всхлипнула.

— Да что ты в самом деле. Вернулась, не вернулась. Вы женаты, штамп в паспорте есть, ребенок вон бегает. Да уйми ты его, сколько можно слушать этот рев. Сейчас вернется твой Димка. Куда ему деться! Родители его вам квартиру уступили, — хитро подмигнул он сестре. — Вторую вряд ли дадут.

— Дядька им дачу свою подарил, — Настя всхлипнула.

— Кукурузник этот? В смысле чипсник… Ерунда. Вот и пусть они сами и морочатся. А то мне надоели эти дурацкие звонки из правления об оплате за электричество.

Сестра все еще сидела и плакала.

— Ну хватит. Да голимая эта твоя Сондра. Ты представь, что там после комы с ней. Что там с головой у нее после трехлетней комы. Жесть… Ну, сама подумай. Ей уже не восстановиться. Вы три года живете. И хватит вставлять. Проехали. Поезд ушел. Похоже, Игорь заснул у тебя. Посмотри, сходи.

Голубой халатик послушно зашуршал в комнату.

— Прошлое не возвращается, — громко крикнул ей вслед Александр. — Вы уже срослись как ветки, — он рассмеялся, по-хозяйски открыл ящик стола и достал оливковое масло.

— Да не ори ты, он спит.

В дверь позвонили.

— Ну вот видишь, и муж пожаловал. А ты говорила.

Шелковый халатик блеснул в глубине коридора. Быстро щелкнул замок.

На пороге появился Максим.

— Это ты, — разочарованно бросила Настя.

— Послушай, Насть, привет, Саш, — кивнул он орудующему на кухне боксеру. — Дай мне на компе немного поработать. У меня жесткий диск на старом полетел. А новый вирус схватил.

— А что там у тебя? — выглянул в коридор Александр.

— Да, *****-муха, какая-то сволочь атаковала мой комп.

— А Касперский что ж?

— А он пишет такую хрень — Сетевая атака Intrusion.Win.LSASS/exploit с адреса 10.21.202.111 успешно отражена, да видать ни хера ее так и не отразил…

— Это тебе червя прислали…

— Очень похоже, что кто-то из сети, к которой я подключен. А ты чего такая? — Максим заметил красные глаза Насти.

— Да мы тут салатик режем. Три помидора, два огурца, и явно до хера майонеза…

Настя отвернулась.

— Что с ней?

— Понимаешь, друг, мы обсуждали разницу между мальчиком и девочкой, — Александр уселся на табуретку. — Садись, салат будешь?

— Софистика все это.

— Вот ты, коллега, я думаю, ты бы не стал сношаться с мужчиной, несмотря на софистику?

— **ле сношаться-то, — здесь вопрос чисто биологический — устройство сфинктера и у самцов и у самок хомо сапиенс совершенно одинаковое…

Девушка вошла в кухню с пучком укропа.

— Сбегала на огород? Шустро, — брат взял укроп и ловко стал крошить его на доске. — Плагиат, Максик, своей концепции не родилось?

— Да на фик концепция? Это вопрос не теоретической биологии, а практической… Разницы никакой…

— Уверяю вас, коллега, разница все же есть. Почему-то подумал о старине Альберте.

— Про Эйнштейна?

Настя разложила салат по тарелкам, поставила их на стол. Она молча смотрела в окно, туда, где под окном стояла машина Дмитрия. Он не загнал ее в гараж. Значит, сам Дмитрий был все еще у Сондры.

— Что? Димки нет, отсутствует. Хватит тебе. Садись, поешь.

Александр с удовольствием положил ложку салата в рот, откусив огромный ломоть черного хлеба.

Новый звонок в дверь заставил всех снова вздрогнуть. Настя рывком кинулась открывать дверь, на ходу уронив ножик и свою тарелку с салатом.

— Спокойнее, так нельзя.

— Митьке трупные мышки не нужны? — хохоток мог принадлежать только Кириллу. В белых штанах, несмотря на позднюю осень, он без всяких церемоний ввалился в кухню.

— Я смотрю, вся компания в сборе! — не спрашивая, он уселся за стол и потянулся к чистой тарелке. — Вы как ждали меня. Голодный, как волк. А Митька где?

Настя нахмурилась. Она молча, не произнося ни слова, стала собирать щеткой рассыпавшийся салат и осколки своей тарелки с пола.

— Макс, мы правильно поняли с Настькой, тебе не важно, кого трахать… мужчину, или женщину. Хорошо, ты нас убедил.

Максим встал.

— Что такое? Наши ряды жидеют?

— Русеют. Ладно, я в другой раз зайду. Тяжело с тобой, Саш, как мы с тобой вместе проучились, до сих пор удивляюсь.

— А кому сейчас легко? Да ладно, меня тоже такой адрес червем награждал.

— Такой же адрес? Интересно… — Макс снова сел. — Он, **ка, все время меняется. Разные айпишки у него все время.

— А ты его проверял? Я админам позвонил, они пробили адрес, написали уведомительное письмо и все, а то каждый день, я задолбался просто.

— Нет, не проверял. Но название червя одно и то же, хотя Касперский все время разные айпишники выдает.

— Макс, с червем Касперский нихера не сделает. Вирус заражает всех, — Кира уже уминал салатик за обе щеки. — А хлеб у вас есть? Колбаски бы нарезали, а то что, как коровы, трава одна. Кролики.

— Может, тебе еще и водочки? А что за трупные мышки? — Александр повернулся к холодильнику и достал колбасу. Из морозилки показалась початая бутылка водки.

— Да, я тут фирму одну обслуживал. Так они все обновили. У меня полный багажник трупных мышек. Возьми пяточек, а? Рука не поднимается выбрасывать. Вспоминая свое голодное детство.

— А твоя фирма как?

— Да нормально все будет… — хозяин мышей жевал. — Если некоторые не повтыкают палки себе же в колеса.

— Если некоторые не повтыкают палки себе же в колеса — это как? — подмигнул Александр.

— Да долбоебы потому что, извини за литературное высказывание, Насть.

— Не понял я чего-то…

— Ну когда деньги у дурака в руках, что он с ними делает?

— Ничего, — улыбнулся Александр.

— Вот, вот, а то и еще хуже — впиндюривает их куда попало.

— Так у вас уже и деньги есть?

— Я утомилась на вашем празднике жизни, — Настя подошла к холодильнику и толкнула брат в бок. — Я уже тоже хочу на работы ходить, чай там вкусный пить, ругаться с начальницей, сплетничать с подружками… ходить хавать салат в люди…

— Погоди, — Максим протянул грязную тарелку девушке. — Кир, а как же с ним бороться?

— Эх, ребята. Все проще, чем кажется. Это одна из программок винды, которая ответственна за соединение по сети, да и вообще за работу эксплорера.

— А червь там селится.

— Это лечится апдейтом винды. Там вообще море всякой фиготы любит селиться.

Колбаса и водка исчезали без тостов и предисловий.

— Ага. А симптомы? Постоянная перезагрузка компа? Ээээ, — Макс щелкнул по кнопке зеленого чайника. —

— Вообще, Макс, ты чем на занятиях занимался? Удивляюсь я тебе. Не, ну надо же разбираться, когда стоит остановиться. Короче, ребята, я вам мышек отсыпал, там в коридоре горка на полу. Спасибо за салат. Водка тоже ничего. А Митька где? У меня для него есть новая математическая модель — экспоненциальный триггер, регистрирует приращение входных переменных в соответствии с экспоненциальной зависимостью от времени.

— Как мне надоела ваша болтовня про плавающие запятые, упорядоченные пары и мантиссы! Хватит! От меня муж ушел, а вы тут жрете, как в ресторане.

Настя хотел встать, но брат удержал ее за плечо.

— Ты мне анекдот напомнила. Знаешь, про вежливую жену, которая делала мужу минет и брала его член в рот вилкой.

Ребята рассмеялись, Настя дернула плечом.

— Да вы все такие воспитанные. Воспитание — что, по-вашему? Вежливое равнодушие?

— А что ты хочешь? Чтобы мы все пошли и привязали Митьку наручниками к этой батареи?

— А что случилось-то? — Кирилл уставился на девушку.

— Насть, ты лучше посмотри, что я нашел в одном старом комоде. Было спрятано под крышкой.

— А сам комод где?

— Рассыпался, как мумия Тутанхамона.

Александр вышел в коридор. Там на полке перед зеркалом он бросил свою сумку.

— Смотри, — листок скользнул по столу и упал к Насте на колени.

Женщина даже не взглянула. Она переложила бумагу на подоконник и встала. Собрав все тарелки, подошла к раковине.

— Да хватит тебе переживать. Никуда он не денется. Некуда просто, — Александр взял лист с окна.

— Не скажи, — протянул Макс. — В таких вещах последнего слова не бывает.

— Кто будет кофе со мной? — голубой шелк снова разошелся в разные стороны, — она крутанулась на каблучке голубого шлепанца. Пушистая оторочка халата и тапочек ожила и зашевелилась.

— Кофеем побаловаться, это можно, хотя лучше водки, — бумага снова оказалась в руках боксера.

— Да, водка вещь, а что еще есть?

— Хватит о спирте… мне и так плохо, — Кирилл подхватил свою чашку с кофе. — Вчера с ребятами посидели. Начали с саке, потом джин-тоник, давно в холодильнике валялся, а потом водка, дальше не помню…

— Ну ладно, покажи, что там у тебя.

Макс взял полотенце со спинки стула и старательно и аккуратно протер стол. Чувствовалась занудная тщательность компьютерщика.

Желтый кусок занял свое место на столе. Максим с интересом притянул его к себе.

— И ты говоришь, что нашел это в старом комоде?

— Да, спрятанным под столешницей.

— А комоду сколько?

— Откуда я знаю. Насть, а чей комод этот был?

В глубине квартиры снова заплакал ребенок. Настя вышла из кухни.

Максим вертел листок, рассматривая с разных сторон.

— Буквы, вроде, русские, но понять ничего нельзя. Что-то древнее. Старорусский текст. Послушай, а ведь это карта клада, не иначе. Сам будешь этим заниматься, или мне отдашь?

— Вот! Вам только в игрушки играть! Чем отличаются ваши компы от карты древних сокровищ? Давайте! Поговорите теперь о поисках золота партии, масонах, евреях. Играть, так играть! — женщина крикнула это из комнаты. — Вирт один!

— Да ладно тебе, сестренка, какие масоны. История их подворачивается под ноль. История… Не всем же деньги считать. Кто — то должен и логарифмы подсчитывать.

— Послушай, я серьезно спрашиваю. У нас тут клуб есть кладоискателей. Я даже ходил с металлоискателем. Могу помочь. Железяки поискать.

— Прежде чем ходить с металлоискателем, нужно знать, где ходить. Карту расшифровать надо, — Кирилл тоже отодвинул свой кофе. — Тут черти что накручено.

— Да, без специалиста нам тут не расколбасить. А что, ребята, найдем мы клад, что делать будем?

— Как романтично! При чем здесь логарифмы! Хоть бы раз посмотрели реальности прямо в глаза!

— А мужчины вообще очень стеснительны, — хихикнул Кирилл. — Застенчивы по своей природе. Например, когда они ссут на улице, они всегда отворачиваются к стене.

— Они? А себя к ним ты не относишь?

— Ладно, пойду спать.

— Сестренка, тебе не в налоговой, тебе надо киллером подрядиться. А то — салатики на людях… А так сразу и удовольствие, и деньги, и развлечение… Три в одном! — брат рассмеялся, сестра фыркнула на него. — Ты сидишь с ребенком, и сиди себе. Вернешься в налоговую — тоже хорошо. Работа не пыльная, сиди себе, гайки закручивай. Так дай и другим просто спокойно пожить. Иль надо обязательно гнобить человека чем-то?

— Я вот смотрю на наших, почти все после свадьбы разошлись… может, ну его на фик, жениться… а?

— Да… не в свадьбе дело… Когда пары сталкиваются с проблемами… думают, что штамп в паспорте спасет…

— Согласен…

— Идиот! А ты бы хотел, чтобы я слесарем пошла?

— Да какой из тебя слесарь… маляр ты, потолки будешь красить, — ребята дружно рассмеялись.

— Хватит уже истерить, а? Ты здесь прописана. Квартира, считай, твоя. И Дмитрий придет.

— Ты что не видишь, он остался у нее.

— Со злой бабкой? Ты что, забыла какая у нее бабка? С такой мегерой даже Ромео не смог бы. А и остался. С кем не бывает.

Настя всхлипнула и вышла из кухни.

— Я вот заметил, — Макс встал и потянулся к холодильнику. — Что мне теперь Ольга и минет реже стала делать… а что будет после свадьбы? Вот и думай…

— Это в порядке вещей… секс становится обыденностью… Зато нашел свою половинку.

— Ага, моя половинка… я это чувствую… половинка жопы. В попу до сих пор не дает. Я как-то в душе случайно промазал… **ли, пьяный был, так в ее очко заехал. Теперь у нее комплекс, она боится…

— Мда уж, изнасиловал ребенка… что уж теперь… терпи… блин… Может, тебе мальчика взять? Мы как раз с этого начали.

— Какой ребенок, она старше меня…

Настя вернулась в кухню в длинном платье. Сиреневое шелковое кружево мало что закрывало, но лишь создавало таинственную притягивающую ауру полуобнаженного тела. Волосы, собранные в пучок на затылке, были заколоты длинной шпилькой, сверкающий кончик которой искрился над макушкой. Голые руки были в браслетах, на шее искрились побрякушки.

— Вась, а ты до меня за кем ухаживал? Да, блин, в деревне за скотиной, — Александр рассмеялся и стал стягивать свой рваный свитер. — Новости с орбиты: только что пакистанский спутник пересек границу с Афганистаном. Дальше рабочие *******сь его тащить… — ему удалось стянуть с себя серую рванину и он кинул им в сестру. — Ничего, что я голый?

— Настен, ты что думаешь, что Димка возбудится от нового платья?

— Думать вредно, — продолжал хохотать боксер. — Этот процесс портит кожу лица.

— А вдруг они думают не лицом?

— Чой-та волосом паленым пахнет, сестра, перестань думать.

— Алкаши.

— Я тут пролоббировал возможность распития водки каждый день, но только за ужином.

— Это и есть алкоголизм.

— Не, исключительно для снятия напряжения…

— Холмс, как вы думаете, почему страшное фиолетовое лицо, которое плавает по воздуху в нашей гостиной, корчит мне такие страшные рожи? — Я думаю, Ватсон, оно сердится, потому что это был МОЙ кокаин.

— Все, хватит, выметайтесь отсюда. Я пойду к Сондре и сама с ней поговорю.

— А ребенок? Ты с нами его оставишь?

— С собой возьму.

— Ну ладно, ладно, я-то не могу до Выхина доехать, сестричка. Но если ты решила развестись, то в любой момент родительская квартира ждет тебя… вместе со мной.

— Выметайтесь. Ничего не можете, ни заработать, ни… — она не договорила и бросилась к окну.

— Кто много зарабатывает, тот много и пьет.

— У алкашей рамки сдвинуты. Если ты думаешь? что двадцать штук в месяц это много, то ошибаешься.

— Больше.

— Да уж, полгода назад зарабатывал тридцать, потом забухал, загулял и начала зарабатывать сто? Не смеши меня, Макс, я очень хорошо знаю, откуда берутся деньги. Если ты не полез в нелегал, то подобную лапшу расскажи своим блондинистым соскам.

— Во, видал какие круги пошли? Сейчас наша Настя по сусекам своей черепной коробки что-нибудь умное наскребет.

— Выметайтесь, Дмитрий идет. Вы нам не нужны.

— Ребята, я знаю, где нам историка найти. Раз Митька вернулся, то там свободно.

— Ладно, Саш, завтра будем клад искать, завтра.

— Я тебе звякну.

— Да, Шурик, держи меня в курсе.

— Приключения Шурика и его команды.

— Дурак, это про Буратино…

— Не важно, Шурка — тоже Буратино…

— Я тебе сейчас по носу….

Все затолкались к выходу. Дверь за ними только закрылась, как щелкнул замок. На пороге в этот раз стоял Дмитрий. Он медлил. Шаг внутрь, он посмотрел в кухню, поморщился. На стол облокотился Александр. Под ногами валялись компьютерные мышки.

— Что, домой устал приходить? Или выгнали? Машину в гараж загони.

— Домой? А ты разве ждала? Сегодня что, новый год? Или ты корону забыла примерить? Ради чего парад? Брата встречаешь?

— Ты сам так решил! Я тебя в загс не тащила.

— Да сам, но теперь все изменилось.

— Так ты зачем пришел?

— Я ухожу.

— Для этого не возвращаются. Куда ты уходишь? К ней?

— Какое твое дело? Или ты ревнуешь?

— Так тебя бабка выгнала? Куда же вы теперь пойдете?

— Бабка ее умерла.

— Бедняжка!

— Не смей так говорить! Ты три года не вспомнила, что у тебя была подруга в больнице.

— Я не врубаюсь, ты это мне говоришь?

— Себе! Как такое могло произойти? Почему мы к ней не ходили?

— Зачем? Она умерла в тот момент, как оказалась под колесами. Что мы могли для нее сделать? Сам подумай. Там были врачи.

— Она не умерла. Она вернулась.

— Да ладно тебе, Дим, куда она вернулась! Ты сам отдаешь себе отчет в том, в каком состоянии ее мозг? Три года в коме. Говорят — процессы необратимы. Там уже провалы в памяти, провалы, короче, нет больше нашей Сондры.

— Нет, и нет, — вмешался брат.

— Она есть, она живая, я ее только что видел.

— Ну видел, посмотрел? Забудь. У тебя ребенок, жена.

— Но кто-то ее сбил? Кто хотел ее убить?

— Какое твое дело? Главное, что с тебя тогда сняли обвинение! Сам мог загреметь. Скажи спасибо, что тебе сестра алиби дала!

— Это неважно, никто меня и не подозревал. Я ее отнял у бандита.

— Да помню я эту историю. Ну догнал ты этого, ну и что? Все это было недоказуемо. Ты, может, сам уехал, чтобы скрыть наезд. И вообще, чего ты завелся. Это была случайность. Ну пьяный ехал, наехал, протрезвел, подхватил, хотел отвезти в лес. Да сплошь и рядом такое происходит.

— Она мне сейчас сказала, что он ехал прямо на нее. Ничего случайного. Он ехал направленно.

— Ехал, не ехал, какая теперь разница? Она уже не человек. Это даже непосвященному ясно.

— Что ж, и теперь ее бросить? В больнице бросили, и теперь?

— Что же ты ушел оттуда? Или приняли плохо? Иль слюни пиджак залили, и ты мне его стирать принес вместе с детскими ползунками?! — Настя теряла самообладание. Она сложила руки на груди, браслеты звякнули друг о друга. — Иди, карауль теперь ее. Горшок ей выноси, попу подтирай. А за сыном пусть дура нелюбимая и брошенная смотрит и кормит.

— А что, одна в пустой квартире, самое то. Для постижения смысла жизни.

— Я не успокоюсь, пока не найду, кто это сделал!

— Ну я ее убила. Я! Дальше что? Ты что, убьешь меня теперь? Если я любила тебя до смерти, все что хочешь готова была сделать ради тебя. Только не уходи.

— Да куда он уйдет? К сумасшедшей?

— Может, хватит? Я сам решу, что мне делать.

— А мы с Игорем уже не в счет?

— Не болтай ерунды.

— А чего пришел-то тогда? Ты чего у нее не остался-то? Может, Сонька не пустила тебя, потому что ты женат на мне? Так какие проблемы! Я не уйду! И даже не мечтайте. Я была на ее месте. Пусть она теперь попробует отбить тебя у меня. Я не отдам тебя!

— Да ты совсем чокнулась.

— Кто из нас чокнулся? Если ты любил ее, почему же спишь со мной? Если ты любишь меня, то какого черта бегаешь к больной девке? Что тебе у нее медом намазали? А может, мне аренду за тебя брать?

— Я все сказал.

— Что ты сказал? Что ты что?! Я ничего не поняла. Повтори для меня.

— Твои проблемы.

— Мои, разумеется, мои. Сама выбирала, не ты, сама рожала, не ты, сама любила, не ты.

— Ну хватит уже базарить, а, Насть, слушать вас стыдно, — Александр встал. — Я у вас переночую. Ехать уже не смогу.

— Да, я тоже виноват. Но я думал, что… я поверил врачам, что безнадежно ждать.

— Не ждать безнадежно, а ты безнадежен. Мальчик. А я-то дура, думала, что раз ты мой, значит мой. И Сонька дура, думала, раз любишь, не женишься на другой.

— Не об этом сейчас речь. Я хочу узнать, кто ее сбил.

— Я! Я ее сбила. Дальше что?

— Дура, успокойся, потом поговорим.

Дмитрий развернулся, взял куртку и хлопнул дверью. Настя рванулась за ним вслед, но брат схватил ее за руку. Она метнулась к окну.

— Уехал. На машине.

— Ну раз уехал, значит не к ней.